Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Сергей Чернов
 с.Хреновое, Воронежская область, Россия


Участник конкурса фантастического рассказа Издательства «Шико» и Клуба Фантастов Крыма, фестиваль «Фанданго», Судак-2011
    
РЕКА И ЕЁ БЕРЕГА
    
     В смелом одиночестве, примкнув к сухому дубу, стояла юрта старика Хархута. Волны диких земель окружали её – ещё жёлтые прошлогодней травой, ещё обожжённые пятнами рыхлого снега. Бледно-голубой купол небес разламывался грозами первых дождей. Гудел огонь, поглощая коренья, лизал высушенные крылья орлов и клювы кочетов. Огонь грел кости старика Хархута. Он румянил дряблую кожу, вплетал дым в седину волос – раскосые глаза слезились старостью.
     Целые народы были подвластны Хархуту. Великие ханы просили его совета. Духи огня и воды, ветра и песка были покорны воле старца. Все шаманы считали его своим дедом. Весь мир считал его своим дедом. Так стар был он. Так мудр был он. Он бывал на востоке, когда кости великанов превратились там в горы. Он бывал на юге, когда упавшие с небес джинны сожгли дыханием земли, превратив их в пески.
     Теперь старик был один – давным-давно одиночество стало ему по душе. И время… Время сильнее бури, оно гнёт и гнёт деревья, пока те не рухнут трухой. Богатырская сила ушла давно по тропе лунного света. Кости стали хрупки, мышцы – слабы. В ноги закрался холод, в голову – ленивая пустота. И стали приходить сны.
     Хархут мучился этими снами. Он потерял покой.
     Сон первый был, когда Луна вставала ярким шаром, а Звезда Пастухов колола в бок Змею. Хархут сомкнул глаза, и тут же бездна разверзлась у его ног. Он падал: в ушах гудела скорость, свистел безумно воздух в воронке бесконечной пропасти. Он ничего не видел, точно слепой, но чувствовал: в конечностях пульсировала кровь – необычайно сильно; все мышцы приятно расслабились. Но тут какой-то звук – будто скрип ржавых петель… И вдруг птичий крик – неприятный, страшный. Крик птицы, что водится лишь в глубинах провидческих снов.
     Хархут проснулся на мокром от пота ложе. Его бил озноб. Он протянул руки к остывшим углям очага.
     Испокон веков знал Хархут имена звёзд и духов, что прилетают с них. Он видел сквозь тени времён судьбы народов. Он знал всё. Но смысл страшного сна, смысл крика, разорвавшего тьму, он не мог понять.
     Проходили дни, как караваны туч на небе. Зажигалось и гасло солнце, скрываясь в холмах. Вот Луна уже всходила серпом. Хархут ложился спать, но странные сны не давали ему покоя. Он засыпал и видел: чёрная земля, расчерченная огромными трещинами; светящееся фиолетовым блеском небо. Мир плоский, точно нарисованный прутом на песке. И на границе земли и неба единственное не плоское: маленькие человечки – пляшущие деревянные куклы. Но такие же чёрные, как мир вокруг. Танец маленьких кукол – нескладное дёрганье крошечных ручек и ножек.
     Хархут просыпался, и в голове была боль. Боль от мыслей, что копошились как мыши в норах.
     «Зачем эти сны? – спрашивал он холодную ночь. – Зачем они приходят ко мне незваными гостями, зачем наводят страх? Никто не звал их сюда. Нет для них в юрте места. Разве я заслужил мученье в стране Грёз? Зачем они тревожат мой покой после стольких веков моей славы?»
     Но что могут слова, обращённые в никуда?
     Лишь засыпал Хархут – перед взором всё тот же непонятный мир.
     Время шло. Никакие мольбы, никакие преграды не могли остановить его ход. Старик страдал. Глаза его впали, руки стали дрожать. Время не приносило отрады. Что ни ночь – то сон.
     А во сне – деревянные человечки. Но танцев теперь нет. Теперь другое: вот они стоят у чёрно-угольных холмов. Стоят в тишине. И тут сгибаются разом. Хархут видит: они копают. Комья земли взлетают поверх безликих голов. Старик просыпается. Во рту сухо. Болит голова. Он пьёт холодную воду, черпая её иссушёнными ладонями. Брызгает в лицо, лишь бы не засыпать. Но разве можно не спать? Даже былой богатырь не может без сна. Усталость подламывает ноги.
     И каждую ночь один и тот же сон – люди, копающие яму. Ни заговорить от них жестокое ложе, ни бросить в огонь сноборческих трав. Всё без пользы.
     Хархут скликал духов, сзывал их со всех концов Земли. Быть может, сидя по тёмным углам, летая среди звёзд, они слышали, знают, отчего те сны и как их унять. Но духи не шли на зов. Хархут распалялся гневом.  Бывает ли, чтоб рабы не шли на зов властелина? Сердце билось часто и громко, как молот в кузне. Глаза горели злобой. Он сеял песок, кормил огонь перьями птиц… Но и тогда духи оставались безмолвны.
     Вены вздувались на шее старца от неслыханной дерзости живых теней. А его глаза? Вместе со злобой в них был страх.
     Уже много лун сменилось на небе. Звезда Пастухов колола Тельца, а с того дня, как птичий крик вторгся в сон, не было и нет разгадки, лишь всё больше тоски да тревоги. Никогда раньше Хархут не испытывал страха. Первый раз за сотни лет это чувство тронуло сердце. Не испытывал он страха сражаясь с грозным Корчаком. И когда чудовищный великан Депегёз стоял против него в бою, не было этого. Когда пчёлоподобные духи с тёмной стороны Луны свалились на Землю, неся с собой мор, он изрубил их кнутом без этого чувства.  Ещё много было такого, что любой человек омертвел бы от ужаса. Всего не перечесть. Но страха… Страха Хархут не ведал. Да вот теперь, в седую старость…
     Духи молчали. Сны раздирали душу.
     Нет уже сил! Угли в очаге вспыхнули ярче. Хархут разметал их по земляному полу. Рыжий червяк пламени закопошился в соломенном ложе. Хархут откинул полог у входа, чтоб ветер питал огонь. Красные языки запылали то тут, то там. Оленья кожа чернела. От жара задрожал воздух. Белка пламени прыгнула на сухой дуб – задымил, запылал и он. 
     Широкие стебли травы колыхались у ног Хархута. Только старый-престарый бубен взял он с собой. Пожар догорал далеко за спиной.
     «Должно быть, что-то сильное завелось в моей юрте. Облюбовало место, в котором жил я, – думал Хархут. – Пусть облизывает теперь огарки костра».
     Жёлтым колесом катилось солнце. Жемчужные облака плыли в вышине, до которой не достать ни одной птице. Сверчки пели в траве. Ветер раздувал седые космы Хархута. Бодрящий воздух заставлял дышать во всю грудь, заставлял кровь приливать к щекам и зажигал в глазах огонь. Не успел пепел осесть на землю, а тревоги Хархута уже улеглись.
     Стаял снег. Сочно-зелёными волнами шевелилась трава. Мысли летели далеко вперёд, неслись над самыми стеблями трав, купались в лучах, поднимались с ветром в небо, вместе с зайцами бежали от норы к норе.
     День прошёл яркой радугой, просвистел стрелой. Солнце уплывало за горизонт. Хархут расстелил на траве плащ из бычьих шкур, бубен положил под голову. Всё так же без устали пели сверчки – как утром. Глаза слипались в ожидании сладкой тишины покоя. Глаза закрыты. Но… Вдруг – выжженная земля… люди-куклы деревянными руками роют почву в мрачном молчании… Хархут вздрогнул, замахал руками, отгоняя сон. С небес бледным ликом глядела луна.
     Неописуемо то, что было в этот миг у Хархута в душе. Его сердце превратилось в комок боли. На лбу выступил пот.
     «Нет! Не одолеть меня в этой битве! – крикнул он. – Не пришёл ещё миг сложить кости. Я сильней во сто крат любой беды. Пусть попробует найти меня в море зелёных степей! Пусть попробует нагнать, когда ветер подхватит меня на плечи и унесёт за Край Земли! Никакой силе не угнаться за старым волком! Пусть седина в его шерсти, но в лапах – прыть былых погонь. Что ж, пусть пробуют злые виденья найти меня… Не так-то легко это выйдет!»
     Только встало солнце, а следы уж исчезли.
     Жаркие дни сменялись дождливыми. Бессчётным множеством рыскали звери по просторам бескрайних степей. Золотой покров звёзд накрывал небосвод по ночам. Ветер менял пути, сдувал следы. Дробный ход времени утекал в пустоту; капли росы, стекая со стеблей, рубили его на куски и растворяли в снопах солнечных искр. Секунды срастались в минуты, минуты – в часы. Проходили дни. Проходили недели. Неповторимые дни и недели. Да и бывают ли одинаковыми формы туч на небе, сочность их красок, близость к земле?
     А время всё идёт, струится шумным потоком, точа камни.
    
       2
    
     Бескрайние, безлюдные земли остались за спиной у Хархута. Без дрожи в душе покинул он степь – свой старый дом, к которому так привык. Рыжая пустыня… каменные холмы… дремучие леса… седые пики гор… Ноги несли всё вперёд, к неуловимой черте горизонта.
     Уже осень. Опадают листья, желтеет трава. Крепчает ветер. Всё чаще ливни ложатся на землю дымчато-серым плащом. Солнце горит ещё летним жаром, но утренних звёзд не обмануть – они чисты и холодны, точно после морозных ночей. А Хархут не видит ничего вокруг. Он идёт и идёт. Он бежит. Ночью… Стоит ли говорить, что во снах? Ущербный чёрный мир, неестественные фигуры, роющие яму. Не скрыться, не убежать…
     Впереди полноводная река – широкая и буйная, точно дикая рысь на цепи. А значит это лишь то, что, скитаясь, не разбирая дорог и сторон света, Хархут вернулся туда, где ранней весной, когда снег ещё покрывал траву, он лежал у углей очага. Вернулся туда, где некогда стояла юрта – сейчас лишь горстка пепла.
     Хархут опустился на землю.
     Как много сил впустую! Не обмануть видений, не запутать следы, не спрятаться. Что-то внутри тяжелеет – там, в груди – наливается горькой полынью, жжёт. Не хватает дыханья – воздух не желает затекать внутрь. Ноги тяжелеют… А в мыслях…
     А в мыслях… В них что-то сухое, жёсткое – заставляющее невольно слезиться глаза. Уже, кажется, есть там что-то, есть ключ к разгадке… Но он так горек. Есть догадка… Но от неё сердце обливается кровью и хочется выть по-волчьи.
     Меж тем какая-то злоба копошится в груди. Непроизвольно сжимаются мышцы. Скрипят зубы. В глазах зажигаются красные искры.
     Пауком подкрался вечер. Ещё один вечер среди множества недобрых вечеров.
     Быть может, на этот раз удастся призвать к себе духов?
     Из редких в степи деревцев и серо-зелёной полыни воспылал костёр. Задымила трава-живокость, от которой слепые глаза обретают вновь силу. Красным цветком вспыхнул пучок востреца. Загудел от жара корень волчьей лапы, разбавляя удушающую мглу сладким запахом мёда.
     Немощный старик – свидетель трёхсотой зимы, дед-всех-отцов – лежал в дыму магического костра, в пряном тумане безумных снов наяву. Искры взлетали вверх. Костёр-солнце блуждал во тьме. Точно сердце – звук бубна: могучие удары, волны, бьющие о скалы, ход крови в венах. Глухой удар… ещё один… Дым раздвоенным языком тянулся к чёрному небу. Дым дрожал покрывалом, за которым – неведомое, бесплотное.
     Какие-то тени поднимались на границе света. Их еле видно – одни лишь фигуры, и те текут водой, изворачиваются скоморошьим кривляньем; то вырастут у них крылья, то рога с петушиными гребнями…
     Стук копыт. Гул ветра, кружившего дым воронкой. А тени всё дрожат, кривляются, пляшут.
     Будто иглы воткнулись в Хархута. Он гнал страх, но тот не уходил.
     – Мои виденья… Отчего они… за что они?
     И тут голос – певучий и мягкий, чистый, точно трель соловья:
     – Ты слаб. Ветер высушил твою кожу. Время сожгло волосы. Разве не знал ты, что смерть приходит ко всем? Она – гостья, что захаживает к каждому. Как ко всякому Великому, она пришла к тебе в стране грёз. Она явила свою тень, дабы знал ты, что вслед за тенью придёт и её хозяйка. Неужели это не известно тебе? Не ты ль великий мудрец? Ты знал… Последняя зима осталась для тебя, Хархут. Почему ты невесел?! Расчеши свою бороду! Пляши вместе с ветром, пой с птицами! Налей в кубок вина! Сзывай старых друзей! Разве не для того смерть явила свою тень, чтоб ты провёл последний год в развлечениях и пирах? Не для того ли, чтоб ты встретил её как Герой? Не многим дарована такая честь… Совсем не многим… Радуйся!
     Но что ответил на это Хархут? Его будто ранила молния. В глазах запылал дикий огонь. Он уже не шептал, а кричал:
     – Но в мышцах моих ещё много сил!!!
     В ответ – тишина.
     – Да разве не я мудрее мудрых?! Разве не я побеждал в тех битвах, в которых нельзя победить?! После всех подвигов, что я совершил…
     – Думаешь, ты заслужил бессмертие, старик?
     И весёлый, как звон колокольчика, смех пронёсся, затихая вдали.
    
    
     Розовой полосой на востоке начался новый день. Что принесло это утро? Лишь холод да росу.
     Хархут всё в той же позе – ноги скрещены, ладони лежат на коленях. Он не заметил утра. В голове его – ночь.
     «Что ж… выходит, нет спасенья. Никакие уловки не помогут. Я могу обмануть лису, могу обмануть самых хитрых врагов. Могу обмануть свою тень, если этого захочу. Но смерть…
     Нет!!! Не взять меня без боя! Пусть попробует!.. Пусть явится!.. Посмотрим, у кого острее когти! У кого в жилах огонь вместо крови!»
     Вновь эти искры в глазах старца! Опять горят и будут гореть, пока с последним ударом не застынет сердце!
      «Смерть нашла меня в степи, нашла в лесах и горах. Она ищет меня на земле. Пусть попробует отыскать меня в студёных водах гремучей реки!»
     Подумав это, он сорвал с себя плащ и бросил на воду. Тайные слова сорвались с губ, и вот вместо плаща на волнах качается широкий плот.
     Бурлит река. Клыками спускаются к воде берега. Взлетают брызги и пена. Гудят водовороты. Из воды вырастают скалы, подобно плавникам огромных рыб. Но Хархут правит свой плот, не страшась ничего. Хрупкие кости, слабые мышцы – было ли это? От старости – лишь белые космы, растрёпанные ветром.
     День прошёл, второй на исходе. Брызги секут лицо. Брови нахмуренны. Весло вросло в руки.  Плот несётся по бурунам – трещат брёвна. Мышцы вздуваются буграми. Глаза устали смотреть, как берега проносятся мимо.
     Опускается вечер. Блестят звёзды. Медленно ползёт по чёрному небу луна. Гнать сон от себя! Да разве с этой рекой уснёшь?
     От ледяной воды покраснели руки. Холод клещами впился в тело. Одежда промокла, сделалась тяжёлой, как каменная броня.
     Но холод – пустяк, пока в груди что-то бурлит, как лава, стекающая с вершин дымящихся гор.
     «Что ж, поймала меня?! Не бывать этому! Выходит, я уже мертвец, осталось лишь душу вынуть?! Нет, не бывать этому! – до боли в голове вертелись яростные мысли. – Врёшь! Я ещё поборюсь! Поборюсь, покуда кости мои не сотрутся в муку!»
     Закатилась луна, и мир окунулся во тьму. Звёзды метались в неспокойной воде, словно испуганные светлячки; сводили с ума, будто внизу открылась пропасть с сотней блестящих глаз.
     Из ниоткуда появился валун огромный, как драконья голова. Но Хархут изловчился, отвёл гибель… Поток швырнул плот на берег, вставший каменным хребтом. Хархут налёг на весло… Плот завертело так, что перед глазами поплыли круги. Но и здесь он прошёл мимо смерти.
     И так – целую ночь.
     Да что там ночь? Солнце всходило и гасло в шипящих водах.
     Глаза у Хархута покраснели от усталости и бьющего в лицо ветра. Мышцы стонали от боли. Кожа задубела. На ладонях вздулись пузыри.
     Хархут терпел. Он искал боли, которая помешает ему заснуть. Адской боли, отгоняющей любой сон.
     Что угодно, лишь бы не сон!
     Что угодно…
     Угольным цветом окрасились облака. Огненным ножом блеснула молния. Град захлопал по воде, застучал по скользким брёвнам плота. Всё скрылось в пелене летящих градин.
     Льдинки рассекали кожу – она покрылась бусинами крови. Осколки небесного льда засыпали плот, они хлестали и хлестали по спине, по ногам, путались в волосах. Всё тяжелее было стоять… Но ещё бушевало в груди пламя, рвалось наружу, разрывая рёбра! И только крепче сжимал зубы Хархут.
     Тут град прекратился, обрушился ливень, каких давно не было в здешних местах. В одночасье размыло землю, и грязь водопадами хлынула с берегов. Вода реки и струи, бьющие с неба, смешались.
     Но и это не сломало Хархута.
     Он стоял прямой, словно жердь.
     Одна мысль была в его голове:
     «Что угодно, лишь бы не сон! Что угодно…»
    
    
     Но тут случилось то, чего он боялся.
     Река подвела его.
     Гранитно-серые скалы обратились пологими берегами. Течение стало спокойным. От воды потянуло запахом гниющих водорослей. Болотный смрад ударил в ноздри, а в ушах зашумели отвратительные жабьи «песни». В бледно-жёлтых камышах шевелились гады.
     Опасность разбиться о камни, быть смытым потоком и проглоченным водоворотами пропала. А вместе с ней пропали и силы бороться со сном.
     Ноги стали подламываться. Чёрная тьма гудела в голове. Мышцы обмякли на костях, точно студень.
     Веки тяжелели. В груди… только слабое биенье измученного сердца.
     Пять суток провёл он без сна, борясь за свою жизнь. Пять дней и ночей на грани рассудка. Сжигаемый болью и страхом… сжигаемый гордостью. Разве может смерть коснуться меня? Разве может она победить того, кто ни разу не проигрывал в битве? Разве не заслужил я… Разве не заслужил я жить веч… Так для кого же сотворён этот мир? Не для меня ли?
     Но он ещё пытался стоять на ногах.
     Нельзя бездействовать!
     Слабыми руками Хархут поднял из воды весло, сел, положил его на колени. На ладони появился бронзовый нож.
     Нестерпимых усилий стоило Хархуту вырезать в дереве глубокое «ложе». Он вырвал клок седых волос. Он помнил, как звенела тетива; как бурлила кровь в жилах, когда стрелял он из лука, добывая дичь. Перед глазами плыли круги, невольные слёзы делали мир блёклым, погружённым в молочный туман. Хархут напрягал глаза. Он плёл. Плёл струны, когда день приближался к концу.
     Облака зажигались оранжевым. Замерцала первая звезда – Звезда Пастухов.
     Хархут приладил две струны к «ложу».
     – Кобыз! – сорвалось с его обескровленных губ.
     Он провёл ладонью по струнам. Они задрожали в истоме рвущихся наружу звуков.
     В надвигающихся сумерках замолкли жабы. Перестали шуметь камыши. Болотная вонь исчезла, растворившись меж звёзд.
     Хархут ударил по струнам. Закружились вихри. Где-то вдалеке затрещали деревья. Камыши стали трухой взлетать в воздух. Небосвод задрожал, и потускнела Луна.
     «Что за чудо – кобыз! – рвалось из груди. Но уже ночь. Сил всё меньше. – Только бы ночь продержаться! Одну всего ночь!»
     И он бил по струнам. Он драл пальцы в кровь, а звуки кобыза шевелили ночной холодный воздух. Песни слетали с Хархутовых губ и носились во тьме белыми птицами. Что было в них, в этих песнях? Только холодная река знает, да далёкие звёзды и молчаливые рыбы. Может, сказы о боли и вечной любви? Может, славные битвы старых дружин и радость цветка, растущего к солнцу… Может, свежий ветер и жар ханских огней… Некому рассказать об этом. Только безъязыкая ночь слушала те песни… Слышала, как слабо трепетало сердце в старческом теле. Да может, это и было той самой песнью?
     Заалел рассвет. Хархут повалился на брёвна. Сил не было даже дышать. Сквозь полузакрытые веки он видел, как высоко в небесах летали птицы, как они играли, кружа в воздушных потоках. Как плыли белые облака – нежные, словно детские щёки, высоко парящие, точно пух на ветру. Он видел: из золотисто-красного света вырастает пламенный город с бронзовыми вратами. Стены из слоновой кости сияют бриллиантами, изумрудами, золотом. Шум весёлой толпы за теми вратами. Звенит сталь – то бьются древние воины на вселюдных пирах. Сияет радуга – это пролился мёд из их резных кубков. И вдруг резкий птичий крик – неприятный, страшный. Крик птицы, что водится лишь в глубинах провидческих снов.
     Бронзовые врата медленно открылись.
    
    
       3
    Скоро зима.
    Ветер ревел, стонал. Клином летели плицы, уходя от холодов. Рычала лиса, прижавшись к земле.
    В низких домах жили люди. Они стригли овец, шили одежды. Они учили детей стрелять из лука и ждали зимы; ждали, когда загорятся костры и жар их сразится с иглами стужи. В их домах был покой и сладкая тишина, которую не ведают иные Герои.
    Бездыханное тело старца вынесло на берег, когда вода стала покрываться тонким льдом.
    – Хархут, – шептали люди. – Хархут…
    Перед ними лежал тот, о ком слагали легенды. Тот, перед кем падали ниц великие ханы.
    Лица людские потускнели бледностью скорби – пал повелитель. Пал в тяжкой битве, о которой им никогда не узнать.
    – Смотрите! Смотрите, что он держит в руках!
    И человек поднял кобыз. Странно легко разжались мёртвые пальцы.
    Человек провёл ладонью по струнам. Они зазвенели, рождая улыбки в лицах. В улыбках была и грусть.
    Да, пусть были нерешительными эти касанья струн. Но в первый раз в руках людей рождалась музыка. Не тайные звуки шаманских камланий, а музыка. В этот день она вошла в жизнь человеческую и осталась навечно – в горе и в радости, под солнцем и в тёмную непогоду. Оглядитесь вокруг, всё начиналось тогда, из весла и седых волос вещего старца. И быть может, он ещё жив, жив в каждой ноте… Он победил? Кто знает… Да только всё ещё поются песни.
    А что же Хархут? Самые большие почести были отданы старцу. Все люди рыли ему могилу голыми руками. И был, говорят, курган над его прахом, огромный точно гора. И многое ещё говорили чудесного про ту могилу. Будто если положить на неё кобыз, то он сам начнёт играть что-то… что-то стонущее жалобное. А на его деревянной поверхности проступят слёзы. Говорят, что и сейчас можно найти тот курган, где-то там, у гремучей реки. Но ты не верь этому. Уже многого нет. Курган сравнялся с землёй. Исчезла степь и люди, что жили в ней. Забылись имена. И только река течёт, бурлит: днём и ночью, летом и зимой, под пологом льда. Она точит берег, наваливается на него всей своей силой, бьёт, крушит, ломает. Но берег стоит неприступной стеной. И так день за днём, год за годом – целую вечность.
   
   
   
    Сергей Чернов.  




   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики