Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

СЕРГЕЙ ЧЕРНОВ
с. Хреновое, Воронежская обл., Россия
      
      
      
СИЯНЬЕ ГОР
    
    
      Бегу. Сугробы. Мёртвый лес торчит
      Недвижными ветвями в глубь эфира.
      Но ни следов, ни звуков. Всё молчит,
      Как в царстве смерти сказочного мира.
     
      Афанасий Фет
      «Никогда»
     
     1
    
     Да, я был болен. Теперь я  часто прихожу к выводу, что это мой бред, мои видения. Так становится легче. Но только обломки памяти сходятся воедино, в одну пугающе реальную картину – моя иллюзия пропадает, точно утренний туман. И мне становится больно. И страшно. Невыносимо.
     Сколько я провёл без памяти, в окружении костей и позолоченных доспехов?
     Я спрашиваю: «Где я? Что со мной? Как я здесь очутился?» Но прошлое приходит… от начала до конца. Яркими картинами, разделёнными мраком.
     И я вспоминаю…
    
     ***
    
     Тогда, давно, я был болен – горы впитали мою душу. Я был одержим. Одержим жаждой золота. Мне всюду мерещились слитки, золотой песок, сияющие самородки. Во всём виделись знаки, указывающие путь. Нервы были на пределе. Душевные силы покидали с каждым часом. Я стал раздражительным, вспыльчивым. Я злился без всякой причины. Сон был тревожным. А во сне всё одно – золото, золото, золото…
     Сны. Я в них поверил... Но каждое утро силился и не мог их вспомнить.
     Но в эту ночь он пришёл… мой сон. Это было в новолуние. Ветер бил в брезентовые бока палатки, на которых прыгали тени, рождённые близким костром. Я долго ворочался с боку на бок, пытаясь одолеть тревогу. Глаза слипались, но скачущие мысли не давали расслабиться. А тут, казалось, ветер прорвался через брезент и увлёк меня за собой. Я ощутил, что прежняя тяжесть – как физическая, так и душевная – растворились в потоках воздуха. Я ничего не видел, пока не очутился на лавовом поле, изрытом бороздами. Я слышал выстрелы и взрывы за горным хребтом, что встал по левую руку. Канонада напугала. Я боялся войны, боялся того, что если фронт дойдёт сюда, мне придётся бежать и навсегда забыть о сокровищах. Но это – лишь взрывы. Вспышек не было. Я успокоился. Над лавовым полем стояла ночь, а чёрное небо казалось плотным куполом, усеянным яркими звёздами. Моё внимание привлекла луна, похожая на серебряное зеркало. Она испускала бледное сияние. В нём отражались какие-то неясные фигуры.
     И вот одна из них стала увеличиваться в размерах; черты проступили резко – я узнал её. Тыкым. Он был наг. Его худое тело казалось покрытым шерстью, через которую просматривались рубцы, которых я не видел в реальности. Голова поднята к небу. Раскосые глаза прикрыты. Руки безвольно опущены.
     Он стал покрываться золотом, точно на голову ему лили золотую краску. Началось с прямых волос, из чёрных ставших жёлтыми. И ниже – заблестел золотом лоб и узкие прорези глаз. Дальше – перекинулось на сломанный нос, тонкие губы и шею. Ниже – на плечи и грудь…
     Мне стало противно. Фигура треснула и рассыпалась, как каменный идол. Раскрошилась луна, а вслед за ней и лавовое поле. Вновь ветер подхватил меня и понёс дальше.
     Я опустился у подножья странной горы. Гора – гладкая  и ровная. Она выделялась невероятно правильной формой и больше всего походила на идеальный конус. Но, между тем, это была настоящая гора. На вершине искрился снег.
     Но было ещё кое-что… Она светилась. Свет шёл изнутри, из самого камня, разгораясь всё ярче и ярче. Он манил... Он очаровывал, проникал в самое сердце. Это был свет моих грёз – свет золота…
     Я вздрогнул и проснулся. Я был взбешён внезапным пробуждением и, в то же время, находился под впечатлением.
      Не может быть! Это место должно существовать. Там всё замкнётся, в этой горе. В ней – вся моя жизнь. Я должен её достичь. Должен её отыскать!
     Я чувствовал в этом жизненную необходимость… как и в том, что придётся вернуться назад.
     Я выскочил на свежий воздух. Была ещё ночь. Меня окатило её холодом, по спине пробежала дрожь.
     Тыкым спал, обхватив винтовку руками. Он сидел, опёршись спиной о брезент, и почти завалился на бок. Голова свесилась на грудь. От костра остались одни головешки.
     Я пнул Тыкыма в бок. Несильно… но вышло иначе.
     Тыкым дёрнулся и непонимающе уставился на меня раскосыми глазами. Мне стало стыдно от его взгляда, но я лишь крепче сжал зубы.
     – Вставай. Утро проспишь.
     Отчего же волки нас ещё не съели?
    
    
     2
    
     Если бы я не встретил этого худого Старика с узким лицом и спиной, прямой как палка… Моя пустая голова, точно губка, впитала все его таинственные истории. Я заболел ими – вот откуда моя болезнь. Такое бывает, когда слушаешь чьи-то рассказы, сидя ночью у костра, и хочется вырваться из скучной трясины реальности. Только Старик был сильнее. Он умел зажечь в человеке огонь.
     Старик… Как странно, что я не помню его имени. Для меня он остался безымянным Стариком. Тощим, седым, в больших круглых очках…
     Теперь мы возвращались к нему – две грязные фигуры на фоне унылых холмов. На спинах мы тащили рюкзаки, тяжёлые кирки и небольшие острые лопаты. Ружья болтались на ремнях, перекинутых через плечи. Приклады хлопали по ляжкам, а стальные дула смотрели в небо, в глубокую синюю бездну.
     Кое-где виднелись большие прогалины каменистой почвы. С холмов стекали ручьи, скапливаясь в мутные лужи. Слежавшийся снег хрустел под ногами.
     Мы вернулись к Старику за одиннадцать дней – это быстрее, нежели тот путь, что был проделан в обратном направлении. Незачем было разрывать холмы, хоть чем-то напоминающие курганы. Незачем было долбить лёд, обливаясь потом. Мы шли по изведанной тропе.
     Я плохо помню тот отрезок – вероятно, он был очередным провалом в моей памяти. Но я помню, как однажды утром с юга пришёл туман. Сырая мгла мешала зрению, скрыла собой очертания предметов. Но к полдню солнце разогнало его, и я увидел, что мы пришли.
     Старик был перед нами. Впереди возвышался большой холм с еле заметным крестом на вершине.
     Каменная пирамидка, под которой он стоял, слегка развалилась, но сам крест так же ровен, как и прежде. Толстые стёкла очков, лежащие рядом, отражали лучи солнца. От вида их, меня одолели воспоминанья. Безрадостные. Скорбные.
     Своей смертью Старик предал меня. Он умер как-то неожиданно, случайно – поранил ногу неизвестно чем, неизвестно как. Затем нога стала опухать – вероятно, грязь попала в рану. Старик не подавал вида, а может, просто не замечал в бреду своих идей. Он хромал – это было. Но мало ли что с ним могло случиться?
     В один «прекрасный» день он упал как подкошенный…
     Была зима, и белой пеной сыпал снег. Старик лежал в снегу: худой и длинный. Когда я наклонился, то ощутил, как от него дышит жаром. Морщинистое лицо налилось кровью, стало красным, как помидор. Его начал бить озноб.
     Я был в ужасе.
     Мы обернули Старика в одеяла и наши тёплые куртки. Мы разожгли вокруг три мощных костра. Растирали его спиртом, брызгали водой в лицо, но мук одолеть не смогли. Он умер, не протянув и полного дня…
     Это был кошмар. Тыкым метался вокруг тела, хлеща воздух руками. Выкриками он отгонял духов смерти. Вся какофония, издаваемая им, тонула в снежной завесе и лишь затем отозвалась где-то далеко протяжным волчьим воем.
     Всё время я был около Старика, припав к нему ухом, пытался расслышать, разобрать слова, шевеленье губ. Он должен был что-то сказать… Но он молчал.
     Я надеялся, и слушал, и слушал… Пока не понял, что Старик мёртв.
     Он предал меня, тощая бестия! Он бросил меня! Предал!!!
     В глазах потемнело. В гневе мир стал чёрным и злым. Должно быть, я проклял Старика, громко и не один раз.
     Затем я убежал и долго бродил неизвестно где, заметаемый снегом... Мне хотелось накинуться с кулаками на какую-нибудь скалу, чтоб костяшки разбились в кровь. Я возненавидел тот день, когда твёрдо решил отправиться с ним в Зону Тишины, в это опасное, безлюдное место. Я не замечал, как течёт время, как меня заносит снегом, а ноги уносят меня прочь, всё дальше и дальше. Но спустилась ночь, и жуткий мороз заставил опомниться – искать путь к костру.
     Лишь каким-то чудом я добрался до места. Но Старика уже не было.
     Пока я бродил чёрт знает где, Тыкым выдолбил в земле неглубокую яму на вершине холма. Он окурил это место дымом, очистил заклинаниями, укрыл тело усопшего пирамидкой из камней, что смог найти под снегом.
     У этой пирамидки я и простоял на коленях всю ночь, горько рыдая и кусая руки. А утром, когда снег перестал падать, разыскал заледеневшее дерево и из веток его соорудил крест.
     Забрать бы назад те проклятья! Слова не вернёшь, и оттого хочется разорвать себе грудь руками… Может быть, это поможет...
    
***
    
     Тыкым по обыкновению что-то бормочет, но я не слушаю... Впрочем, ему это и не нужно. Наверное, рассказывает о местных зверях. О том, какие они сильные, злые. «О! – говорит он. – Какие тут лоси! Большие и свирепые. А рога! На них, как на лавке, могут рассесться трое мужчин. О, какие тут волки! Жадные, хитрые демоны, а глаза горят как угли. А уж медведи! – говорит он. – Огромные, как твоя скала. Клыки – что твой нож». Но я не слушаю, и слова пролетают мимо. Теперь я знаю, что нужно делать, – у меня есть мой сон...
     Старик… ты не смог указать мне дорогу. Теперь ты разлагаешься здесь, проклятый и оплаканный мной в один день. Но я знаю, в каком направлении вести поиски. Теперь у меня есть сон. Я пойду по нему, как по карте. Пойду вперёд, к своим сокровищам…
    
     3
    
     Мы в Зоне Тишины. Место это безлюдное и обильное настолько, что не хватит и жизни обойти её всю пешком. Это огромная площадь земли, покрытая мшистыми валунами, напоминающими древние истуканы. Земля, изуродованная оврагами и голыми холмами, у подножий которых растёт чахлая трава и лишь кое-где одиноко стоят кривые, изуродованные ели, закрученные спиралью. Среди холмов вырастают обтёсанные ветром монолиты – будто титанические пальцы, указующие ввысь.
     Кроме нас, здесь нет людей. Ни одного следа от горизонта до горизонта. Зона Тишины – табу для местных племён. Ни один охотник, ни один оленевод не может проникнуть сюда из-за суеверного страха, впитанного с молоком матери. Они верят, что вся эта местность – проекция мира. Каждая былинка, каждый камень имеют здесь особый сакральный смысл и отображают всё, что существует на Земле. Одна упавшая с ели иголка может решить участь мира, превратить в ничто расы и народы. И потому это место запретное, «Тихое».
     Даже в самый голодный год охотник, преследуя добычу, не смеет следовать за ней в Зону Тишины. А тех, кто хоть на полшага заступит на запретную территорию, ждёт суровая кара. Четыре месяца не могут они разжигать огонь и должны всей семьёй переселиться из юрт в землянки, жить там, не видя солнечного света. И каждый может придти к ним и беспрепятственно зарезать ножом или забить палкой. Ведь нет больше сострадания к ним.
     Такой была Зона Тишины. Такой она пришла к нам из глубин веков и такой останется до Судного Дня. Обширная граница земли, овеянная ореолом таинственности, страшными слухами, но – всё же – прекрасная своей странной природой.
     Я здесь из-за легенды. Легенда – зерно стараний многих историков, фольклористов и путешественников мира. Готов поклясться, что они и мыслить не могли о том, что, работая независимо друг от друга, отделённые меж собой пространством и временем, мимолётно, крохами касаются одних и тех же вещей. Возможно, единственным человеком, связавшим всё воедино, был тот Старик, которого нет теперь в живых…
     Возможно, ему было видение... Но я уверен, что всё Старик почерпнул из древних запретных рукописей, что, возможно, ещё хранятся у некоторых буддийских лам или спрятаны в гиблых местах Монгольской пустыни.
     Давным-давно, тысячелетия назад, по этим просторам кочевали арийские племена, расселяясь по всему свету, чтоб создать первые цивилизованные государства. Это была заря нового человека. В эти годы стали проявляться принципы, обычаи, традиции, что, слегка изменившись, правят и современными людьми. Именно тогда, стал медленно происходить разлом – постепенное расслоение на богатых и бедных, на управителей и подчинённых. Теперь в каждом племени были свои вожди-шаманы, знать воинов, а в противовес им – чёрные люди – рабы. С течением времени пропасть между ними всё расширялась и расширялась, становясь нерушимой преградой. Вожди стали живыми детьми богов. Они могли диктовать свою волю, они правили жизнью своих людей, карали и миловали. А те, кто охотились, пасли скот и обрабатывали землю, скатились до уровня вещи, стали собственностью высших каст.
     Именно в то время утопающие в роскоши Наместники Богов окружили себя идеей о том, что не пристало им покоиться в одной земле с простыми смертными. И когда уходили они из жизни, их приближённые с почестями и дарами тайно уносили тела далеко, в неведомые, безлюдные земли, чтобы схоронить там, в Царстве Мёртвых, как они верили.
     Так родилась легенда, которой суждено было пережить арийцев и другие племёна, пришедшие им на смену. Легенда о Пахьёле – загадочной Стране Мёртвых. Сейчас уже нет сомнений в том, что древние верили в существование Загробного Мира не в небесах или под землёй, а здесь, на одной с нами земле, только где-то далеко на севере или западе. «И приходят оттуда с разрушительными ветрами злобные духи – буревестники войн и катастроф». Лишь посвящённые знали, где находится эта земля на самом деле. Знали и держали свои знания в тайне.
     Этносы сменяли друг друга, истребляли друг друга, оттесняли с нажитых мест.
     Никто не может сказать, хоронили ли скифы своих королей в бесплодных, запрещённых землях и дошли ли слухи до гуннов и те двинулись на запад в поисках легендарного золота… Правдивым кажется лишь то, что идея о Земле Мёртвых с новой силой вспыхнула в Монгольской Империи, скопившей в себе всю силу Азии.
     Стоит вспомнить хотя бы историю Чингисхана. Историю о том, как после его смерти военачальники решили сделать всё, чтобы дать душе Властелина насладиться вечностью в «идеальном месте». О том, как его хоронила процессия из двух тысяч человек, которые после были изрублены восьмью сотнями конных воинов, дабы они не смогли поведать о месте захоронения. Да и сами воины прожили не больше дня: их казнили для сохранения тайны.
     На этом история Пахьёлы заканчивается…
     Но нет! Нет – это не всё! Стоит нырнуть глубже в воды истории, в самые недосягаемые её районы и увидеть, как в начинающем леденеть Северном океане гибнет цивилизация Гипербореи. Последние выжившие жители бегут на материк, на юг, спасаясь от наступающего холода. Они почти бессмертны и всемогущи, но под гнётом мировой катастрофы они начинают деградировать. А что, если для вместилища своих знаний они выбрали именно это место? Место, о котором у местных охотников осталась лишь уверенность в том, что каждый камень здесь имеет отношение к судьбе мира, да название – «Зона Тишины»?
    
    
     4
    
     Мы вышли на берег реки, и я сразу понял – она, эта река, была в моём сне. Нет, я не видел её там, но я её чувствовал. Такое странное, ни на что не похожее чувство.
     Бурный поток нёсся, петляя, совершая множество поворотов, разбиваясь о валуны. К берегам приносило пену, кое-где в воздухе стояла водяная пыль. Дальше река расширялась – течение становилось медленным, скучным. Но потом сужалась вновь, и вновь поток мчался – извиваясь, преодолевая пороги.
     Со всех сторон реку окружали каменистые холмы, покрытые пятнами грязного снега. Их цепи создавали что-то вроде желоба – дельту реки. В этом году было мало снега, и воображение рисовало, как в самые снежные годы желоб наполнялся доверху и  река бурлила, ревела, как затравленный медведь.
     Я – на одном из холмов. Я ощущаю себя после чёрного провала в памяти, и то, как я попал сюда, – тайна. Точно после могилы Старика ничего не существовало – и тут река. Холм, на котором я стою, самый высокий. Я вижу с него всю панораму. Всю, и каждую часть в отдельности, будто могу остановить мгновение и придвинуть к себе, увеличить любой предмет, будь он хоть трижды далеко от меня. Вот оно, то чувство, что было во сне...
     Я вижу холмы; то, как они уменьшаются, становясь неровной линией на границе земли и неба. Я вижу, как далеко-далеко на западе, почти на границе зрения, стоит горный кряж – чёрный, как чёртовы зубы. Вижу – яркая лента реки, то, как она, петляя, уходит вдаль. Вижу, как на покрытую бородавками  корягу с бледно-голубого неба опускается орёл. Клюв его приоткрыт. В нём слегка поднят красный язык. Орлиная грудь быстро вздымается: он торопливо дышит, остужаясь после полёта. Крылья расправлены наполовину. Орёл огромен. В глазах моих растёт, увеличивается. Вот он собирается взлететь, и мне становится страшно – он затмит половину неба. Но он взлетает – какой-то маленький и грязный…
     Чудесное ощущение пропадает…
     Тыкым бросил в реку снежок из талого снега. Тот тут же всплыл горстью бесцветной каши.
     – Хорошая река, – с улыбкой сказал Тыкым. – Весёлая!
     Но мне не весело.
     Какое-то время мы пытались мыть золото, получая одно лишь мучение. Вода была ужасно холодной, словно, прокатившись меж холмами, она впитала последние остатки зимы. Пальцы краснели, делались бесчувственными. Вслед за руками мёрзло всё тело.
     В конце концов, мытьё золота было безнадёжным делом. К чему было тратить время, уже зная, что все искомые сокровища – в сияющей горе? И мы решили – вернее, я решил – двигаться дальше по берегу реки, не останавливаясь.
    
    
     *    **
    
     Но река всё-таки преподнесла сюрприз.
     Позже, в одном из тех мест, где движение воды становится медленным и тягучим, Тыкым увидел что-то на дне. Сразу же в нём произошла перемена. Спина сгорбилась. Узкие глаза расширились. Одним прыжком он очутился в воде по колено.
     Эта перемена меня напугала. Я, как прикованный, наблюдал за его действиями, не в силах оторвать взгляда.
     Тыкым, по-кошачьи фыркая, изучал дно руками. От брызг его штаны и рукава намокли, приобрели тёмный оттенок. Несколько капель попали на широкое лицо, и там, где они стекали, остались тёмные борозды вечной грязи.
      Наконец, он что-то нащупал, дёрнул, напрягшись всем телом, и чуть было не упал. С жёлтым продолговатым предметом в руках он в два прыжка выбрался на берег, дрожа от холода.
     Лицо Тыкыма сияло. Глаза горели. На губах сияла улыбка, казавшаяся мне  уродливой.
     – Давным-давно, старые говорят, свалились с неба люди, – плёл он с радостным видом. – Только небо тогда было чёрное и звёзды маленькие – дети ещё. А люди были огромные. Со скалу вышиной. Стали они юрты ставить, да земля провалилась под весом. Попали люди под землю. Ослепли совсем. Живут там, ходы клыками роют, пока не помрут да земля не вытолкнет кости кверху. О, какие у них большие кости!
     Тыкым держал кусок мамонтового бивня.
     Он улыбался, произнося свои бессмысленные фразы, а я был поглощён его лицом.
     Оно мне незнакомо. Оно вызывает какие-то отталкивающие ассоциации. Я вижу в нём нечто новое. Новое и мерзкое. Словно за ним, как за маской, скрыто что-то ещё – непонятное, отвратительное.
     Как это взрослый мужчина с умом ребёнка мог втереться в дело? Как он вообще здесь очутился? Он глуп. Но так ли он глуп?..
     От того, что он всегда был со мной, а я его даже не замечал, мне сделалось плохо.
      Кто он?
     Мне стало страшно. Я зашагал вперёд, не оборачиваясь.
     Тем же вечером, вслушиваясь в храп Тыкыма, я думал:
     «Мамонтовая кость – подарок. Подарок щедрый, но недорогой. В Европе идёт война. Взрываются снаряды, льётся кровь – державы бьются, не жалея сил. Страны рушатся, утопая в крови и страхе – неизвестно, за кем останется власть. Мир после войны будет другим. Он будет голодным, озлобленным. Что там будет стоить мамонтовая кость?
     Золото – дело другое. Оно всегда в цене, нужно при любой власти. Золото – это вещь, которая правит миром. Война пройдёт, и его цена возрастёт вдвое, втрое, в десятки раз!.. 
     Да и сама война из-за золота. Те, кто идут на смерть, даже не знают, за что воюют. За мир? За свободу? Как бы не так! Легионы лежат мертвецами, орошают кровью поля, даже не задумываясь при этом, что все они – пешки в красной игре поверх их голов. Война идёт за золото! Ведь золото – и есть власть. Из-за него рушатся крепости, создаются герои, и кучки людей управляют миллионами.
     Каждый человек болеет той же болезнью... С той лишь разницей, что их недуг в зачаточном состоянии. Но стоит им узнать то, что знаю я… Стоит появиться надежде…»
    
    
       5
    
     На следующий день (хотя, возможно, их прошло больше) из-за холма выскочил огромный олень. Он мчался так быстро, точно за ним гналось нечто… Мчался прямо на нас.
     Мы остолбенели.
     Мы стояли на месте, и олень непременно затоптал бы нас… Но он вдруг отскочил в сторону и в одном порыве взлетел на небольшой утёс, нависший над рекой.
     На какое-то мгновенье он застыл там – величественный и гордый, с высоко поднятой головой. Миг – и бросился вниз, в бурлящий поток…
     Лишь спустя два дня мы наткнулись на его изломанное тело…
    
    
     6
    
     Дальше идти вдоль реки я не мог – что-то мешало.
     Вот уже много дней стоял густой весенний туман, ползущий по земле подобно исполинскому змею. Воздух был сырым и холодным.
     Что-то внутри тяжелело, обвисало цепями. Неужто «дорога» исчезла? Мне было плохо.
     Шум реки долетал, словно издали, преодолевая множество преград. Туман. Очертания холмов, камней, редких деревьев проступали неясно, одними контурами.
     Я понял: дальше ходу нет. Точно стена выросла поперёк пути, не давая и шагу сделать параллельно реке.
     Но куда же?
     Ответ подсказал медный диск предвечернего солнца – на запад.
     Мы оставили холмистые берега, а туман рассеялся вместе с хандрой и сомнениями, уступив место яркому солнцу, в котором, без сомнения, тоже был знак.
     Должно быть, впервые я чувствовал себя хорошо. Я был на подъёме. Иногда хотелось смеяться. Я замечал: на губах играет улыбка. Из-за неё Тыкыму казалось, что я тронулся умом...
    
     *    **
    
     Ещё с тех пор, когда Старик был жив, Тыкым вызывал у меня раздражение. Но Старик ценил его, и мне приходилось мириться с этим. Когда же Старика не стало, мои мысли были заняты другим. Тыкым стал для меня нечто вроде назойливой мухи, чьё жужжание перестаёшь замечать.
     Меня бесили его непонятные речи, которые он произносил с мистическим видом. Неужто он не мог понять, что я просто-напросто не слушаю? Сам на себя он, что ли, наводил страх, рассказами о лосях, способных поднять на рога медведя, о том, как из Зоны Тишины приходят нечистые бури, толкающие людей на убийства?
     Хотя я всё реже обращал на Тыкыма внимание, но мне стало противно его поведение. Оно не было вызывающим – уж лучше бы он вёл себя вызывающе! – оно стало каким-то важным… надменным...
      Сейчас, когда светило яркое солнце, а под ногами я чувствовал «тропу», вместо того чтобы злиться, мне хотелось смеяться. И я глумился над его глупостью. Большинство замечаний он пропускал мимо ушей или просто не понимал. Но, когда я мимолётом спросил, знает ли он, куда вообще мы идём, Тыкым вдруг изменился. Лицо сделалось каким-то озлобленным. Он пробормотал что-то насчёт «огромных глаз» и замкнулся в себе. Он начал меня сторониться. Я стал замечать, что он теперь нарочно идёт в стороне. При этом он бормочет что-то себе под нос так тихо, что трудно разобрать. Когда я подходил к нему, он быстро умолкал, стараясь не смотреть в глаза, или просто отворачивался. Создавалось впечатление, будто он что-то прячет. Но что? Ведь у нас ничего нет, кроме куска мамонтового бивня. Несомненно, у него была какая-то тайна. Какие-то мысли, которые он берёг от меня…
     Пускай! Ведь этого я добивался! Теперь он меня не тревожит. Я могу полностью насладиться счастьем… У меня есть «тропа»; я вновь чувствую лёгкость, словно с плеч упали горы. Вдвойне приятней ощущать это в одиночестве!
    
     *    **
    
     Уханье неясыти по ночам. Щекочущий ветер. А после – каменная тишина.
     Наверное, это самый счастливый момент из тех, что хранит моя память. Но как давно это было! Будто тысячелетия прошли… Вспоминая, занося на мою чёрную стену, я заново переживаю всё, что со мной случилось. Переживаю… Должно быть, в последний раз… Всё, целиком, не зацикливаясь на моментах, которые хочется забыть, и тех, которые хочется помнить. Мне бы хотелось… очень хотелось задержаться кое-где… Но я не могу – невероятное существо, что даёт мне возможность писать, сила, что сохраняет мне жизнь и рассудок, требует, чтоб я продолжал…
    
    
     7
    
     Стая волков шла за нами от самой реки. Они преследовали нас по пятам так, что мы их почти не видели, а иногда даже забывали об их присутствии… До тех пор, пока ночью не заблестят их глаза… Это были хитрые твари. Они нагло выжидали, когда мы потеряем бдительность или растратим патроны. Если вдуматься, в их невидимом присутствии было что-то мистическое… Тыкым когда-то говорил, что в здешних волках сидят души старых охотников. Было бы неплохо расспросить его поподробней. Только вряд ли выйдет – каждый теперь сам за себя.
     Когда они выли, холодело сердце, и я прижимался к  винтовке, готовясь защищаться от чего угодно, даже забывая, что секунду назад я трогал своими руками – пусть в грёзах – холодные края золотых монет. Я  был готов ответить выстрелом на любой шорох. Я напрягался всем телом. Но волки переставали выть, и наступала тишина. А я расслаблялся и засыпал, уверенный в том, что ничего не может произойти со мной этой ночью. А на утро всё забывал…
     До тех пор, пока не увидел Чудо.
     Представьте большую низину, обрамлённую холмами. Они покрыты пятнами прошлогодней травы и валунами, заросшими мхом. Земля ещё кое-где сыровата, но оттенок её уже не такой чёрный. Небо чистое, бледно-голубое, лишь на востоке белые полоски перистых облаков. На одном из холмов лежит поваленное дерево. Часть корней его всё ещё держит землю, но часть вырвалась, повисла толстыми, узловатыми пальцами.
     Это лишь маленькая часть Зоны Тишины. Это дикие места, по которым не ступала нога человека с тех самых пор, когда тайна Пахьёлы была забыта. Попасть сюда так же тяжело, как на Луну. Местные племена убьют любого, кто изъявит желание сделать это. Зона Тишины не помнит людей и не ждёт их уже сотни лет…
     Но… В этой низине – грузовик. Перед воткнут в землю, а кузов торчит под небольшим углом, и то, что некогда было задними колёсами, висит в воздухе. Вся передняя часть и кабина представляют собой ржавый ком. Куски этого кома лежат повсюду в виде небольших коричнево-красных обломков. Стёкол нет. Одна из покрышек покоится в отдалении рваным куском. Доски кузова частично обуглены, частично сгнили, но в нём ещё хранится какая-то чёрная масса, заботливо прикрученная к каркасу стальной проволокой.
     Откуда он взялся? Мы в Зоне Тишины, каждая травинка здесь что-то значит... Любая мелочь – отражение части Земли, может даже, целая страна. Грузовик должен быть чем-то. Но чем? Войной? Заржавевшими, гниющими державами? Или старостью, что не щадит даже металла?
     Знак! Знак для меня одного. Если бы Старик был жив!.. Он бы понял. Он бы догадался. Ну почему он мёртв, а я жив?
     Я провёл рукой по тому, что осталось от кабины – ладонь стала красной от ржавчины. Мелкие чешуйки её неприятно кололи кожу. Я опустил ладони в холодную  гору пепла, что хранился в кузове, и они провалились, будто не встречая сопротивления. Какой-то космический холод иголками проник в мышцы, стремясь достать костей. Пальцы ощутили мелкие кристаллы льда в чёрной глубине, смёрзшиеся куски и небольшие фрагменты чего-то твёрдого. Наконец, когда руки ушли в пепел по самые локти, я нащупал что-то крупное и силой обеих рук вытащил на свет чёрный прямоугольник.
     Вот как! В грузовике были книги, и давным-давно они горели так, что лишь в самом центре огонь не достал бумагу. Что бы это значило? Может, призрак сгоревшей Александрийской библиотеки? Или символ всех утраченных знаний: уничтоженных, сожжённых, забытых? Всё может быть. Вот если бы Старик был жив!
     После холода руки приятно жгло. Закопчённый кожаный переплёт не держал листы, и те вывалились на землю. Ветер стал трепать хрупкую бумагу. Захотелось поднять её…
     Но это желание столкнулось с другим – я должен был идти. Немедленно! Сейчас же!
     Чёрным облаком над землёй пронеслась стая ворон. Их тела на время закрыли солнце, и птичий крик стоял в ушах, когда я шагал вперёд.
     Так я и не пролистал страниц обгоревшей книги. И Чудо осталось за спиной… всего лишь маленьким фрагментом из тех, что я ещё помню.
    
    
     8
    
     Этой ночью я не спал. Дул сильный ветер, пригибающий пламя костра. Облака скрыли небо. Луна старалась пробиться сквозь них, то и дело показывалась часть её бледного диска. В глаза бросались тёмные пятна на её мерцающей поверхности, точно широкое лицо смотрит с неба.
     Этой ночью не выли волки, но я чувствовал их, словно мог видеть, как они сгрудились за соседним холмом и ветер бьёт их в бока, треплет серую шерсть.
     Тыкым спал рядом, согнувшись как пёс. Дым от костра тянулся к нему, точно щупальца осьминога, и вся его одежда уже пропиталась дымом. Тыкым храпел, но ветер уносил его храп в сторону.
     Этой ночью я вновь вспомнил про книгу...
     Она не была теперь потеряна для меня. Вернее, малая часть её – два обгоревших листа.
     Оказывается, всё это время я носил их за пазухой. Как ни напрягался я, но не мог вспомнить, как они там оказались.
     Должно быть, я долго ещё тащил в руке переплёт. Но он был не так уж и пуст, как казалось – два листа хранились в нём, держались каким-то чудом. И я нёс этот чёрный кусок кожи с двумя листами внутри, даже не замечая. Потом, видно, пришёл в себя и бросил несчастную обложку, а листы сунул за пазуху, даже не читая.
     Так или иначе, они в моих руках...
     Я нагибаюсь, подношу листы к огню так, чтоб на них падал свет. Листы пропитаны потом и сами по себе так черны, что разобрать что-то трудно. Но вот я различаю… Нет, это не текст - чёрно-белый рисунок. На нём люди в длинных хламидах. Их трое, и более всего похожи они на греческих богов своими пышными шевелюрами и атлетическими телами. У одного в руках трезубец. У другого – ломаная линия, изображающая молнию. Последний явно Зевс, а все они – Олимпийские Боги, в которых уже тысячи лет никто не верит.
     Я переворачиваю лист – на другой стороне Вулкан. Я узнаю его – он бог огня. От вида его становится страшно. У него чёрные демонические крылья. Из пасти течёт ручьями лава. Руками он держит над собой крышу из каменных глыб, а вместо ног – сотня извивающихся змеиных хвостов.
     Свет от костра ложится на лист дрожащими тенями, и картинка словно шевелится, рвётся в реальный мир. Линии проступают. Вулкан проявляется всё сильнее, набухает, растёт. Мышцы сокращаются. Грудь вздымаются. Змеиные хвосты свиваются в кольца.
     Я бросаю листы в костёр, и огонь пожирает их. Бумага сжимается, точно живое существо. Края сворачиваются, чернеют, рассыпаются. Вулкан вот-вот закричит, застонут боги Олимпа, стряхивая огонь с курчавых волос…
     Но вместо этого – смех.
     На противоположной стороне сидит Тыкым, заливаясь хохотом.
     Ещё минуту назад он крепко спал, а теперь смеётся, глядя, как огонь пожирает бумагу. Подбородок трясётся. Глаза сузились так, будто их и не было. 
     – Чего ты ржёшь?
     – Смешно ведь! Правда, смешно! – отвечает Тыкым, ещё смеясь, но уже медленно обретая свой загадочно-угрюмый вид.
     Я ушёл от костра так далеко, что он казался красной точкой. Где-то здесь были волки, и ветер шевелил их шерсть, как шевелил он и мои длинные волосы. Волки мёрзли и дрожали, как дрожал теперь я. Когда в огне горела бумага, я вспомнил – где-то идёт война. Люди стреляют друг в друга, режут на части. Горят дома, сгорая до печных труб. Гусеницами изъезжены поля, и в саду, где стояла берёза, теперь воронка от бомбы. Я живо представил и, кажется, даже слышал, как гремят взрывы, строчит пулемётная дробь, кто-то кричит и затихает... Точно все звуки войны долетели до меня, минуя огромные расстояния. Точно мёртвые встали из могил и тени их разом упали на мою голову, придавив к земле.
     Но мне плевать. У меня есть моя цель. Я избран! Мой дом – Зона Тишины. Моя жизнь – золото.
     Этой ночью я не спал. Мысли мои были чернее ночи...
    
    
    
     9
    
     Наконец настал день, когда я понял – он последний. Не спрашивайте, как я узнал об этом. Возможно, ветер шепнул на ухо.
     Я ждал этого утра. Ждал, когда огненно-красный, как раскалённое железо, шар вырвется из плена земли и камня на востоке. Ждал, когда небо начнёт бледнеть и тонкие облака окрасятся алым.
     День выпал на самое начало «горячей весны», когда солнце жарило по-летнему, а редкая трава начинала зеленеть. Это был чудный день, такой, которого у меня никогда не было. Я не шёл – я мчался, летел! Точно кто-то толкал меня в спину. Точно за плечами выросли крылья. Хотелось дышать полной грудью. Я впивался во всё глазами, дабы запомнить ощущение лёгкости, радости прикосновения к цели. (Может, поэтому запомнить ничего не удалось – так ведь бывает…) Время летело как пуля. Солнце склонялось к холмам. Тени удлинялись, распластавшись по неровной земле.
     День стал меркнуть – приближался вечер.
     Я сказал себе: «Всё, что должно случиться, произойдёт рано или поздно. Нет смысла бросаться в пропасть. Ты знаешь, что ждёт тебя. Предопределённого не изменить!»
     И я приготовился ждать… В тот самый момент, когда волки ждать устали.
     Стая очутилась впереди, точно выросла из камней. Линялая шерсть топорщилась серыми комьями. Глаза блестели дерзкой жадностью. Морды пригнуты к земле, и кожа на них была собрана в складки, выставив напоказ ряды острых зубов. Стая двигалась вперёд, не издавая ни звука, точно полчище призраков. И только слышно было, как их дыханье опаляет землю.
     Я вскинул ружьё, выстрелил в того, кто шёл впереди – старого вожака с коричнево-красным пятном вместо левого глаза. Но рука дрогнула. Пуля ушла неведомо куда, оставив лишь грохот и запах пороха.
     Однако вожак вздрогнул, неестественным прыжком отскочил в сторону. За ним вся стая прижала уши и исчезла, превратившись во тьму.
     – Плохо, – зашипел Тыкым. – Попадать надо. Сейчас мало – ночью будет больше. Здесь хитрые волки.
     Небо приобрело розовый оттенок. Кровавый, как глаз старого волка, диск стал уходить под землю, бросая неровные, страшные тени.
     Меня ничего уже не волновало – за следующим холмом ждала Гора.
    
    
       ***
    
     Не хватает слов описать её. Это было что-то древнее. Древнее, как костисто-жёлтая луна, как блеск холодных звёзд.
     Я видел колоссальную пирамиду из каменных блоков, покрытых коркой мха. Ни одно сооружение в мире не могло сравниться с ней по мощи и грубой, завораживающей красоте. От неё веяло древностью, и эта «древность» сгущала воздух, наполняя его ароматами далёких миров и забытых цивилизаций. Пирамида была древней и была такой уже тысячелетия назад, когда эти места были покрыты джунглями и полуголые, в пернатых нарядах и волчьих масках, люди кричали что-то в небо на умерших языках.
     Огромный колосс был незакончен, и я видел только основание огромного сооружения, которое должно было касаться облаков, поражать своей мощью и странной симметрией. Вероятно, сама Земля не смогла бы выдержать на себе такую конструкцию. И то, что было начато, обратилось огромной пирамидой…
     Я был поражён. Хотелось броситься к ней, пощупать – не мираж ли?
     Я наблюдал её с ближайшего, самого высокого, холма, а до «горы-пирамиды» было не менее четверти километра абсолютно ровного пространства, выложенного мелким камнем. Что-то вроде площади, окружающей её кольцом.
     Солнце село, и после коротких сумерек пришла тьма, укрывшая всё ночным пологом. От пирамиды остались одни очертания. Чёрное на чёрном.
     «Утром, – подумал я. – Всё будет утром. Не сейчас, не ночью, а при утренней заре. Ожидание – последняя мука».
     Но как тяжело было ждать! Как было невыносимо ждать! И каждая минута тянулась вечностью.
     Какой там сон! Не могло быть и речи об этом. Я лежал на вершине холма, мучаясь, вглядываясь в бездну ночи: туда, где прячутся в темноте огромные стены. А осиротевшие звёзды светили тускло, подмигивая, словно пытаясь сообщить что-то.
     И тут снова было Чудо. Последнее из чудес…
     Внезапно на небе засияла невидимая до того звезда. Засияла немыслимым фиолетовым светом. От этой звезды, с космических высот на землю упал тонкий луч. Упал на плоскую верхушку пирамиды, и та стала светиться бледным огнём. Где-то у подножья появился овал потайной двери, огромной – построенной не для человека. Воздух загудел – и вмиг всё прекратилось, оставив лишь воспоминанья.
     Я лежал точно парализованный, не смея дышать.
     Тыкым зашевелился рядом. Даже в темноте я заметил, как расширились его глаза.
    – Я видел это! – сказал он тихим голосом. – Видел во сне!
     И тут я понял. Отчётливо понял, словно всё уже произошло. В пирамиду войдёт лишь один...
    
     10
    
     Страшная, крупная дрожь…
     Руки трясутся. В горле сухость пустыни, нечем даже сглотнуть. Боль в голове. Жуткая пульсирующая боль от крика и запаха пороха… Тело содрогается, пульсирует, сжимается, не признавая костей. Этот страшный крик мечется в голове громким эхом, разрывая и рубя, как дровосек полено.
     Я натыкаюсь на стены, точно слепой. На высокие сияющие стены. Ноги давят хрупкие кости. Из углов смотрят пустые глазницы черепов. Потускневшие от пыли золотые бляшки свисают со скелетов омертвевшей плотью. Там, где люди превратились в костную пыль, живут черви и пауки плетут свою паутину.
     Руки трясутся. Перед глазами – туман. А тело… ещё помнит отдачу от выстрела. Эта отдача бьёт меня с каждым ударом сердца. Тело содрогается от порывов рвоты. Но рвоты нет. Однако что-то рвётся наружу, раздирая всё внутри. Какая-то чужеродная, мерзкая субстанция – может, сердце?
     Я помню, как он распахнул глаза, как будто не веря, не ощущая того, что его ждёт. Но в последний момент он сомкнул их. Рука взметнулась вверх  глупым, отчаянным движением. Глаза так и остались закрытыми… На веки вечные.
     А после – Тьма. Чёрная, страшная… глубокая, густая… Настоящая Тьма!
     И вот стены, тускло сияющие… И эти кости… И золото… Паутина, седой слой пыли на сокровищах. Тлен вперемешку с монетами, кубками, обручами и нефритовыми перстнями. Все узоры стёрлись. Доспехи раздавили своих хозяев. Один бесформенный тлен… и ужасный, затхлый воздух. Сухой… с примесью того пороха. С примесью крови и последнего, короткого крика.
     Сухость во рту. Язык прирос к небу, а попытки сглотнуть вызывают боль… Указательный палец ещё помнит форму спускового крючка. Гром выстрела гудит в голове.
     Я сполз у стены. Задом прямо на обломки костей. Я обхватил голову руками.
     Рядом – гладкий серебряный щит. Я стёр вечную пыль и в отражении увидел своё лицо – жалкое подобие, кривую маску. Увидел себя через два долгих года и не мог узнать. Лицо чёрное от вечной грязи. Впалые щёки, заросшие уродливой бородой. Узкий лоб, дрожащие губы. И глаза – пустые, одичавшие.
     Другое лицо я увидел тут же: широкое, с узкими глазами. Спокойное, умиротворённое лицо под бесчувственным светом далеких звёзд. Будто взгляд проник за стены: я увидел, как тело Тыкыма окружено кольцом больших серых масс. И волки ждут, опасаясь подвоха, не веря своему счастью. А тот, с кровавой глазницей, поднимает вверх разодранную морду. Дикий, запредельный вой уходит к небесам. Был ли он? Существовал ли этот человек в реальности? Уж не себя ли самого я убил?!
     Безумие… Безумие! К чему все эти страшные действия в месте, где дуновенье ветра решает судьбы народов? К чему? Отчего? Что со мной? Дикая мания… Одержимость… Эта болезнь высосала меня. Управляла мной, как куклой… Нет, всё выходит за рамки, перехлёстывает через край. Это не может быть только со мной… Мерзость разрастается… Болезнь ползёт от материка к материку, от полюса к полюсу… Нет лекарства, только жадность, безумие. Нет, это не может быть со мной!!!
     Где-то мерцает яркий свет. Его всполохи манят. Я волочусь за ним, еле переставляя ноги. Дальше… дальше по широкому коридору, усыпанному трупами, спотыкаясь о шлемы и ржавые пики, словно ноги у меня от тряпичной куклы. И вот впереди огромная железная дверь с трещиной у самого низа. Та самая трещина, через которую бьёт свет – узкая, но достаточная для того, чтоб заглянуть в неё одним глазом.
     Там, за дверью, огромный зал, уходящий стенами ввысь. На стенах места живого нет от чудовищных мониторов, на которых всё одно: взрывы и пожары, стрельба, горящие деревни, разрушенные башни, дым войны, крики умирающих, тёмные тучи самолётов, ливень пуль, гусеницы танков, пушки, нацеленные в небо, одинокие печные трубы, неслышные крики солдат, простреленные каски, развороченные груди…
     Толстые кабеля тянутся в центр зала.
     А там – я испытываю ужас, и волосы покрываются сединой – то, чего я не разглядел из-за его размеров: на ржавом троне огромная фигура, полумумия с обвисшей кожей.
     Но глаза живы.
     Горят безумным огнём – ненавистью ко всему человечеству…


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики