Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты




Главная страница сайта

Валерий Гаевский
(Симферополь)




Бабочки и нетопытри - часть 1

Бабочки и нетопытри - часть 2

Бабочки и нетопыри
новелла
часть 1

***
Они все помешаны на свете. Конечно, это их великая причуда... или пристрастие... Нет, я знаю, что одно от другого далеко не ушло, поэтому, если бы я подобрал с десяток разных определений, я бы все равно увидел их на расстоянии такой абстрактной болезненности, которая (вздумалось бы мне только применить ее к себе!) в ту же минуту принесла бы мне пальму первенства среди всех недоразумений мира сего, а заодно объяснила мне, что добровольное взаимоуважаемое умопомрачение – единственное, что может нас уравнять и по-настоящему сблизить...
Они любят свет. Безотчетно. Безбоязненно. Помню, кто-то из остроумных пещерных "висельников" заметил, что любовь к свету равносильна по своей значимости любви к смерти. Я думаю, столь сильное заявление высоко поднимает планку философской мысли всей нашей касты, приобщая ее к практикуму величайших мировых школ. Но, если в процессах всего мирового изощренный нетопыриный ум способен был разглядеть хотя бы намек на самодостаточность, то оказывается, что и впрямь существование таких парадоксальных истин, вроде любви  к смерти, не нуждается ни в судьях, ни в защитниках, и что осуждение или неприятие одних принципов другими есть всего лишь некоторый весьма иллюзорный развлекательный жанр... И тогда надо отметить, что все мы (и не мы), без исключения, занимаемся этим жанром, досадуя на склонности чужаков или же приветствуя их, при свете или же без света... И делать что-нибудь другое никто из нас (и не из нас) не в состоянии...
Все-таки они любят свет, все-таки они... (или нет, – мы!), нет, все-таки они – уроды...

***
Вы спросите, как ее еще могли называть после всех этих похождений и выходок? Маньячка. Как же еще! Сегодня Офелия пошла на крайнюю меру – она заперла свою сестру в ее же комнате наверху.
– Орлет, поверь, это самое лучшее, что я могу сделать для тебя на ближайшие сутки как старшая сестра. Угонять мотоциклы по ночам, разбивать витрины в магазинах наших кредиторов и шляться по дискотекам в компании этого твоего мамонтобоя Дастина – занятие, по-моему, убийственное. Ты прости, дорогая, но и веревочную лестницу я сегодня лично отстригла за твоим подоконником. Прыгать не советую – там футов десять, а внизу бетонные клумбы... Отдыхай, любимая, утром я принесу тебе чашечку капуччино. Все остальное у тебя в комнате, даже ночной горшок... И кстати, Орлет, я положила на телефонный столик новый роман Мартина Брауна, он очень занимательный... Я знаю, ты давно ничего не читала. Но заметь, тебе следует лишь немного поскучать в одиночестве, да и помедитировать. Орлет?..
– Да, Офелия, я здесь.
– Чем ты собираешься заняться?
– После всего, что ты мне наговорила, я, конечно, займусь нанесением татуировки на бедра. Дастин подарил мне для этого классную машинку. Восемь цветов...
– Орлет?!
– Да, Офелия!
– Ты так презираешь свое юное привлекательное тело?
– Вот именно, что настолько не презираю, – отвечает с мнимой гордостью. Она скребется в дверь, прислоняясь к ней ладонями и щекой...
– Орлет, – голос Офелии с "той стороны", – прости, прости... и потом, кто из нас писаная красавица?
– Ты, Офелия.
 – Нет, Орлет, – ты, ты! Я так мало вижу тебя... Я так мало успеваю тебе сообщить... Ты где-то носишься все время, а я...
 – А ты ходишь на свою чертову службу, где все шушукаются у тебя за спиной... А меня любит Дастин. Да, он, как ты выражаешься, – настоящий мамонтобой, сорви-голова, но он... он и пальцем меня не трогает. А тебя лапает твой дурацкий шеф... Ты же сама мне плакалась, дура!
 – Орлет?..
 – Да, Офелия.
 – Почему ты так жестока?
 – А почему ты стала любить разговаривать со мной через дверь?
 – Разве... разве я когда-нибудь это любила?! Ну, хочешь, я зайду, и мы... мы запремся вместе, так, словно нас обеих закрыла мама. Хочешь?  
 – И мы с тобой обе наказаны?..
 – Да, Орлет, обе – ты и я. Как в детстве. Хочешь?
 – Нет, Офелия, не хочу.
 – Почему?
 – Потому, что мамы давно нет. Потому, что я не спорю с твоими преимуществами. Потому, что ты нашла в себе силы сделаться такой, какая ты теперь – смирившаяся и нравоучительная... Оставь меня, пожалуйста, и иди к черту! Я буду слушать музыку, лежа голой на полу. Дастин рассказывает, что это может получаться круче любого секса.
 – Он учит тебя таким штукам, Орлет?
 – Он ничему не учит. Он живет, – понимаешь ты эту разницу, сестрица? Закрыла меня, вот и проваливай теперь!
 – Орлет, – Офелия скребется последние секунды. – У меня никого никогда не будет лучше, чем ты. Исправляйся. Я еще подожду тебя...
 – Катись... И не забудь про обещание: чашку капуччино утром...

***
Бабочку звали Медведица. Знатоки и ценители прибавляли к этому имени еще одно: Госпожа. Очевидно, они знали, за что. Бабочка этого не знала.
Сегодня на рассвете Ползунья подарила ей жизнь. Ползунья обитала на диком малиннике, росшем под развалинами крепостной стены очень древнего города. Ползунья Медведицы Госпожи была очень медлительна, сварлива и жадна. Правда, в один прекрасный день все ее скверные качества прекратились разом и уступили место совершенной противоположности: Ползунья ушла из мира и принялась трудиться, беззаветно растрачивая всю накопленную ею энергию. Она знала, что делает это ради Великой Любви и еще непознанной, но так сильно предчувствуемой Свободы. В ее теле в это время стали уживаться два существа, одно их которых (она сама!) все заметнее слабело, теряло привычные ощущения и как-то нежно и податливо окуналось в беспамятство, а другое – сильное, властное и стремительное в обладании своих собственных сил – укреплялось, беспощадно отбирая плоть и дыхание и всю высоту их взаимного созвучия...
Вскоре ощущение созвучия пропало, и Ползунья поняла, что полностью заключена в той, перед которой открыла она все телесные тайники и залежи, начисто, теперь уже начисто, вычерпанные.
Ползунья и представить себе не могла никакого сожаления, мысль же о том, будет ли новорожденная Госпожа испытывать к ней хоть какую-нибудь благодарность, казалась ей просто кощунственной...
Черно-зеленые глянцевые крылья с красивейшими белыми пятнами и карминного цвета закрылки Медведица Госпожа обсушила на легком утреннем ветерке. Трепет, охвативший ее при этом первом испытании, казался ей высочайшим восторгом – пресвятой и радостной мессой чистейшей всемогущественной реальности.

***
Орлет не спалось. Впрочем, как обычно. Однако ситуация с заточением забавляла ее не меньше, чем повторные проигрывания в памяти всех последних похождений. Офелия, так мало способная на авантюры и вообще на всякую аффектную "бессознанку", явно исправлялась в глазах младшей сестры. Роль тихо взбешенной тюремщицы, даже в эпизодическом плане, заслуживала уважения и участия. Правда, Орлет не нравилась только одна особенность этого участия, а именно то, что узник всегда должен оставаться в некотором пассиве.
Нет уж, если и бывают на свете какие-нибудь неубедительные заблуждения, то это как раз именно они! Орлет рассмеялась. Хорошая получилась фразочка: "неубедительные заблуждения"! Что же тогда делать с убедительными?.. А ничего... Ничего с ними не делают, с ними живут, их принимают безоговорочно, благоговейно, ими гордятся даже.
Орлет почувствовала что-то необычное в своих размышлениях. Откуда эта игра ускользающих смыслов, неужели она может доставлять удовольствие? Или таков настоящий пассив затворников? То есть он единственный предлагает побыть наедине с собой – так, как это невозможно, находясь по другую сторону заточения, – вынужденного или добровольного, – какая разница! 
Вещи и предметы... Они словно бы отдаляются. Они замираю впервые, они чего-то ждут, чего-то, не относящегося к твоему прошлому отношению к ним. Они совсем не то, что ты знаешь о них... И более того – они совсем не то, что ты знаешь о себе... И это замечательное переживание все-таки твое. Ничье больше. Бери телефон и нажимай кнопки, наугад, шестнадцать раз... Да, вот перед тобой еще вазочка с кубиками замороженной воды, – возьми один и положи его себе на лобок под трусики. Так будет эффектней разговаривать по телефону...
Голос в трубке довольно низкий, но приятный, как и тот холодок, что анестезирует кровеносные "корешки" сердца твоего...
 – Привет, с вами говорит автоответчик. Пожалуйста, не стесняйтесь того, о чем вы подумали несколько секунд назад. Расслабьтесь и болтайте любой вздор после звукового сигнала. Для всех, кто еще не предупрежден: в моем распоряжении сачок, охотничьи силки, капканы, траулерная сеть, багры, "кошки", магнитные ловушки, а также безотказная именная мышеловка образца 1893 года! Приятного сообщения, ваш Оливер Гораций Пол Семнадцатый...
Дальше последовал сигнал.
Орлет нашла в себе решимость не колебаться и не тратить время на переживание шока, однако кубик льда там, внизу, на "сердечных корешках", испарился мгновенно...
 – Оливер, это Орлет. Я не запомнила ваш номер, потому что набрала его случайно, но мне кажется, ваша именная мышеловка сработала исправно, хотя, напоминаю, – я забежала в нее случайно и даже не от скуки. Совсем наоборот. Дело в том, что я нахожусь под домашним арестом у моей родной сестры, которая внесла залог за меня в суде... Мы с моим дружком Дастином угнали "харлей" и разбили витрину дорогого магазина, до сердечного приступа напугали продавца, и так далее... Дастин сбежал и где-то прячется. Дома его нет. Я одна знаю, где он может быть... Все это покажется вам странным, но мне некого больше просить... Не могли бы вы его разыскать в грузовом порту на Темзе, в доке "Курящий альбатрос". Скажите ему, что он – предатель, что он нарушил наш кодекс, и что я его презираю. Пусть найдет хотя бы смелость позвонить! Оливер... я не знаю, сколько вам лет, и не имею представления, чем вы занимаетесь, но почему-то мне хочется говорить вам "ты", как своему другу и спасителю!..
Орлет положила трубку, чертыхнулась и перевела дыхание. Идиотская затея. Абонент, один из нескольких миллионов... Какая чушь! Какое ему дело до какой-то глупой девчонки с испаряющимися ледышками на лобке! Тоже, видишь ли, интимные фантазии в духе начинающих нимфоманок! Но тело?!.. Тело и впрямь ведет себя как-то не по-человечески... А этот Оливер Семнадцатый, похоже, настоящий и классный псих, если таким текстом на автоответчике встречает звонки своего ближайшего окружения...
Ну все, хватит. Если тебе действительно интересно дождаться развития этого сценария, – отключись от бесполезных догадок и разных измышлений. Лежи и жди. Спать не обязательно, но приглуши свет в светильнике. Ты, конечно, посчитала оскорблением выдать себя Офелии, но далеко ли ты ушла, выдавая себя этому Семнадцатому?
............................................................

***
Пискливая и шумная толпа влетела в пещеру на рассвете...
Разумеется, ночная охота прошла на славу – или почти на славу...
Крупноголовый сереброшерстый вожак был доволен и первым прилепился лапками к своему любимому выступу на черном, обильно обгаженном высохшим нетопыриным пометом, Царском сталактите. Теперь отдых. Ближе к ночи служивые висельники приведут ему в гарем Серую с крапинками. Девица новенькая, и, конечно, у него будет предостаточно времени оценить ее уродство... Он не торопится. Он понимает, что возрождать царские привилегии и порядки – вещь хотя и не новая, но и не быстрая...
Низложенная династия Желтобрюхих почти вся перебита. У них не осталось даже достойных самок, не говоря о служивых... Хотя благоразумные из этих последних быстро почувствовали в Сереброшерстом сильного вожака и приняли его сторону. Ему же хватило хвастливого ума оценить их отступничество: Желтобрюхие лучше разбирались в вопросах прежнего установленного этикета, пиетета, суверенитета, паритета и тому подобного бреда... Случилось однажды, он схлестнулся с приближенными Желтобрюхих в некотором щекотливом вопросе. Те настоятельно рекомендовали Сереброшерстому проследить свои родовые корни и представить хотя бы малые доказательства благородного происхождения, дабы таким образом узаконить кровожадную узурпацию. Он слабо разбирался по части наследственного права династий, а из своих предков с трудом мог вспомнить только мать, да и то по единственному эпизоду, когда она однажды унесла его малышом вглубь пещеры, откуда он не мог бы отзываться на внимание Внутреннего уха никого из собратьев. Мать не решилась просто мягко придушить его за то, что он мешал ее похотливым хлопотам... Она не захотела просто бросить где-нибудь своего недоношенного уродца, потому что тогда бы, повинуясь Внутреннему уху, он нашел дорогу обратно, или малыша-нелетуна подобрали бы сочувственные мамаши. Она поступила вернее: швырнула своего сереброшерстого выродка в лапы уготовленной ему участи... Будущего узурпатора подобрала шайка Дырявых Перепонок. Эта шайка стала его семьей на долгие годы.
Дырявые Перепонки учили приемыша отнюдь не премудростям царских интриг, а промыслам крепкого рукокрылого висельника. Из всех ритуалов лучше всего он усвоил обгаживание головы побежденного противника. По правде говоря, гений честолюбия им не владел вовсе, однако в качестве врагов Сереброшерстого поперебывало превеликое множество нетопыриного народа, начиная от нареченных братьев воровской семьи и кончая князьями Желтобрюхой династии. Примечательным достоинством вожака-уродца было то, что его не расслабляла ни власть, ни лесть, ни домогательства блудниц. Жатва его побед не кружила ему голову. Его огромный гарем все расширялся, а количество желающих услужить исчислялось тысячами, но он не воспринимал эти тысячи как свою армию. От его неистощимого хищничества веяло какой-то неизменно-надменной наводящей ужас пустотой. Деспотической пустотой. С этим ореолом и в этом состоянии он стал превращаться в страшного царствующего пророка...

***
Поистине, ну кто мог всерьез пострадать от его романтических настроений? Какая чушь. И все же некоторая часть его знакомых – людей преуспевающих, удачливых в бизнесе, а проще сказать, пожелавших так запрограммироваться, – утверждали, что те дозы мечтательности, которыми Оливер "доброумышленно злоупотреблял", могли бы напрочь свести усилия доброй половины всех законопослушных семейных граждан города. И причина тому, как должно понимать, – природная невостребованность романтизма, его предательская сущность. Предательская потому, что любой романтик рано или поздно вынужден предавать свои идеалы и спускаться на землю. Хорошо, если он при этом разбивался вдребезги, а если выживал?.. Вывод, однако, следовал однозначный: романтизм, может быть, болезнь и приятная, но требующая неусыпного самоконтроля в любом возрасте, в любой ситуации. И, кроме того (это был их главный непробиваемый аргумент!), ресурсы любого чувства и мироощущения исчерпаемы в принципе. Не стройте вечных планов, и тогда вам не придется страдать от частых поражений...
Моралисты! Моралисты... Они все взвесили, все поняли, все рассчитали! Они знают заранее, где им нужно пересаживаться с велосипеда на комфортабельный "ролс"; они свято веруют в то, что сумели так организовать собственную и чужую жизнь, что она от этого становится более предсказуемой, менее опасной, более настоящей, менее хаотичной, более достойной, менее зависимой... Более-менее... Более... Менее. Всегда и всюду – более-менее. Вот они – разновесы морали! Пользуйтесь ими и вводите друг друга в заблуждение. Вы застрахованы. Более-менее...
Оливер прослушивал запись на автоответчике уже в пятый или шестой раз. В шестой или седьмой... Да, он сам придумал для друзей эту чудодейственную ловушку и теперь не верит, что она сработала, и в нее попалось... поселилось нечто особенное. Голос! Чужой, незнакомый, доверившийся среди ночи, среди огромного спящего города... Телефон, естественно, записал номер абонента. Теперь можно просто сделать ответный звонок. Просто? Разве это просто? Она просит найти какого-то ее парня в доке и сказать ему, что он – предатель. Просто. Просто передать ему ее слова. Стать связным. За что? За возможность слышать ее голос еще много раз, держать ее голос в магнитной ловушке сколь угодно долго. Вечность. Боже, какое чудо! Какое это непростительное чудо – Вечность!
В дверь постучали...
Оливер вздрогнул. Отец. Конечно, он, кто же еще. Решил сам спуститься со своего чердака. Навестить. Не случилось бы с ним очередного приступа! Чего доброго, опять придется использовать калипсол. Последний раз это было?.. Да, неделю назад. Оливер едва успел отправить вновь прибывшего "гонца" в обратное путешествие... Впрочем, обратное или какое-то иное, – это обстоятельство могло запечатлеть только само раздвоенное сознание бедного Горация Гордона.
Оливер расспрашивал его и, кажется, убедился, что рецидивов больше не повторялось: отец продолжал мирно заниматься своей любимой работой – переплетал и реставрировал старинные фолианты. Оливер разрешил ему даже вести дневник. Теперь он подумал, что такое попустительство оказалось-таки лишним: Гораций Гордон Пол Шестнадцатый стоял в дверях, наряженный в желто-черную мантию, с заплетенной косицей на голове и большой платиновой серьгой в левом ухе. В глазах "родственной особы" метались те самые знакомые беспокойно-повелительные огоньки. Ну вот, теперь готовься к худшему, – подумал Оливер и, пропуская отца в комнату, отступив на шаг, отвесил родителю приличествующий моменту поклон...
 – Как ты понимаешь, мы сегодня не одни! – голос Горация Гордона, разумеется, отличался от голоса известного лондонского библиофила и книжного реставратора. Это окончательно убедило Оливера, что все симптомы "прихода Гонца" наличествуют в исключительной достоверности.  
Шутки в сторону! Игра должна быть сыграна. Вопрос только в том, до какого момента.
 – Кто же у нас в гостях, отец? Представь меня... Я бы хотел удостоиться чести лицезреть означенную персону...
 – Ты смеешься, Оливер! Ты прекрасно знаешь, что Посланник сам не может предстать перед тобой... Ушан, познакомься... Оливер Гораций Пол Семнадцатый, мой сын, принц крови и законный наследник... Оливер, это Ушан Белозубый, вассал моего покойного царственного брата, твоего дяди, великомученика Когтереза Участливого!
 – Как мило... гм, гм, мистер Ушан, вам, очевидно, немало пришлось рисковать, прежде чем вы добрались до нашей скромной резиденции?
Лицо Горация Гордона Пола Шестнадцатого кисло поморщивается...
 – Ну и глупые же вопросы ты задаешь, Оливер! Прошу тебя, не позорь меня, а лучше налей нам чего-нибудь с Ушаном из моей коллекции... О, нет! – голос отца плавает, радужки глаз закатываются, он начинает бесцельно блуждать по комнате. – "О нет, мой принц, о нет, божусь клятвой святых висельников!" Скорей, дай мне выпить... Ушан, ты бы мог не так сильно лягаться в моей несчастной голове... Давай присядем. Поверь, я тоже хочу выслушать твой рассказ, но прежде... О, нет!
 – Кто из вас двоих сейчас говорит "о, нет"? – спрашивает Оливер и направляется к шкафчику бара.
 – Не я... "и не я",  – отвечает Гораций Гордон, мгновенно выпрямившись. – Не мы! – и вдруг заливается искрящимся смехом. – Какое замечательное слияние, ты только присмотрись, Оливер!
 – Я уже присмотрелся, Ваше Старшее Высочество. Вы бы действительно присели – все-таки церемония. А вы вместо этого бегаете по комнате... Мистер Ушан, ваш визит, разумеется, сильно обрадовал моего отца, но вы как-то неуместно беспокойны... Вот ваш виски.
 – Нам двойную порцию, будьте добры!
 – Я догадался, – Оливер протягивает бокал Горацию Гордону Полу и одновременно незаметным движением прячет в правый карман домашнего жакета небольшой пластиковый пакет.
"Шприц и ампула с калипсолом... В ампуле – кубика три... Вообще-то, это предательство –держать такой "камень" за пазухой, но с ним мне будет спокойнее. Будет?.. Почему мне должно быть спокойнее с этим?! Бедный отец!.. Посадил его на наркотики. Какой ужас. Но разве не ужас то, что с ним стало происходить? Все же я не хочу отдавать его психиатрам. Я сам должен разобраться в происходящем. Сам..." – Оливер снова почувствовал что-то неприятное в своих мыслях.
"Я двуличен. Я рассуждаю, как безобразная двуличная скотина! Разве я не люблю отца? Разве я не могу любить его просто настолько, чтобы элементарно считать его новоявленную болезнь обыкновенными стариковскими фантазиями?.. Да, я двуличен. Ведь с самого моего детства он был для меня бесподобным примером романтика и чудака. Я всегда принимал его игру, потому что она была увлекательна и много интереснее того, что окружало меня в городе, в этой "более-менее цивилизации"... Почему же я так изменился? А он? Наверняка он просто очень затосковал, мой добряк-книголюб. Одиноко ему со мной. Господи, и откуда у него эта желто-черная мантия?.. Да, все просто. Просто... Я – двуличное равнодушное отродье. Семнадцатое по счету. Кстати, почему семнадцатое? Потому что я это принял – эту часть нашей игры, – давно принял. Она мне импонирует и льстит. Она нравится моим друзьям. Боже мой, так что делать с этим Ушаном Белозубым? А с собой?.. С собой что делать? С этим двуличием, с этим камнем за пазухой?.."
 – Мистер Ушан, – начал Оливер с проникновенностью в голосе, – если теперь вы чувствуете себя более спокойно, я, думаю, разделю мнение моего отца, что пришло время выслушать ваш рассказ о тех злоключениях, которые творятся в королевстве нашего покойного дяди Когтереза Участливого. Кстати, Ваше Старшее Высочество, если я ничего не путаю... ведь это прошлый посланник поведал нам историю о том, что всю власть в нашем далеком отечестве узурпировал какой-то уродливый выскочка по прозвищу Сереброшерстый? И нас с вами призывали вызвать этого неуемного плебея на политическую сатисфакцию?.. Какие же сейчас произошли изменения в обстановке и расстановке сил, мистер Ушан?
 – "Изменения!.. О, да! Иногда мне кажется, милорды, мы глядим в глаза самой неотвратимости... Сереброшерстый, больше известный как Гладоумок, по прозвищу Гадливый, – великий разрушитель Иерархии. Он – сумасшедший, не имеющий себе равных по размаху и цинизму! Все традиции Висельного королевства пущены по ветру... Да, он циничен. Он ни в чем не повторяет опыт своих предшественников – самозванцев, желавших только личного благоимства... Его гарем, милорды, насчитывает тысячи самок, но это страшный гарем: сборище уродов и калек. Он их боготворит... Это так странно, так странно, милорды!.. Он – или святой, или исчадье неведомого порока. Но мы предполагаем худшее... Гладоумок – между пороком и святостью. В это трудно поверить, милорды, но он действительно объединяет эти две крайности. Он – не диктатор, милорды, он – посланник, непостижимый перст судьбы! Когда наш народ поверит ему окончательно, уже будет поздно... Вот почему мы считаем, что Гладоумок должен быть уничтожен – ритуально уничтожен. Он – преступник и для Иерархии, и для Хаоса. Он – преступник, потому что лишен идеалов преступности, так же, как и идеалов религиозности и царственности. Он – химера, милорды, величайшая химера абсурда! И он – ваш враг... бездарный до гениальности, косноязычный до пророческой проникновенности!" – последние слова Гораций Гордон – Ушан выдохнул, как перегретая паровая машина выбрасывает струю раскаленного пара, благо, что не горючего!
Впервые от общения с "гонцами" отца Оливера охватил не испуг, а смятенный страх. Нечто подобное мог бы ощутить любитель-ныряльщик, ступивший на мостик запретной высоты, – рассеянное облачко этого чувства вспыхивает на затылке, сжимается в пульсирующий шарик и медленно опускается на крестец. Устойчивый и "голодный" дух страха ничего не излучает. Он может только насыщаться, опустошая своего носителя изнутри... Реакция была безотчетна: личинка в мякоти еще зреющего плода, камень за пазухой, – шприц в кармане...
"Это слишком серьезно... Это – не театр чудака и не болезнь психики. Это возможно понять, только включившись, став на место того, кто этим обладает. Как поступить?..  Перестать быть болваном цивилизации с вечной химией в башке и продолжать игру с радостным ужасом, с веселящей тоской?.. Неужели? Неужели я могу?.."
 – Отец, – голос Оливера звучал надтреснуто, хотя Его Младшее Высочество и пытался не выдавать своего необычайного волнения, – я недостойно призывал тебя к соблюдению королевского церемониала, прошу простить меня... Однако, если сведения мистера Ушана Белозубого обладают такой высокой ценностью для тебя и принимаются безоговорочно, то каково твое суждение относительно моего места в происходящем?
 – Все просто, Оливер. Ты тот, о ком мы думаем как об исполнителе приговора. Да, да... Ты еще молод и многого не знаешь, но ты должен вернуть Висельное королевство нашей династии. Это долг, сынок, долг, который рано или поздно догнал бы тебя!
 – Ты хочешь... Ты считаешь, что я должен совершить ритуальное убийство этого самого Гладоумка, как его там... Гадливого?.. Ты хочешь, чтобы я?..
 – Именно, Оливер, только ты.
 – Но, отец... да простят мне эти слова уши мистера Ушана, я сомневаюсь в подлинности той картины, которую он нам представил... Нет никаких доказательств, никаких подтверждений...
 – Разве опала нашей семьи не главное подтверждение?
 – И все же, все же, Ваше Старшее Высочество! Вы вспомните предыдущего посланника... Он был у вас две недели назад...
 – Затрудняюсь вспомнить... Помоги мне. О чем тогда шла речь?
 – Все о том же, отец... но тогда ты гордился своей опалой. Ты проклинал трон и всех, кто когда-либо боролся за обладание им. Ты называл себя частным лицом и был без мантии...
 – Оливер! – лицо Горация Гордона побелело. Он подошел к сыну вплотную и заглянул ему в глаза с угрюмой пристальностью. – Оливер! – он говорил так, словно звал кого-то из-за невидимой загородки.
 – Да, папа, я слушаю...
 – Оливер... Без мантии это был не я!
 – Папа, по-моему, ты устал. Давай отправим мистера Ушана Белозубого восвояси. Ему не следовало беспокоить тебя. И вообще, его появление не нравится мне...
 – Мне тоже, – ответил Гораций Гордон тихо и снова позвал: – Оливер!
 – Я  здесь, папа...
 – Посмотри-ка, что у меня в левой руке...
В левой руке Гораций Гордон Пол Шестнадцатый держал среднего размера "магнум". Оливер молча попятился. Такого "кролика за подкладкой" он не ожидал.
.................................................................
 – Сынок, в прошлый раз у меня этой штуки в руке не было?
Оливер нервно рассмеялся.
 – Нет, отец, не было...
 – Я так и думал. Стало быть, это он, наш посланник, защищается...
 – Защищается?! От кого?
 – От тебя, сынок.
 – Чушь! Чушь, отец!.. Вы с ним в сговоре, или... или ты просто кукла в его руках. Он начисто лишил тебя воли. Положи пистолет, умоляю тебя. Брось его на пол...
 – Нет, Оливер.
 – Нет?! Что значит – нет? Не собираешься же ты стрелять?
 – Я-то нет, но он... он может нажать курок.
 – Что ты хочешь от меня? Чтобы я отправился в какое-то несуществующее Висельное королевство? Бред, воспаленный бред! Я и с места не сдвинусь...
 – Ошибаешься, сынок... у нас нет другого средства уговорить тебя.
 – У нас?!. Вот! – закричал Оливер. – Вот вы себя и выдаете, Ваше Старшее Высочество!
 – Считай как хочешь, но ты скоро сам убедишься в нашей правоте. Скоро, когда окажешься там, на родине. Собирайся, у тебя нет выбора.
 – Господи, – Оливер, сцепив зубы, стукнул себя кулаком в лоб. – Господи... ведь не снится же мне этот кошмар?!
 – Еще нет, – голос Горация Гордона был полон угрожающей мертвенно-холодной решительности.
 – Хорошо, – Оливер чувствовал, что сдается. – Хорошо. Я готов. Допустим, я готов... Вот, собрался. Что мне делать, спроси у своего дражайшего посланника?
 – Достань то, что припрятал в правый карман.
Оливер вздрогнул. Неужели он заметил? Неужто все рассчитал наперед? Но почему  – "он"? Может быть, в самом деле, – "они"?
 – Надеюсь, сынок, шприц у тебя стерильный? – издевательски-циничный вопрос поверг Оливера в шок.
 – Стерильный! – огрызнулся он. – Стерильный, как все в этом сумасшедшем доме...
 – Сколько кубиков препарата в ампуле?
 – Три. Три кубика...
 – Что ж, три... На твой вес, я думаю, достаточно. Готовь себе инъекцию, Оливер.
 – Но, отец, послушай...
 – Никаких возражений мы больше не потерпим.

***
 Ах, что же могла знать обо всем этом огромном мире жалкая сварли-вая Ползунья, изо дня в день тащившая свое ненасытное мохнатое тель-це по ветвям и листьям дикого малинника! Сама ее жизнь представлялась Медведице Госпоже тенью ужасающего самоограниченного рабства. Разве это привязанное, лишенное малейшей грации существо способно было пре-даваться мечтам и вообще иметь что-либо заветное в голове, вооружен-ной только мощными резцами и челюстями? О, наверное, эти орудия не прекращали своей методичной работы даже, когда Ползунья спала... Впро-чем, умела ли Ползунья спать и видеть сны? А если да, то какие?
Что могла знать она о таинствах грядущего перерождения? Неужели где-то там, в утробе своего вечного голода, неведения и страха одинокая душа гусеницы могла изваять сколько-нибудь окрыленный образ ангелицы, пьющей нектары из чудесных душистых чашечек, в обилии расставленных на зеленых пирах лесостепи?! О нет, нет, ведь не может быть иначе, не может быть, чтобы их связывала только одна трансформированная беспамятная плоть. Могила плоти!
Медведица Госпожа наслаждалась своим совершенством. Она наслаж-далась даже этими короткими, забавно-далековатыми мыслями о Ползунье.
Ах, родство... Это что-то по-настоящему милое, для приятного душев-ного созерцания. Но не глупость ли это также настоящая – испытывать самогубительную тревогу за место, которое тебе уступили, когда бы самим этим местом не была вся твоя жизнь?!
Медведица Госпожа продолжала свой грациозный воздушный аллюр над факелами степных маргариток.
В полумиле от нее, в одном из промежутков древней каменной кладки крепостной стены, чуть поодаль от пышных зарослей дикого малинника, сухой нитяной трубочкой покоилась вскрытая колыбелька-кокон – все, что осталось от материальных трудов и забот неуклюжей толстухи Пол-зуньи...

***
Офелия приготовила на кухне свое любимое лакомство – абрикосово-ананасовый коктейль, вытащила из холодильника пару запечатанных ореховых тостов, все это поставила на катящийся столик и вышла в гостиную.
Ужасно не хотелось отправляться к себе в спальню, да и вообще подниматься наверх, зная, что Орлет там заперта в комнате, и что ключи при этом, ключи, которыми никто раньше в доме не пользовался для це-лей насильной или добровольной изоляции, – у Офелии в кармане халата, и будут там находиться, видимо, до утра.
Телевизор вещал беззвучно. На экране кто-то беззвучно и медленно спаривался. Действо не меняло ракурса: камера статично снимала  священный процесс сверху...
Офелия вспомнила о книге, оставленной здесь вчера. Книга лежала на диванчике раскрытыми страницами вниз под большим махровым полотенцем. Орлет, конечно, не взялась бы читать такое никогда: иллюстрированная энциклопедия животных, Лондонской академии, том третий "Насекомые мира"... Кстати, к вопросу о спаривании: почти в каждом описании присутствовали те или иные подробности из этой милой области. К чести натура-листов всех времен и народов, они старались проследить "венерин комп-лекс" несчастных земных тварей в полном соответствии с интересами нау-ки, идиотская претензия которой на "зооинтим" выдавала неизживаемые комплексы самих исследователей и классификаторов.
Офелия поймала себя на том, что и сама уже давно выступает в роли такой бессознательной классификаторши... и ей это занятие нравится. Собственно говоря, нравится ей нечто отдельное в этом занятии – мед-ленное преодоление брезгливости ко всему уродливому. Поэтому и энциклопедия насекомых… Поэтому и любимое лакомство рядом, и ореховые тосты, и все, – соединяется в некоторый соматически-вкусовой видеокайф...
"Я порочна. Да, я порочна, – размышляла Офелия, перелистывая беско-нечною череду фотографий увеличенных субъектов хитинового племени. – И мне легко в этом признаваться... Легко заглядывать в самое сердце... Легко находить в себе любые изъяны... Но мне так же легко их маскировать и чувствовать, что я при этом уязвлена... Орлет делает вид, что знает обо мне абсолютно все, но на самом деле жутко боится остаться со мной наедине. И разговор через закрытую дверь, между прочим, это ее способ общения, а вовсе не мой... Сегодня это выяснилось оконча-тельно. Она в тихом восторге от моей затеи закрыть ее в спальне... Ключ у меня в халате, но этот ключ открывает дверь только с одной стороны! Я не войду в ее комнату раньше, чем она не отомкнет ее изнутри... Боже мой, что же с нами происходит! Когда это началось?.."
Офелия вздрогнула от какого-то неясного звука, раздавшегося позади нее. Кто-то быстрой походкой со стороны дворовой аллеи прошествовал по дорожке, мощёной мраморными плитами, и остановился у парадной.
Темный силуэт высокой фигуры нарисовался за матовыми стеклянными пере-борками двери.
– Что за глупые шутки! – крикнула Офелия. – Кто там? Мы никого не ждем... Отвечайте, кто вы и что вам надо? Имейте в виду, дом под сиг-нализацией...
– Не дразни честных рокеров, Офелия. Уж я-то знаю, что никакой сиг-нализации у тебя и близко нет. Открой мне, слышишь... Здесь тот, кого ты так недолюбливаешь.   
– Дастин?!
– Он самый, Офелия. Он самый.
– Зачем ты здесь? Имей в виду, Орлет я тебе не позову, даже не рассчитывай. Достаточно ты натворил для двух дней.
– Послушай, сестрица, ты, наверно, не понимаешь, с чем тебе предстоит смириться, так что лучше открой. Мне тоже не будет так страшно, если ты это сделаешь добровольно.
Офелия растерялась... "Он говорит правду, какую-то темную правду... С чем я должна буду смириться? В его голосе и угроза, и безнадежность... Откуда, откуда та-кой холод? Он не похож на того Дастина, которого я знала. Тот не умел приказывать. Тот был глупее..." – руки Офелии сами собой проделали все манипуляции с дверными замками.
Он не ворвался. Он подождал, пока она отступит в сторону, пропуская его в холл. Он был одет совершенно не по-рокерски: никаких черных полурваных джинсов, кожаных наколенников и запястных шнуровок с шипами, – темно-зеленая клетчатая рубаха-шотландка и серые вельветовые брюки... Только волосы на узелке и небритость та же.
– Ты не похож на сбежавшего от полиции, – сказала она. – Где теперь тебя носит?
Он не ответил. Обошел холл без всякого видимого интереса, остановил-ся у столика с "яствами", ухмыльнулся, оценив "достоинства" немого фи-льма на экране, присел на корточки, пролистал энциклопедию насекомых, снова встал, вытащил из заднего кармана брюк небольшую пачку купюр, бросил деньги на диван.
– Это возмещение за твои хлопоты с Орлет. Шесть тысяч фунтов. Де-ньги настоящие. Сумма залога. Даже больше. Можешь убедиться...
Офелия могла убедиться только в одном – ее шок нарастал с паническим холодком...
– Деньги настоящие, – выдавила она, едва решившись сдвинуться с мес-та. – Но ты, какой ты?
– Я – Дастин, – ответил  он и как-то странно уставился в потолок. – Пока еще, – добавил, – пока Дастин... Где Орлет? Мне нужно сопроводить ее.
– Сопроводить?! – Офелия почувствовала, как у нее мгновенно пересох-ло во рту. – Ты уверен, что употребляешь верные выражения? Что значит "сопроводить"? Куда?
– Это тебя не должно интересовать, сестрица. Ее призывает одна важ-ная особа. Я не имею инструкций тебя в это посвящать. Сходи за ней.
– А если не сделаю этого?
– Тогда я свяжу тебя. Просто свяжу.
– Просто свяжешь?
Он подумал. Снова ухмыльнулся.
– Ну, хочешь, не просто... Я ведь предлагаю тебе самый короткий путь, подумай, сестрица...
– Самый короткий путь в другом, Дастин.
– Правда? Вот не знал... Ну предложи его.
.................................................
– Ты возьмешь меня вместо Орлет. Это и есть другой путь. – Офелия определенно чувствовала в себе невыразимое нарастающее трепещущее сог-ласие со всем происходившим. Ничего похожего на моральную защиту сест-ры и принесения себя в жертву новых обстоятельств. Просто, только что, с приходом нового незнакомого Дастина, начались события не для Орлет...
Дастин молчал, прибитый столь неожиданным предложением, если не ска-зать – откровением. Взгляд его соскользнул сначала с потолка, потом с телевизора, потом с книги. Взгляд его остановился на собственных кула-ках, зажатых между колен, когда он сел на диван и весь напряженно подал-ся вперед. Он больше не ухмылялся. Он чувствовал то же самое – согла-сие с происходившим. Быть может, даже с тем, что кем-то навязанная ему роль впервые показалась ему интересной, понятной и оправданной. Он не сделал ни одного лишнего движения, ни в чем не ошибся, нигде не пе-реиграл...
– А ты достаточно безумна, сестрица! Ты ни в чем не уступаешь Орлет или даже превосходишь ее...
– Но ведь я не гоняла с тобой на краденом мотоцикле!
– Сегодня у меня машина, – ответил он, задумавшись.
– Что, тоже краденая? – Офелия улыбалась.
– Нет, нет!.. мне дали, то есть одолжили... она там, недалеко от дома.
– Значит, мы сейчас к ней пойдем. Ты только подожди меня минуту. Я поднимусь наверх, чтобы отомкнуть дверь в спальне Орлет... – Офелия по-медлила, а потом добавила то окончание фразы, которое ее так удивитель-но искушало, и, верно, не зря: – с моей стороны!

***

Об этой особи Гладоумку сообщили, что у нее какой-то особенный врожденный дефект, который исключает детородность, однако-де создает возможность испытать нечто уникальное. Царствующий пророк принял подарок почти с интересом, велел тотчас своим записным грамотеям-висельникам не позднее как через три дня предоставить ему подробнейшее описание дефекта и его "эффекта", далее особи этой приказал отвести место среди первых своих избранниц, исправно кормить, потчевать деликатесами и вся-чески баловать, поддерживая дефект в "нормальном состоянии".
Назвать Сереброшерстого, даже за глаза, извращенцем никто не решал-ся, ведь он проявлял сердоболие, собирая живую коллекцию из ущербных.
По временам ритуал коллекционера проходил по одному ему понятному сценарию: Гладоумок с открытым презрением высмеивал уродов, но тут же принимался восторгаться ими и своим же презрением, делая это так, словно имел дело с чувствами, глубина и святость которых подобна коленопреклоненному раскаянью. Такие контрасты приводили в замешательство приближенных. Те прос-то теряли голову, не зная, петь ли ему осанну, или, не сходя с места, проклинать последними словами. Но проходило время, и росла Коллекция, и менялось окружение Гадливого нетопыря...
Пасьянс из увечных и юродивых, изощренных гениев "пола" и "потолка" (в смысле – интеллекта) и их органических разновидностей, – пасьянс этот раскладывался ежедневно, подкрепляя якобы некую декларацию Гладоумка: "Свобода цинична... Когда вы устанете от всех страстей своего непрекращающегося самоутверждения – вы найдете способ, как удавить друг друга. И вы сделаете это на моих глазах. Будьте свободны, висельные соплеменники! Отныне и для вас нет запретов и нет закрытых дверей!"
Судить о том, где и когда была высказана Сереброшерстым эта мысль, изобличающая его "истинную" пророческую преемственность – вопрос, касаю-щийся летописцев бывшего королевского двора, однако именно в таком ви-де она была доведена до народа, и в таком виде служила приманкой для большинства досягнувших на какое бы то ни было единоборство или примирение с личностью узурпатора....
Но вот пришел тот из Желтобрюхих, в глазах которого, через поволоку смятения, светился холодный вызов. Желтобрюхий был молод, однако ни природная сила, ни королевская стать не выдавали в нем претерпевшего бойца... Гладоумок оценил это сразу и... (вот это-то и надломило нежданного визитера еще больше) распростер ему, как говорят, "объятья сво-их перепонок", изрядно меченых зубами и шипами соплеменников...
" – Хочется знать мое отношение к тебе, господин опальный наследник престола? Кстати, сколько вас, Желтобрюхих, на самом деле? Я, признаться, думал, что гораздо меньше... Возможно, я ошибался. Но сколько бы ни было! Так вот, об отношении... У меня его нет. Представь себе... Каждый несет в себе столько свободы, сколько имеет от природы. Несколько поколений ваша династия заботливо лепила свою великолепную гору дерьма, на кото-рую всечасно и с великим почетом громоздила одного холеного висельника... Вам был понятен процесс воздвижения этой горы... Она символизировала мо-гущество тех, кто лепил ее и занимал места. У меня есть только одно серь-езное отличие от вас. Хочешь знать, какое? Это просто, господин опальный наследник... Мне плевать на могущество. Какой 6ы стороной оно ко мне не поворачивалось, какой бы стороной не пыталось обольстить... А твое место я занимаю лишь потому, что степень моей природной свободы намного выше, чем у большинства! Но я скорблю... Да, я скорблю притом, господин опальный наследник. А знаешь, почему? Потому что моей свободе земля не может предложить более достойного места, нежели эта самая царская гора дерьма… Посуди, разве я не в ужасном положении, я, с моей искренностью и открытостью всем, разве я – не самое сверхстрадающее существо на свете? Разве я могу воспитывать себе так называемых "преемников"?.. Разве я могу хоть кому-нибудь доверять? Нет, нет и нет! Что скажешь, Желтобрю-хий?"
" – Только то, что должен убить тебя, Гладоумок."
" – А кому ты это должен? Ты размышлял над этим покушением, ты не спал по целым дням, вынашивая свой план, ты выстраивал цепочку событий?! Я спрашиваю, ты это делал? Ты это выстрадал, заслужил, я спрашиваю?.. Ты пробирался через охрану, подкупал смотрителей дворца?.. Нет, конечно, нет... Ты пришел ко мне беспрепятственно. Никто тебе не помешал. Никто и ничто. А хочешь знать, почему? Потому, что ты никому ничего не должен. Не будь марионеткой, открой глаза..."
" – Ты слишком много болтаешь, Гладоумок. У меня нет времени выслу-шивать твои полубредовые мудрости... Лучше приготовься к своему послед-нему часу!"
" – Я всегда готов. Это как раз и есть высшее измерение моей свободы. А ты нет, ты не готов?"
" – Что я не готов?"
" – Чувствовать то же самое. Ну подумай, подумай как следует, Желтобрюхий... Посмотри на себя и посмотри на меня... Видишь разницу? Ты ви-дишь ее, я знаю. А теперь представь, что ее видят еще сорок тысяч моих братьев! Мне незачем отгораживаться от них, мне не нужны двойники, чтобы обманывать заговорщиков. Ты называешь меня узурпатором... Что же я, по-твоему, узурпировал? Ваш династический домашний горшок?.. Не думал ли ты, Желтобрюхий принц, что в твоем поганеньком королевстве впервые уста-новилось хоть какое-то подобие справедливости? Не думал ли ты, что такой удаче нет цены?.. Нет цены, понимаешь! А твоя попытка судить меня и при-говаривать – это тюрьма твоей душонке! Тысячелетнее заточение! И ника-кой религии не выкупить тебя из него... Посмотри же на меня, самоубийца! Кто твоя жертва? Какова твоя жертва? Тебе кажется, что она одна, а на самом деле – все сорок тысяч братьев. Сорок тысяч любимых ничтожеств! Ты думаешь, они будут любить тебя, доверять тебе и продолжать мостить пьедестал кумира?! Нет, Желтобрюхий, ты еще не познал вкуса скорби, подобной моей! Уходи. Ты не можешь причинить мне вреда. Уходи, как пришел. Однако знай, когда кончится мое время, и ты вернешься, тебе уже некем будет править в Висельном королевстве. Я обещаю. Только когда ты это увидишь и поймешь, только тогда мы можем оказаться рядом. Прощай!"
Желтобрюхий отступил. Поволока смятения в его глазах окончательно победила. Она победила даже его статную фигуру, пригнув ее, заставив опустить полы рукокрылого плаща. Правый коготь опального принца венчало серебряное навершие – "ритуальный чехол"... Теперь это оружие было бесполезно. Желтобрюхий клыками стащил навершие и швырнул его в пропасть над головой...
" – Кто бы ты ни был, Гладоумок, но я оставляю за собой право почитать тебя своим недругом, даже если мы когда-нибудь окажемся рядом."
" – Будь осторожен, Желтобрюхий".
" – Ты тоже".

***
Они разговаривали через дверь из темного бронированного стекла. Он непринужденно сидел на ступеньке лестницы, светил фонариком и докуривал свою вторую сигарету. Она выглаживала лицом и руками холодный глянец отгороженной ночи.
 – Ты держишь меня в этом доме уже девятнадцать часов, негодяй! Ты обманул меня. Зачем ты все это придумал?.. Нет никакой важной персоны и не будет! Ах, я дура, я просто дура набитая, что поверила тебе. Здесь нет даже нормального телефона. Что ты сделал с Орлет, придурок, отвечай?..
 – Опомнись, сестрица! Ты сама уговорила меня взять тебя вместо нее. Разве тебя что-то стесняет? Весь дом в твоем распоряжении. Там внутри так много интересного... Клянусь, если бы я был на твоем месте, я бы... Я бы набрался терпения и не спешил расстаться ни с одной минутой моего ожидания.
 – Не ожидания, а заточения. Отвечай, что с Орлет?
 – Неужели ты думаешь, что с ней может что-то случиться?.. Нашла деньги, которые ты оставила на кушетке, и кутит сейчас в какой-нибудь компании. Ей вообще плевать на тебя, сестрица.
 – Не смей! Не смей, слышишь, ты!..
 – Ах да, прости. Конечно. Она уже объявила тебя в розыск. За поимку твоего тела назначено вознаграждение в размере шести тысяч фунтов. Именно столько мне и будет причитаться, когда верну ей твое тело.
 – Ну хорошо, Дастин, хорошо... Я оценила твой сарказм. Но теперь, когда наши роли сыграны, и довольно неудачно, – выпусти меня отсюда. Я хочу домой.
 – Уже не могу, Офелия. Твой спаситель прибудет с минуты на минуту. 
 – Спаситель?! – она взвилась в новом приступе возмущения и досады. – Ты ничего не перепутал в названиях?
– Нет, абсолютно, нет! – ответил он, закинув руки и потягиваясь. – С минуты на минуту. Я, собственно, пришел тебя предупредить. Все только начинается, сестрица...
– Ах, так! Ты, значит, пришел меня предупредить... В таком случае предупреди моего спасителя, что когда он вернется в дом, первое, что я сделаю – это разобью какую-нибудь первую попавшуюся этажерку о его голову!
– Не вздумай, сестрица! – он подскочил с места. – Ты ужасно навредишь себе этим. Постой, слышишь, куда ты?..
– За этажеркой.
Дастин извлек карманный пульт управления. Бронированная стеклянная дверь поплыла в стену. Еще недавний рокер и дружок Орлет бросился до-гонять строптивую узницу. Весь свет в доме был приглушен. Быстро про-бежав аркаду высокого коридора, увитого побегами комнатной лианы, Дастин ворвался в гостиную первого этажа и чуть не сбил с ног опешившую и неподвижно застывшую Офелию. Разумеется, ее реакцию можно было понять без слов: посреди зала в роскошной желто-черной мантии, осененный ко-ролевской благостью своих предков, стоял Его Старшее опальное Высочест-во Гораций Гордон Пол Шестнадцатый с двумя рюмками коньяка в руках...
– Как мило, согласись, Ушан, не успели мы с тобой немного прогулять-ся, а в дом уже пробрались местные лазутчики! Я так думаю, что мы поймали их с поличным... Однако, прежде чем закончится эта уличающая сцена, и мы выслушаем их объяснения – твое здоровье, мой добрейший компаньон и вассал! – Гораций Гордон подобострастно чокнулся право– и лево-сторонней рюмками, дважды выдохнул и ловким откидом венценосной го-ловы отправил их содержимое внутрь. – Браво, браво, Ушан!.. Браво, милорд! Что же, молодая леди, надеюсь, теперь вы нам что-нибудь расскажете, а молодой джентльмен уточнит детали вашего разбойного плана. Мы ждем...
– Но кто вы такой, откуда вы взялись? Я обходила все комнаты... Вас здесь не было!
– Нас здесь не было... Ах, вы слышите, Ушан? Нас здесь не жило!.. Да будет вам известно, леди, мы в своем доме и можем появляться здесь и исчезать, когда нам заблагорассудится. Мы вернулись отпраздновать наше близящееся будущее... Я правильно излагаю наши мысли, Ушан? Мой сын ско-ро вернется, выполнив доверенную ему высокую миссию! – Гораций Гордон принял самый торжественный вид, хотя пустые рюмки в его руках, на фоне мантии, смотрелись весьма комично.
– Дастин! – Офелия резко обернулась и с негодованием набросилась на своего пленителя. – Ты меня сюда привез, ты запер меня здесь со вчераш-ней ночи... Ты сказал, что я чья-то почетная гостья... Кто этот выряженный джентльмен, который разговаривает сам с собой, пьет сам с собой и поздравляет самого себя?
.............................................................................................
– Это мой отец, мисс Орлет. Не смущайтесь, прошу вас. И вы – моя гостья!
Дастин и Офелия разом отпрянули... В пяти шагах от них прямо из воздуха возник и, вытянувшись от пола до потолка, беззвучно завращался огненно-голубой жгут – нечто вроде плазменной юлы диаметром не меньше трех футов... И как бы то ни было, однако вместо мелодичного гу-дения огненная юла издавала совершенно нормальный человеческий голос...
– Мисс Орлет, если не ошибаюсь? Могу надеяться, что моя помощь не была слишком навязчива?
Медленно отступая к центру зала, Офелия в совершенном замешатель-стве качала головой. Перепуганный Дастин, пятясь на подгибающихся но-гах, дышал ей в затылок... Он вдруг отчетливо осознал, что совершенно ничего не может вспомнить из событий двух последних дней: кто вытащил его из тайного пристанища в доке, кто передал деньги, кто одел в этот дурацкий цивильный костюм, и что здесь делает Офелия Принстон, и почему ее называют другим именем...
Плазменная юла приближалась, и тогда пожилой джентльмен в черно-желтой мантии, отстранив парочку, решительно заступил вперед и, просте-рев руки для объятий, сделал шаг навстречу вошедшему "нечто"...
– Сын, – сказал Гораций Гордон, – позволь обнять тебя...
Тело пожилого джентльмена прикоснулось к плазменной юле и мгно-венно поглотилось ею. На паркетный пол залы упали и звонко разбились две хрустальные рюмки.
***
Бабочка устраивалась на ночевку. Ее первый день, первый проводник к маргаритковым нектарам, первый советник в девственных солнечных гре-зах уходил, унося за плечами яркую развевающуюся плащаницу небесной сини, под которой было так легко угадывать желания и различать краски и голубить, до самозабвения голубить даренное новой жизнью сердце...
Завтра все повторится, говорила себе Медведица Госпожа, нет, прав-да, все повторится, и я буду еще трепетней и богаче... И я устрою нас-тоящую небывалую коронацию моим любимым цветам! Я подниму их пыльцу радужными душистыми фейерверками! Я буду кружиться, вспархивать над каждым ароматом, как небывалый сфинкс... Сфинкс полета! Я буду сводить с ума тайнами моего чувствования, лоском линий, неуловимостью метафор моего волшебного тела!
Она все еще продолжала подсчеты своих сокровищ, собранных за один день, но становилось прохладней и темней, а белый чашелистик дикой мальвы, выбранный ею для ночевки, и не старался скрутить свои шершавые лепестки на манер знакомого кокона, – напротив, запретно и страшно раз-ворачивался к небу.
Она попыталась успокоиться, не дрожать, перебороть в себе это ни на что не похожее чувство. Но все попытки сопротивления приводили лишь к обратному – чувство росло, беспощадно выкрадывая все ее робкие сок-ровища, одно за другим. Тяжелое и глубокое, она исходило, кажется, от самого воздуха, притихшего, обретшего немыслимую прозрачность. Темную прозрачность...
Что это? Неужели так всегда было и раньше? Неужели так всегда выглядело ее существо, спеленутое жертвенными простынями толстухи Ползуньи?
Неужели и все другие ночи будут снова вскрывать тайники и растворять покровы, жадно и бесцеремонно вторгаться в каждое мгновение и с таким же циничным безразличием выставлять напоказ жалкую молящую о пощаде плоть?
О том, что происходило теперь на всем необозримом пространстве цве-точных лугов, Медведица Госпожа не имела ни малейшего представления. Ночь по-разному приспосабливала существа к своему господству. Пожалуй, только мечтательные цикады лучше всех остальных вписывались в это царст-во неразличимых теней, шорохов и холодного звездного мерцания... Но вот голоса чарующих литейщиц ночи разом прервались...
Темный вал какого-то разудалого то ли хохота, то ли свиста пронес-ся над землей. Воздух пришел в неистовое движение. Собственно, двигался даже не он сам, а в нем бешеной стригущей массой неслись над полем какие-то угловатые порывистые тела...
Медведица Госпожа пришла в несказанный ужас.
Эти вопящие гудящие тела сдували своей верной сворой полусонных, запуганных до смерти насекомых и пожирали их на лету.
...........................................................................................................

***
– Никогда бы не представила себе, что могу так сорваться... То есть, настолько... Мне… мне просто хотелось возмутить себя... Свой... свой образ жизни... Одно топкое и размеренное существование... Одни и те же действия, одни и те же телодвижения... Время! Время заводится, как будильник, а с ним  заводятся и чувства, и память, и речь... Где же, где же то, что происходит по-настоящему, когда в настоящем ничего не происходит!.. Боже, Боже, ты это понимаешь, ты задаешь вопрос, но разве тебе нужен ответ? Читай непрочитанное... Смотри неувиденное... Мысли немыслимое... Живи непережитое... Одним – допрос с пристрастием, другим – возможность ук-лоняться от пыток!.. Когда-то... когда-то в детстве мне грозили: смот-ри, оставлю без сладкого!.. Слышишь? Вот же настоящее наказание за любой опыт!.. Непослушание! Несогласие! Но ведь и они тоже опыт... Кому-то он страшен, потому... потому что оставляет тебя в неведеньи... Мы все боимся не ведать о себе... И ты, и я... Боишься ли ты, Господи, не ведать обо мне?.. Тогда это пришло ко мне, и я... я стала понимать, что если нет любого страха, то нет и неведенья!  Я стала отталкивать страх изнутри, вот как сейчас...
– Твои признания очень сильны, Офелия, но что ты чувствуешь теперь по отношению к моим признаниям?
Он задал этот вопрос там...  то есть, прямо там, между ее широко расставленных ног... Он слизывал "там" остатки их ночного "пиршества". Ее била нервная дрожь, но они при этом разговаривали. "Господи, ну и сцена!" – думала она, закрывая глаза тыльными сторонами ладоней...
– Ты странный. Ты двойной, и ты хищник! Да, да, я знаю, ты – хищник...
– Но, согласись... Мои признания не уступают твоим... Они... они так же нетленны, потому что считываются прямо с твоего генетического кода... Опыт ума, опыт страха или бесстрашия – просто дурашливые шуты. Но то, что ты слышишь, то, что чувствуешь сейчас – это история... настоящая исто-рия Грехопадения!
– Да, я понимаю... Вернее, я помню, что нас ждало изгнание.
– Но есть одно отличие от классического сюжета. Знаешь, какое? Изгнание наших душ началось раньше, чем они встретились!
– Да! Да! – она все еще не отрывала рук от глаз. Все ее связки пульсировали. – Это чистая, изумительная ложь...
...................................................................................................
– Хочешь услышать того, кого ты так стремилась различить во мне этой ночью? У него странное имя. Его называют врагом моей династии... Он здесь, в моем теле...
..................................................................
– Но он ведь не такой хладнокровный убийца, как ты! Пусть говорит...
Оливер наконец отстранился от своего занятия. Подобрал с пола од-ну из разбросанных по ковру сигарет, попробовал закурить, но сигарета смялась в его руках, и тогда он, обессиленный, растянулся на полу лицом вниз. Его бледная худоба и все состояние напоминали  монаха, чей "об-ряд" бичевания плоти мог завершиться только таким аскетическим поражением...
...................................................................................
– Гладоумок, ты здесь, я знаю... Я догадывался... Ты перехитрил меня, чудовище!.. "Кто из нас больше чудовище, Желтобрюхий?! Впрочем, наше с тобой совместное заклание на "алтаре" этой самки мне не совсем по-нятно... Ты что, старался выесть ее семя? Если так, то почему бы тебе ее не выхолостить сразу?.. В моем гареме так поступают с некоторыми..." – Оливер с воплями схватил себя за голову. – Заткнись, плебей! Твои гнусные комментарии только для твоих же висельных подопечных... Ты ни черта не смыслишь в моем мире! Я все равно найду способ, как отправить тебя обратно... Мне противна сама мысль, что ты мог к ней прикасаться через меня, мерзкий урод!..
Кажется, до Офелии наконец дошло. В голове Оливера творился ад. Ад замещения. Все, о чем он говорил, все, что делал до сих пор, было попыткой противостоять этому любым способом. Он избрал самый взрывоопасный – страсть. Всепоглощающую, жутковатую, голодную, самосжигающую... Сделан-ное и сказанное Офелией уже через несколько секунд повергло их обоих, а вернее сказать, "троих" в шок. В этом смысло-действии также смешалось, кажется, все – и чувственно-человеческое и угрожающе-огненное демони-ческое: Офелия сползла с дивана, стащила с себя последний покровный атрибут – золотистый вязаный свитер, и всем телом улеглась на Оливера сверху, строго, словно слепком, повторив рисунок его фигуры...
 – Оливер... Оливер, – зашептала она ему в затылок, – если он не уйдет сам, если он не захочет уйти, давай будем его медленно умертвлять вмес-те с собой!
............................................................................

Бабочки и нетопытри - часть 1

Бабочки и нетопытри - часть 2

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики