Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Сергей Могилевцев
(г.Алушта, Крым, Украина)
    
 ВЛАДЫКА ЧАТЫР– ДАГА
    
 крымская легенда
      
     Давно это было. Однажды молодой охотник из племени, обитавшего в уединенней алуштинской долине, погнался за стадом оленей, поднимаясь вслед за ним по каменистым и крутым отрогам Чатыр-Дага. Постепенно стадо оленей редело, разбегаясь от охотника в разные стороны, и наконец от него осталась всего одна молодая самка, раненная охотником в шею, которая упорно поднималась вверх, непостижимым образом карабкаясь по самым заоблачным кручам, несмотря на то, что из ее раны на землю непрерывно текла горячая алая кровь, покрывая растущие на камнях лишайники причудливыми бурыми пятнами. Наконец раненная оленья самка оказалась у входа в какую-то пещеру, и тотчас же скрылась в ней, а молодой охотник, изнемогая от погони, подошел к темному провалу, ведущему в неизвестные и мрачнее глубины, и, помедлив мгновение, зашел внутрь следом за ней. Ему очень хотелось вернуться домой с добычей, и он был готов рисковать, заранее представляя себе, как входит в свое родное селение, неся у себя на плечах тушу добытого им оленя, а незамужние девушки племени смотрят на него восторженными глазами, и одевают на голову венок, сплетенный из лесных крымских цветов.
     Пещера, поначалу узкая и мрачная, постепенно становилась все шире, в ней делалось все светлее и светлее, и наконец молодой охотник, ступая ногами по свежим, еще дымящимся каплям крови, оставленными раненной самкой оленя, вышел в большой, освещенный свечами и бесчисленными факелами зал, в котором сначала из-за обилия цветных разноцветных пятен и многочисленных светильников ничего не увидел. Но постепенно, придя в себя, он обнаружил, что находятся внутри чудесного дворца, стены, пол и потолок которого состояли из переливающихся огнями сталактитов и сталагмитов, а впереди, на большом троне, в окружений блестящей свиты, сидел великолепно одетый и необыкновенно важный вельможа с царской короной на голове. Перед ним на полу в прозрачной окровавленной тунике лежала молодая девушка, в шею которой была воткнута острая оперенная стрела. Это была стрела из колчана молодого охотника, которой он ранил убегающую от него самку оленя. Охотник похолодел от ужаса, и понял, что попал в очень плохую историю, и что, возможно, часы его жизни уже сочтены.
     Мрачно смотрел на молодого охотника сидящий на троне вельможа с золотой короной на голове, словно проникая в самую его душу, и наконец-то сказал:
     – Ты видишь перед собой, дерзкий и наглый смертный, Владыку Чатыр-Дага, царя этой величественной, похожее на шатер, горы, и всех прилегающих к ней долин и селений. Знай же, о несчастный, что ты посмел поднять руку на мою дочь, которая под видом лесного оленя мирно гуляла в рощах у подножия Чатыр-Дага, окруженная своими сестрами и подругами, временно принявшими тот же облик, что и она. Твоя стрела ранила ее в шею, и жить ей теперь осталось совсем немного. Будь уверен, что в тот же самый миг, когда она испустит свой последний вздох, заботливо окруженная дворцовой челядью и придворными лекарями, которые, увы, бессильны спасти ее, – в тот же самый миг умрешь и ты, сброшенный с самой высокой скалы, которая только находится в моих владениях!
     – Пощади меня, о Владыка Чатыр-Дага! – взмолился несчастный молодой охотник, упав к ногам сурового вельможи, сидящего на величественном каменном троне, и напоминающего своими чертами лица огромную глыбу камня, или даже скалу, поросшую одинокими, искривленными ветром соснами. – Пощади меня, я не хотел убивать твою дочь, ибо не знал, кто она такая, да и о твоем существовании слышу впервые, я еще очень молод, и даже еще не женат, мне рано умирать такой лютой смертью!
     – Есть лишь один способ для тебя остаться в живых, – холодно и протяжно, словно бы это говорил не он, а эхо далеких камнепадов в горах, ответил молодому охотнику Владыка Чатыр-Дага, – и этот способ заключается в том, чтобы жениться на моей смертельно раненной дочери. Если ты женишься на ней, и уведешь ее вниз, в свое селение, она станет человеком, и сможет остаться в живых, связав отныне свою жизнь с жизнью людей. Здесь же, в этих каменных чертогах, она непременно умрет, и месть моя тебе будет ужасна, ибо нельзя поднимать руку на царскую дочь, и надеяться после этого остаться в живых!
     – Хорошо, я согласен, – пролепетал смертельно испуганный молодой охотник, понимая, что иного выхода у него нет, и видя, что царская дочь, лежащая перед нам на каменном полу в полупрозрачной окровавленной тунике, вовсе не дурна, и, пожалуй, может поспорить своей красотой с самыми записными красавицами его племени. – Я согласен жениться на твоей дочери, и отвести ее вниз, в алуштинскую долину, где она станет человеком, и навсегда забудет о своей прошлой жизни!
     – О своей прошлой жизни она не сможет забыть никогда, даже став обычной земной женщиной, – ответил ему, немного смягчившись, Владыка Чатыр-Дага, – да и я никогда не смогу забыть о ней, и буду время от времени, всеми невидимый, ее навещать. Так что заботься о ней хорошенько, и помни о той огромной милости, которую я тебе оказал, ибо еще никто из смертных, кроме тебя, не смог остаться в живых, проникнув в мой подземный дворец!
     Так молодой охотник стал мужем дочери Владыки Чатыр-Дага, и после пышной и мрачной свадьбы, сыгранной в потайных подземных пещерах, спустился вместе с ней в алуштинскую долину, нагруженный несметными сокровищами, которыми одарил его хозяин огромной крымской горы. Дивились жители алуштинской долины красоте молодой женщины, спустившейся с гор вместе с молодым охотником, дивились тем богатствам, которые он с собой принес, но постепенно привыкли и к тому, и к другому, и жизнь в долине стала течь так же, как и текла до этого. Все здесь занималась своим привычным трудом, выращивали виноград, груши, яблоки и грецкие орехи, ходили на охоту, ловили в море рыбу, рожали и воспитывали детей, и только жена молодого охотника день ото дня становилась все более грустной, целыми днями засматриваясь на отроги близкого, похожего на шатер, Чатыр-Дага, почти не разговаривая со своим мужем. Много раз просила она отпустить ее ненадолго вверх, в гости к отцу, который, вопреки обещаниям, так ни разу и не проведал ее, занятый, очевидно, своими важными делами, но молодой охотник, чувствуя неладное, отказывался отпускать ее от себя. Наконец, видя, что жена его совсем исчахла от тоски, превратившись в иссохший черный тростник, вовсе не похожий на ту цветущую красавицу, которой была еще недавно, он смягчился, и сказал:
     – Хорошо, я отпускаю тебя, но совсем ненадолго, и буду считать каждый день и каждый час, пока ты вновь не вернешься ко мне!
     Повеселела молодая женщина, вновь став прежней цветущей Олхой (так звали дочь Владыки Чатыр-Дага), поцеловала своего мужа, и сказала ему:
     – Не волнуйся, любимый муж, я вернусь через три дня с новыми богатыми дарами, которыми одарит нас мой отец, и больше не буду покидать тебя никогда!
     Сказав так, она поднялась наверх чуть ли не к самой вершине Чатыр-Дага, запретив мужу сопровождать ее, и исчезла там навсегда. Три дня прождал ее молодой охотник, а потом еще три дня и еще, но Олхой по-прежнему не возвращалась к нему. Наконец, не выдержав ожидания, он сам отправился на ее поиски, и пропал, словно бы сгинув навеки. Не видели больше люди в алуштинской долине ни одного из них, а только словно бы слышали шум богатой свадьбы, доносившийся из недр Чатыр-Дага, да страшный раскатистый голос, который не мог принадлежать человеку, а разве что каменному существу, хозяину мрачного подземного мира. С тех пор всякий раз, когда люди в алуштинской долине, да и не только в ней, смотрят в сторону Чатыр-Дага, они вспоминают о его Владыке, шутить с которым не позволено никому.
2009

ЧЕРНАЯ МУЗА
 
крымская легенда
      
     Каждый, кто имел возможность посещать литературные салоны и кафе Крыма, слышал, разумеется, историю о Черной Музе, вечной спутнице наиболее одаренных, и даже гениальных крымских поэтов. Новичка, какого-нибудь начинающего и робкого литератора, автора всего лишь двух-трех рассказов или стихотворений, обычно потчуют этой историей где-нибудь в углу, вдали от шумного сборища подвыпивших литераторов, за столом, уставленным бутылками с местными крымскими винами, почти все из которых, разумеется, уже давно выпиты, и по щеке старого мэтра, из уст которого слышит новичок эту историю, бежит в бокал с давно выдохнувшимся шампанским скупая и горькая слеза поэта. О, эти скупые слезы старых и умудренных опытом крымских поэтов, – они дорогого стоят, и ими ни в коем случае не следует пренебрегать! Старый крымский поэт, кажущийся вам дедушкой, смешным и нелепым неудачником, дожившим до шестидесяти лет и выпустившим за это время всего лишь одну-единственную книгу стихов, на самом деле гениальнее многих признанных мировых гениев, и только лишь личная скромность мешает ему признаться вам в этом. Впрочем, он уже готов рассказать молодому, жаждущему сенсаций и страшных откровений поэту все, что он думает о своей гениальности, но молодой поэт перебивает его, и требует то, ради чего он и пришел в это полупьяное и шумное собрание бездарей, гениальных одиночек и никчемных литературных кустарей: историю о Черной Музе. И старому бородатому поэту с морщинистыми щеками не остается ничего иного, как глубоко вздохнуть, и начать шепотом, поминутно оглядываясь по сторонам, а потом, осмелев, все громче и громче, привлекая к себе внимание окружающих, рассказывать историю о судьбе молодого поэта, полного надежд и самых высоких стремлений, встретившего на берегу моря свою Черную Музу. Историю о высоком таланте и блистательных откровениях, закончившихся полнейшим бессилием и забвением. Историю о безумной любви и страстных объятиях, которые высушивают тело и душу вчерашнего молодого поэта и превращают его в дряхлого старика, давно исписавшегося и уже ни на что не способного, завсегдатая бесчисленных крымских литературных кафе и салонов, который утром был гением, а вечером стал ничтожеством, но уже ни за что не может забыть свою Черную Музу, которая перешла ему дорогу на мокром морском берегу, и навсегда изменила его судьбу. Историю о черней Музе, давно уже ставшей местной легендой. "Никогда, никогда не смотрите на нее, – шепчет своему собеседнику старый поэт с заплаканными морщинистыми щеками, роняя слезы в бокал с давно остывшим шампанским, – потому что тот, кто посмотрит на нее хотя бы один раз, будет проклят на всю жизнь, и никогда не сможет освободиться от этой страшной любви, никогда не сможет освободиться от этой страшной колдуньи, став навсегда ее преданным и жалким рабом!" Старый морщинистый поэт говорит еще что-то, а молодой литератор, его зачарованный слушатель, уже все видит каким-то внутренним пронзительным зрением: он видит берег моря, мокрый и заваленный бурыми, пахнущими йодом водорослями, видит своего собеседника, молодого, полного самых высоких надежд и стремлений, шепчущего в безумном вдохновении страстные поэтические строки, и тонкую фигуру закутанной в черную шаль женщины, выходящую из-за поворота ему навстречу. Он видит, как встречаются их глаза, как тянутся вперед, и намертво сжимают ладонь с ладонью их руки, как губы, повинуясь безумной любви с первого взгляда, соединяются в долгом сладостном поцелуе. Он видит, как бредут потом, обнявшись, молодой поэт и черная незнакомка, которую тот называет своей Черной Музой, дальше вдоль туманных и каменных крымских брегов, как живут они несколько дней в бедной рыбацкой хижине, как из-под пера молодого поэта выходят несколько поистине гениальных стихов, и как на этом все и заканчивается, потому что Черная Муза не может долго сопровождать одного и того же поэта. Она высасывает из него все: талант, молодость, красоту, надежды, подарив два-три поистине бесценных шедевра, с которыми несчастный живет потом всю жизнь, а сама бесследно исчезает из его судьбы. Исчезает, чтобы за поворотом встретить нового безумца, молодого, сильного и рьяного, воображающего, что ему подвластны весь мир и все его чудеса, и что ничто не сможет остановить его безудержного стремления к славе и совершенству. "Никогда, никогда не становитесь крымскими поэтами, – шепчет старик с седой окладистой бородой и морщинистыми заплаканными щеками, – бегите из этого гиблого места, ибо судьба крымского поэта печальна и незавидна! ибо почти каждый крымский поэт встречал на мокром морском берегу, заваленном водорослями и старыми раковинами, выходящую к нему из-за поворота одетую в черную шаль женщину поразительной красоты, которая становилась его Черной Музой, и за несколько дней превращала его в дряхлого беспомощного старика, автора двух или трех стихотворных строчек, эдаких крупиц блестящего золотого песка, на которые он существовал потом всю свою оставшуюся жизнь!" Старый поэт с белой окладистой бородой тянет к своему молодому собеседнику иссохшие и дрожащие от невзгод и вина рука пиита, пытаясь уберечь его от неизбежного, но тот вскакивает на ноги, и, даже не осушив до дна свой все еще полный бокал, покидает литературное кафе, в котором больше находиться не может. Ему претит это сборище местных неудачников и некрофилов, этих ходячих анекдотов и вечных пошляков, претендующих на высокое звание пиита или писателя. Его тянет на волю, на свежий воздух, туда, на берег вечно шумящего и бурлящего Черного моря, заваленного выброшенными из его темных глубин бурыми водорослями, где под крики чаек выйдет ему навстречу из-за поворота, вся в пене и мельчайших капельках морской воды, окутанная сиянием солнечных лучей его Черная Муза, которая подарит ему вдохновение, не снившееся еще никому, а потом погубит, превратив через несколько дней в неудачника и жалкого старика, неспособного написать уже ничего. Ибо всякого, кто повстречал на крымских брегах свою Черную Музу, ожидает именно такая злая судьба.
      2009

ЛЕГЕНДА О ПОСЛЕДНЕМ ПАРТИЗАНЕ
 
 крымская легенда
 
       Бой отгремел. На обочине узкой дороги, серпантином вьющейся над морем, дымились два подбитых немецких танка и с десяток грузовиков, перевозивших солдат и оружие. Засада, которую устроили партизаны, пользуясь сведениями своего связного (девушки, работающей в комендатуре фашистов), удалась, и немцы понесли очень большие потери. Десятки из них лежали сейчас мертвые на земле, сжимая окоченевшими руками ненужные уже им автоматы, и глядя в бездонное крымское небо мертвыми голубыми глазами. Но не все из них были убиты, многие остались живы, и, сгруппировавшись, начали атаку на небольшой партизанский отряд, состоящий всего из пяти или шести человек. Силы были неравны. Отряд партизан, так дерзко атаковавший немецкую колонну грузовиков и танков, отступал в горы, теряя по пути одного человека за другим. Через два часа от него остался всего лишь один, последний партизан, который принял последний в своей жизни бой высоко в крымских горах, отстреливаясь из трофейного немецкого автоматы и укрываясь за огромными каменными валунами, лежащими посреди рощи вечнозеленых крымских сосен. Когда у него закончились патроны, он взял в руки гранату, и, поднявшись в полный рост, пошел вперед на цепь наступающих эсэсовцев, буквально изрешетивших его всего очередями из своих шмайссеров. Однако последняя граната партизана все же унесла с собой на тот свет нескольких фашистов, и это была достойная плата за его смерть. Немецкие солдаты, напуганные мужеством партизана, долго не решались подойти к мертвому телу, и только лишь немецкий офицер, белокурый и голубоглазый красавец, одетый в безукоризненную черную эсэсовскую форму, из-под которой выглядывали манжеты белоснежной рубашки, подошел, сжимая в одной руке хлыстик, а в другой пистолет, к мертвому партизану. Он дотронулся своим хлыстиком до его окровавленной груди, потыкал в разные части тела, и, чему-то загадочно улыбнувшись, дал команду возвращаться назад. Надо было спешить завершить до утра допрос партизанской связной, а утром повесить ее в приморском городе при большом скоплении народа. Заранее предвкушая все тонкости предстоящего допроса, голубоглазый ариец улыбался особенно весело и безмятежно.
        Стемнело. Мертвое тело последнего партизана неподвижно лежало на склоне холма у входа в какую-то пещеру, окруженное со всех сторон огромными замшелыми валунами и столетними крымскими соснами. Когда вокруг наступила кромешная тьма, и на небе высыпали огромные южные звезды, в расположенной рядом пещере показалось какое-то бледное свечение и задвигались неясные тени. Это были еле видные очертания людей – то ли духи гор, то ли души живших здесь когда-то, и давно ушедших племен, – которые приподняли над землей мертвое тело погибшего партизана, и бережно отнесли его внутрь глубокой крымской пещеры. Здесь, глубоко под землей, они положили его в источник чистой подземной воды, и многочисленные раны на груди партизана стали сами собой затягиваться, пока от них не осталось и следа. Но он был еще мертв, и глядел на неясные тени подземных духов давно уже остекленевшими и неподвижными глазами. Тогда его опять приподняли над землей, и отнесли в тот зал пещеры, где с потолка, со свисавших сверху сталактитов, капала целебная смола-мумие, один грамм которой стоит дороже, чем вся сокровищница могущественного царя, потому что эта смола умеет оживлять мертвых. Упали первые капли смолы на мертвые губы последнего партизана, и эти губы зашевелились, прошептав имя арестованной девушки-связной. Упали на грудь партизана, и она задышала. Упали на его глаза, и они открылись, став зрячими и осмысленно взглянув на подземный мир и окружающих его духов глубин. Всего лишь нескольких капель чудодейственной смолы-мумие хватило для того, чтобы оживить партизана! Но эта новая жизнь его была призрачной, она отличалась от жизни обитавших сверху людей, ведущих между собой войны, взрывающих грузовики с оружием и насилующих во время допроса окровавленных связных перед тем, как утром их повесят в назидание остальным. Оживший партизан стал таким же духом глубин, как и окружающие его существа, хоть и был внешне похож на того человека, который только что сражался наверху до последнего патрона. Он выглядел точно так же, как убитый наверху партизан, у него на шее висел трофейный немецкий автомат, за поясом были заткнуты трофейные немецкие гранаты, а на голове была одета лихая шапка-ушанка, из-под которой выбивался лихой партизанский чуб. Он стал вечным духом, имеющим человеческий облик, мечтающим отомстить фашистам за смерть своих товарищей, и получивший новое имя – Последний Партизан.
        Вскоре о Последнем Партизане заговорили во всех местах оккупированного Крымского полуострова. Вечером следующего дня он закидал гранатами казарму немцев, и прошил очередью из автомата белокурого немецкого офицера, который лично повесил на площади измученную допросом связную. Тело связной исчезло, и было похоронено в крымских горах рядом с двухсотлетней вечнозеленой сосной. И с тех пор вплоть до самого освобождения Крыма Последнего Партизана видели то здесь, то там, всегда со своим неизменным трофейным автоматом на шее, со связкой гранат за поясом, и с лихой шапкой-ушанкой на голове, из-под которой выбивался задорный мальчишеский чуб. Боялись его немцы, убегали прочь при одном упоминании о нем, а партизаны и жители Крыма слагали легенды и песни. Во время освобождения полуострова наступающие красные части видели Последнего Партизана в самых горячих точках ожесточенных боев, но когда бой заканчивался, Последний Партизан исчезал, и никто не знал, куда же он делся.
        Отгремела война, много славных защитников Крыма полегло на ней, много крови и слез пролилось на этой земле, и о Последнем Партизане стали постепенно забывать. Другие заботы появились у жителей Крыма, надо было им восстанавливать разрушенный и сожженный почти дотла полуостров. Но то здесь, то там стал появляться в Крыму Последний Партизан, всегда помогая обиженным и оскорбленным. То спасает он беспомощных, переломавших ноги и руки туристов в крымских горах; то выводит из глубоких крымских пещер совсем отчаявшихся подняться наверх спелеологов; то спасает замерзающих в горах неосторожных путников; то лечит сломавших ногу горных оленей и вытаскивает из силков неосторожных лесных зверьков; то отбивает у бандитов захваченных заложников. Давно уже нет в Крыму войны, но за последние тысячи лет она прокатывалась над Тавридой сотни раз, а поэтому Последний Партизан всегда начеку, ибо знает, что его умение воевать и сражаться с захватчиками в конце концов обязательно пригодится. Говорят, что он может перестать быть духом гор, и навсегда вернуться к людям, ибо высшие силы за подвиги и отвагу наделили его такой способностью. Несколько раз Последний Партизан пытался это сделать, и даже появлялся, весь обвешанный гранатами, с трофейным автоматом на шее, в лихой шапке-ушанке на голове посреди переполненных летних пляжей, но ничего здесь, кроме гомерического хохота, не вызвал. Чужой он посреди безудержного летнего отдыха, чужой для праздной, с утра до вечера развлекающейся толпы, чужой для похоти и разврата. Не за такую будущую жизнь в Крыму сражался он и умирал. Не за такие идеалы отдавал свою кровь вместе с повешенной гестаповцами девушкой-связной. Опустив глаза вниз, со слезами на щеках, уходил он прочь от праздной летней толпы, преследующей его наглым и глумливым хохотом, ибо принимала его праздная толпа не то за ряженого, не то за клоуна в цирке. И долго еще в глубине крымских пещер звучал этот сытый и наглый смех, и слышались в ответ глубокие вздохи и стоны. Поэтому не выходит Последний Партизан больше наружу, не хочет выставлять себя на поругание и посмешище. Ждет он того часа, когда в Крым вновь вторгнутся захватчики, и праздная летняя толпа, рассеянная, испуганная, и расстрелянная в упор, протянет к нему руки, и позовет на помощь. И тогда он вновь выйдет из глубины крымских пещер, весь увешанный гранатами, с трофейным автоматом наперевес, в надвинутой на глаза старой шапке-ушанке, из-под которой выбивается лихой партизанский чуб. И не ждать тогда захватчикам от него пощады! А в том, что это в итоге непременно случится, Последний Партизан ни капли не сомневается.
 2010



   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики