Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Константин МОСКАЛЕЦ
г. Бахмач, Украина

Перевод с украинского Валерия Верховского


ПЫЛ ОСЕННЕГО ЯСНОВИДЕНИЯ

What shall we do in the heat of summer
But wait in barren orchards for another October?
Some malady is coming upon us. We wait, we wait,
And the saints and martyrs wait, for those
who shall be martyrs and saints.
T.S. ELIOT, "MURDER IN THE CATHEDRAL"?

                              I
     «И внезапно спокойно осознаёшь, что потаённые состояния воспоминаний о будущем — это состояния возвращенного ясного сознания, для которого мир и время, прошлое и будущее были даны сполна и одновременно, как чисто твой взгляд. Повторяются не события; в горизонтальной истории они происходят в первый и последний раз, как и должно быть в линейном времени. Повторяется твоё сознание, вновь собранное в чистом виде, и подобную сосредоточенность невозможно вычитать в книгах. Именно этот сфокусированный взгляд и является твоей долей вечности, именно в нём, как в никогда не опубликованной до конца книге жизни, записаны твои дальнейшие поступки и все события, высветленные им с единой целью: верой и доверием к себе. Всё известное тебе, семечко, посеянное свыше, всё, извечно тебе известное, происходит с тобой теперь, развиваясь в историческом времени. Время развивается в истории. История переходит в вечность. Истинная линия судьбы, избранная как собственный взгляд на вещи, и на это решение избрать опирается идентичность…»
     Стахорский подумал, что для них это окажется чересчур сложным, и перестал писать. Им необходимы хлеб и зрелища, ну там, зрелищный секс, а ты нагружаешь их феноменологией видения и внутреннего сознания времени. «Семечко», — надо же. Он подошел к зеркалу и посмотрел себе в глаза. Глаза смотрели устало и невесело. В одной из секций трельяжа отражалось окно, за окном падал дождь. Стахорскому захотелось кофе, и он стал одеваться.
     В комнату вошел отец. По его длинным худым пальцам  проскакивала стариковская дрожь, но отец улыбался, протягивая Стахорскому вырезку из журнала.
     — Помнишь, мы когда-то говорили о расстреле царской семьи? А я как раз нашёл фото, тебе приберёг. И забыл! Все из головы вылетает. Когда глянь — вот оно лежит!
     За небольшим столиком сидели три девушки в белых платьях, четвёртая стояла, опустив голову. Белые цветы в вазе, большая раскрытая книга, массивная рама зеркала на стене. Подпись внизу: «Дочери Николая II Романова. 1913 год. Фото К.Буллы (автор снимка установлен предположительно)».
      На обороте подавалось интервью с президентом Фотографической ассоциации СССР. Старый журнал из уже несуществующей страны, ещё более старое фото из ещё более несуществующей империи. Расстрелянные принцессы.
     — Красивые девчушки, — сказал Стахорский, возвращая вырезку отцу.
     — Нет-нет, оставь себе. Как у них могла рука подняться на такую красоту?
     — Да разве только на красоту? На, прими вот таблетки, они сегодня последние.
     Отец пошлепал на кухню запивать таблетки. Стахорский положил вырезку в верхний ящик письменного стола и вышел на улицу.
     Ванильный дух осенних городских сумерек, живые изумруды и рубины светильников на переходах, мощнейший кофе в толстостенной чашечке. Шум ливня, врывающийся в кафе следом за очередным посетителем, напоминал шипение и бульканье контрабандной пластинки из 70-х годов, с которой вот-вот сорвется забытый, но такой дорогой и уместный здесь рок. Жизнь вновь стала стерпимой. За широкой стеклянной витриной плыла толпа под пёстрыми зонтами, самодостаточная масса, в аморфном лоне которой и тот, кто читал Мерло-Понти, и тот, кто считал такое чтение бессмысленным понтом, уравнивались, утождествляясь, спасаясь от отдельной зримости в растворённости средь многоголовых вод вечно Эвксинского, Чужацкого Понта…
     Стахорский достал билет на ночной поезд во Львов и просмотрел известную на рефлекторном уровне информацию. Он часто ездил этим поездом, иногда даже в тех же вагонах и купе, менялись только цены, лица проводников и внутреннее ощущение долготы поездки. До поездки оставалась уйма времени — восемь часов.
     За восемь часов можно успеть много чего. Прочитать книгу, скажем. Или написать целую главу. С этой главой с недавних пор начались серьезные затруднения.  Дело было в описании различий между внутренним жизненным временем и временем внешним, временем поры года и часов, о том как сгущается внутреннее время в той же поездке, в созерцании и любви — и как провисает и проваливается это же время в изнурительном ожидании очереди или ареста… И очереди, и аресты Стахорскому были знакомы на собственном опыте, он их так и воспринимал — объектами феноменологического исследования, но теперь ему недоставало не опыта, а точки обобщения, ёмкой рабочей концепции, Гуссерль же и Бергсон скорее вредили, чем помогали, навязывая громоздкую терминологию и способы описания, давно проблематизированые иными следопытами. Он приехал в родной город на несколько дней, чтобы проведать немощного отца и дать передышку голове, но сосредоточенное на одной проблеме сознание отказывалось рассредоточиться, таким образом, он ночи напролёт проводил над своими записями уже не во Львове, а здесь в отцовском кабинете, среди добрых, старых и беспомощных, как и сам отец, книг. Всё это время беспробудно лило, и он имел хоть какое-то оправдание, почти не выходя на улицу (разве что в кафе и в аптеку за лекарствами для отца), не звоня щепотке старых, в основном ещё школьных приятелей, которые жили здесь неизвестной и неинтересной теперь Стахорскому жизнью.
     Что с того, что когда-то эта «Крошка» с несколькими пластиковыми столиками и оббитой золотыми гвоздями деревянной стойкой бара была излюбленным прибежищем их Стаи, что именно здесь они пили свои первые вина и выходили на улицу выкурить первые сигареты? Что с того, что именно здесь велись головокружительные дискуссии о латиноамериканских романах и поэзии Элиота, читались гениальные, прошлой ночью написанные стихи и оглашались крамольные пророчества об освобождении Украины из-под российского и малороссийского ига? Они считали свою Стаю исключительной, единственной, подобных им не могло быть нигде, ну, разве что, ещё в Вильнюсе, в Кракове — но не здесь, здесь были только они — и их враги. Они должны были совершить неслыханные подвиги, сверхчеловеческие чудеса самопожертвования, самозабвения и, естественно, аскетизма, а ещё написать непревзойдённые романы, получив за них каждый по десять лет строгого режима, а впоследствии — по Нобелевской премии; они были носителями духовных практик и законспирированным братством путешественников на Восток, — а сегодня ни к кому не хочется ни позвонить, ни зайти, потому что выяснилось, что Стай было много, что каждая имела свои любимые заведения, что дискуссии во Львове и Харькове касались одних и тех же тем, пророчества были до тошноты однообразными, и воплотили их не герои, а спекулянты, что непревзойдённых романов так никто и не написал, и вообще сегодня предпочитают Интернет, а написанное оказалось детским лепетом, за который ныне не дадут никакой премии, хотя посадить тогда за него могли, что ж, прецеденты случались.
     Стахорский передёрнул плечами. И ему самому стало забавно это конвульсивное движение. За стеклом уже стемнело, и он мог видеть собственное отражение, улыбку в уголках губ и девушку за стойкой, резвую брюнетку, мастерски жонглировавшую коньяками и кофе, вовсе не похожую на ту, которая занималась тем же двадцать лет назад, как там её звали? Анастасия. К ней «подкапывался» Бэст, одноклассник Стахорского, хоть Анастасия и была старше их. Но это трогало Бэста, вдобавок она тоже училась когда-то в их школе и ненавидела Кунделя… Стахорскому внезапно загорелось посмотреть на свою школу вечером, увидеть освещённые окна двухэтажного арестного дома — немедленно, словно тот мог куда-то сбежать.
     Стахорский шагнул под ливень. Ну чем тебе не Львов, четвёртые сутки льёт. Мокрые, взъерошенные прохожие спешат домой, переодеться в сухое, поужинать и упасть в телевизор. Табун малороссийских пацанов прикалывается под козырьком интернет-клуба; прислушавшись, Стахорский узнал, что Андрей Шевченко — бог, а Тарас Шевченко — лох. Двое алкашей поднимают из лужи третьего, они смеются, а он плачет. Огни рекламы, фары встречных авто. «Прима-Оптима» и тоскливый вой «скорой помощи» устаревшей модели, с мигалкой, бешено крутящейся на крыше. В этой стране всё такое: старые модели с постмодерными прибамбасами на крыше, которая куда-то безудержно едет. Прима, но Оптима. Малороссия, но Украина. Её поднимают, она снова падает и плачет, а все смеются.
     Школы, странно, нигде нет. А где же она? Она здесь стояла ещё до войны, а потом в ней размещался немецкий штаб. А потом тут выступал перед учениками Сидор Артёмович Ковпак, террорист, а потом учился Стахорский, диссидент, а совсем ещё недавно преподавал английский язык одноклассник диссидента Бэст, в девятом классе переведший Murder in the cathedral и потерявший рукопись перевода на реке, точнее, рукопись утонула вместе с рюкзаком Бэста, потому что рюкзак столкнула Анастасия, неосторожным движением бедра в лодке, и сколько они ни ныряли… школы не было, была платная автостоянка. «Двойное убийство — в соборе и в воде, — задумчиво произнёс тогда Бэст, — годы творческой работы на дне. Это сюжет». Бэст носил бакенбарды и курил трубку, набитую пахучим болгарским табаком «Нептун». Он был англоманом, как Набоков и Кант, надо всё же позвонить ему и спросить, куда делось это монстрище, хоть и без того понятно, пыл ясновидения среди осенней ночи, хронотип внутреннего осознания времени, заклятая тема седьмой главы, никуда я не позвоню, а пойду домой и посижу с отцом.
     Отец спал. Стахорский постоял немного рядом с ним, тревожно прислушиваясь к посвисту тонких дудочек в стариковской груди, и будить не решился. Может, он протянет ещё немного; хоть бы ещё чуть-чуть протянул. Сколько времени может уместиться в слово «немного»?
     Выходит, школы, исполнявшей роль центрального сооружения в пейзаже его кошмаров, не стало. Он вспомнил кривую и хищную ухмылку лысого Кунделя, их классного руководителя. «Почему ты до сих пор не вступил в комсомол?» — спрашивал Кундель перед окончанием выпускного класса. «Я считаю, что мне ещё слишком рано; это такая солидная организация, а я всё ещё такой наивный, такой весёлый, что страшно», — развёл руками Стахорский, дерзко глядя на врага. «Смотри, чтобы поздно не было», — с вполне читаемой угрозой сказал педагог. Интересно, он уже подох? Жаль, если так; один сине-жёлтый флаг над мэрией чего стоит. Он тот флаг увидел и подох от бешенства, покусав перед тем нескольких учеников. Но их спасли. Куда будут теперь стекаться неприкаянные кошмары? Они, должно быть, попадут к кому-то другому, чья школа ещё уцелела. Он набрал номер Бэста.
     — Бэст, добрый вечер. Кому ты продал нашу школу?
     — Стах! Сташек, дорогой! Привет, старик, — обрадовался Бэст на том конце провода. — Ты где?
     — Дома. Я сегодня уже еду. Так, где школа?
     — Ага, хватился, затосковал. Вот и надо было лелеять её как росточек. Уже полгода назад её развалили и вывезли, а ты только проснулся. Вот такие они все, эти враги народа… Там паркинг.
     — Я видел. Сбылась ещё одна заветная мечта двух идиотов.
     — Двух?! Стах, её прокляли поколения.
     — Хорошо говоришь, сынок. Туда её и дорога. А Анастасию помнишь? Она банковала в «Крошке».
     — С чего бы я её забыл? — удивился Бэст. — А что?
     — Где она?
     — Она вышла замуж за лётчика, пролетавшего над нашим городом. И полетела с ним в Свердловск. Давно, ещё до перестройки.
     — Я сегодня вспомнил, как она утопила твоего Элиота.
     — Она же не нарочно. Просто у неё была такая ср***. Стах, а как по-польски «ср*** собачья»?
     — Дупа волова. Я сразу понял, что общаюсь с учителем. И где ты теперь преподаёшь — на площади, возле церкви, в метро?
     — В дупе воловой. Стах, приходи, я так соскучился по тебе. Наговоримся.
     — Спасибо, Бэст, не могу. Еду ночью.
     — Как отец?
     — Всё так же.
     — Хреново. Держись, старик.
     — Будь здоров.
     Стахорскому показалось, что дождь перестал тарабанить. Вышел на балкон — нет, моросит, просто тише и будто бы теплей. Почитать? Сколько можно читать.
     Вернулся в кабинет, включил настольную лампу, удобно уселся в глубоком отцовском кресле. Ни с того ни с сего достал из ящика стола журнальную вырезку.
     Эта чёрненькая, крайняя слева, которая подперла голову рукой, едва заметно улыбается. Такое впечатление, что она знакома с фотографом и улыбается именно ему. Косы у неё расплетены, свободно ложатся на плечи, касаясь книги на столике. Что за книга? Две младшие сестрёнки, похоже, примостились в одном кресле вместе. Они внимательно смотрят в объектив. А вот эта, стоящая посередине, в объектив не смотрит, её взгляд притворно сосредоточен на книге. Вряд ли она в силах прочитать что-либо на таком расстоянии. Но она и не читает, она просто избегает смотреть на фотографа. Для неё не существует будущего зрителя, перед которым она должна предстать привлекательной; она сейчас и здесь выражает враждебное отношение к данной ситуации фотографирования. Чем ей так не угодили? Ваза с цветами на самом краю столика, её отодвинули в спешке, освобождая место для книги; неужели та книга обязательно должна была попасть в кадр, ведь хватило бы и вазы. Голое пространство стены за их спинами. Здесь какое-то несоответствие. Создаётся впечатление, что столик придвинули к стене в последний момент, что край багета с зеркалом слишком неуместно врезается в композицию, угрожающе касаясь двух девичьих голов. Эта, крайняя справа, кажется, похожа на Николая II. А может, это не зеркало, а картина? И почему у этой вот, стоящей, нескрываемо злое выражение лица? Словно она вот-вот взорвётся гневом. Она как будто старшая из них. Её волосы стянуты лентой или обручем. Тогда, видимо, была такая мода. Чем-то напоминает Сафо. Кто её так разозлил?
     Мощный вал крови ударил Стахорскому в голову, тихо зашевелились волосы, мороз пошёл по его коже, он подхватился с кресла, сердце выламывало рёбра.
 — Господи! — произнёс он. — Господи, да это же я её разозлил! Как я мог забыть? Неужели я схожу  с ума?
                                II
      Сначала он вошёл в глубокое зеркало и направился по длинному коридору, заваленному деревянными ящиками и всяким хламом. Его ничуть не удивляла возможность заходить внутрь зеркала, напротив, он знал, что проделывал это не раз, и помнил весь путь, который необходимо преодолеть, каждый поворот коридора, каждый выступ, что следует обогнуть или уклониться, дабы не удариться. Идти по коридору казалось скучно, он чем-то напоминал переходы за кулисами или под сценой театра Заньковецкой, так и жди, что вот-вот выпрыгнет какой-нибудь Кактус или Кролик с бутылкой кальвадоса и любезно предложит причаститься и побеседовать о поэзии Олега Лишеги1. Но никто не выныривал, с пронзительным писком разбегались зазеркальные мыши, из ящиков торчали шлемы, копья, знамёна, кое-где повыпадали лохмотья сценических костюмов с эполетами и жабо, рулоны декораций с лесами и морями, и Стахорский поднимал те куски и заталкивал назад, чтобы не запутаться, возвращаясь. Он прошёл тот коридор полностью и оказался на мощённой булыжником улице, залитой солнечным потопом. За металлической оградой раскинулся тенистый сад с насыпанными белым песком дорожками. В саду его ждала черноволосая девушка с длинными распущенными косами.
— Как хорошо, что наконец ты здесь, —  сказала она, — идём, идём же быстрее.
      Девушка провела Стахорского во дворец. Девушки этой он не знал и не знал её имени, но она вела себя как давняя знакомая, всем своим видом демонстрируя дружелюбие. Или всё-таки он видел её когда-то? Может, она — барменша из «Крошки»? Украдкой он окинул её фигуру взглядом, и ему сразу же стало стыдно. Девушка так доверчиво относится к нему, словно истинная сестра. К чему эти вульгарные, неуместные здесь мысли. Во дворце царил переполох и хаос. Все торопились, и работники натягивали на мебель белые чехлы, выносили вещи, диваны, кресла…Стахорский несколько растерялся, потому что никогда прежде не попадал в такой красивый дворец с росписями и лепными украшениями, он никого здесь не знал, но девушка взяла его за руку и уверенно вела дальше, из одного великолепного зала в следующий, где на стенах висели полотна старых мастеров в массивных резных рамах с позолотой, стояли диковинные часы, ажурные столики, старинные вазы и амфоры. Кто эта девушка?
      И они вышли из зеркала в длинный белый коридор с высокими арочными окнами и рядом люстр вверху. Снаружи доносились голоса, ржание коней, гул автомобилей. Удивительно много света.
      — Это здесь, — сказала она. — Сейчас я их позову.
      Но к ним и так уже почти бежали две девчушки в белых платьях.
      — Ты должен нас сфотографировать, — сказала его безымянная знакомая.
      — Хорошо, а где аппарат?
      Аппарат стоял под стенкой, старинный ящик на штативе с колёсиками, покрытый малиновым плюшевым покрывалом, из-под которого свисал шёлковый шнурок с кисточкой. Тут всё такое старинное. А девушки совсем юные.
      — Свет от окна должен падать на ваши лица, — объяснил Стахорский, разворачивая штатив.
      Девушки схватили столик с вазой на нём и поставили к стенке. Напротив окна. Потом придвинули к нему кресло. Почему такая страшная спешка? Война началась? Или они отъезжают на дачу?
      — Увидишь это фото там, у себя, и вспомнишь о нас, — сказала девушка с распущенными косами. — И тогда заберёшь к себе. Обещаешь?
      — Заберу? Отсюда? Но как? — удивился Стахорский.
      — Прочитаешь заклинание.
      — Не знаю я никакого заклинания, — растерялся он.
      — Это так просто. Возьмёшь древнюю книгу…
      — Библию, — робко подсказала самая младшая.
      — Нет, Библии у меня нет, — возразил Стахорский.
      — Ну, а что у тебя есть? Шекспир, Данте, Гомер…
      — Гомер есть, — вспомнил Стахорский. — В переводе Жуковского.
      — Прекрасно, это «Одиссея». Сейчас принесу.
      Через минуту она вернулась с томом.
      — Мы вместе выбираем место из «Одиссеи». Оно и будет ключом. Ты увидишь эту книгу на фото и вспомнишь, что должен прочитать заклинание. Оно откроет нам зеркало, потому, что мы также прочитаем то же самое заклинание здесь. Обещаешь? Мы в ужасной опасности, — голос черноволосой девушки задрожал.
      — Обещаю, — сказал Стахорский.
      — Даёшь слово?
      — Слово чести. Давайте искать ключ, — произнёс Стахорский. Ему передалось общее волнение, которым пропитан был воздух дворца.
      — Что именно помнишь ты из «Одиссеи»?
      — Одиссей у циклопа. Он спрятался под бараном и спасся.
      — Чудесно, очень кстати. Этого ты и в самом деле не забудешь. Вот посмотри, окончание девятой песни:
Спутников верных созвав, я велел, чтоб они на проворных
Все кораблях собралися и все отвязали канаты.
Спутники все собралися и, севши на лавках у вёсел,
Разом могучими вёслами вспенили тёмные воды.
Далее поплыли мы в сокрушенье великом о милых
Мёртвых, но радуясь в сердце, что сами спаслися от смерти.
      — Одиссей в этой песне называет себя Никто, — вспомнил Стахорский.
      — Вот ты и будешь нашим Никто! — засмеялась брюнетка.
      — Или вашим бараном, — улыбнулся он ей. На фоне белой, словно экран, стены они выглядели на самом деле красиво. Белые платья, белые цветы в вазе, белые туфельки.
      — Мне нужно захватить хотя бы краешек зеркала, из которого мы вышли. Тогда я точно вспомню.
      — Так захватывай!
      Стахорский перекатил штатив правее. Сейчас композиция складывалась не так удачно; он начал размышлять над необходимыми изменениями, как вдруг раскрылись соседние двери. И из них вышла ещё одна девушка в белом платье, чем-то похожая на античную гречанку. Она увидела Стахорского, и лицо её вытянулось.
      — Вот какое у вас времяпрепровождение! — возмутилась она. — Благовоспитанные барышни в компании с незнакомым мужчиной. Все…
      —Успокойся. Прошу тебя! — подхватилась черноволосая с банкетки у стены. — Сейчас это оставь, я потом я тебе всё объясню.
      — Это я прошу тебя прекратить это безобразие! Уместное время для съёмки!
      Черноволосая схватила её руку, поднесла к губам и… поцеловала. А потом поставила возмущённую гречанку за столик.
      — Всего-навсего одно мгновение для вечности. И ты, ты тоже с нами.
      — Смотреть не могу на такое бесстыдство!
      — Тогда смотри в книгу!
      По коридору кто-то шёл. Неторопливые шаги уверенного в себе человека. Позвякивали шпоры. Возможно, это был их отец, потому что побледнела даже черноволосая девушка. Но в одно мгновение она взяла себя в руки, села на банкетку и, улыбнувшись, подпёрла голову рукой. Такая пластичная…
      — Снимай, мы готовы. Скорее! — тихо приказала она.
      Стахорский дёрнул за шёлковый шнурок, клацнула рамка. Будто замок карабина.
      — А теперь убегай. В зеркало.
      Шаги задержались неподалёку. Стахорский нырнул в тёмные прохладные глубины и больно ударился боком о какой-то зазеркальный ящик. Оглянувшись — увидел, что следом сюда вбежала одна из младших сестёр; она догнала Стахорского, поцеловала его в щёку и, вся вспыхнув, прошептала: «Не забывай! Мы ждём…» А после моментально убежала к своим. Горячая волна нежности и трогательности залила сердце Стахорского. Невинная девочка не испугалась упрёков старшей сестры и осмелилась поцеловать чужого мужчину — лишь бы он помнил о своём обещании. Как им хочется жить! Разве забудешь такое? Он пересёк сад, булыжную мостовую и зашёл в ничем не примечательные двери приземистого строения, за которыми начинался уже знакомый длинный-предлинный коридор. Он почти летел, напевая и задыхаясь от счастья. Его жизнь вдруг обрела ценность и высокий смысл, она перестала быть индивидуальным, обособленным мерцанием, вспыхнув цельным надличностным сиянием. Он нёс с собой ключ к одной из самых больших тайн мира, он сам являлся ключом и мостом сообщения между временами. Со времени слетела фальшивая пелена трёхмерности и необратимости, из-под неё выглянуло чистое золото Единого, в котором сгладились узлы дихотомий и зеркальных делений на видимое и отображённое, на смерть и жизнь. С этой вестью он и проснулся. Инна ещё спала. За окном старой бойковской хаты сияло то самое Солнце единства, на стене раскачивалась тень от ореха, а дальше, в золотой жаре июльского утра, стояли Карпаты. Лёжа, он созерцал этот праздник бытия, с раскрытыми глазами вновь переживая каждую деталь сновидения, терпеливо ожидая, когда жена проснётся — сегодня был её день рождения! — и он сможет рассказать одну из самых неимоверных историй.
     
                              III
     Ничего себе подарочек на именины! — сказала, дослушав до конца, Инна, — я сплю, а он в это время прогуливается по Зазеркалью в обществе пышнокосых девиц. Они его, видите ли, целуют! Я там тебе, конечно же, не повстречалась.
     Тупая реакция на такой удивительный сон, но Стахорский сдержался. Они набрали вина, еды и на весь день отправились в горы.
     Некоторое время после он жил в небывалом подъёме. Светлое и трепетное настроение сна сопровождало его везде, Львов никогда прежде не был так прекрасен и доброжелателен к нему, всё складывалось само собою. Стахорский, едва ли не впервые, ощутил, что значит иметь харизму. Он за несколько недель написал половину книги и сделал это играючи — писать доставляло наслаждение. Было густым и лёгким, без малейшего напряжения, которого он не терпел ни в своих, ни в чужих текстах.
     Однако со временем, как всегда происходит со снами, настроение воплощённого чуда начало выветриваться, неповторимый свет — блёкнуть. Осень, поездки, работа, хлопоты — и вот он уже полностью забыл о своём сне, забыл о необычайной миссии и обещании. На седьмой главе книги Стахорский споткнулся и застрял, следом заболела Инна, потом сдал отец, денег ниоткуда не было, и он затравленно метался от одной подработки к другой, переводя политологические и какие угодно статьи, писал обзоры, рецензии, чёрт-ти что, чёрт-ти с чем. Писал, переводил, одалживал, отдавал…
     Стахорский опять взглянул на фото. Ему стало не по себе. Сны снами, мистика мистикой. Но не до такой же степени. Что делать с этим, с чего начинать? Он подошёл к телефону и набрал Львов.
     — Инна? Добрый вечер. Это я.
     — Добрый. А это — я. Что новенького?
     — Всё хорошо. Завтра приеду.
     — А папа?
     — Уже лучше. Сейчас спит. На улицу начал выходить. Только здесь целыми днями льёт.
     — И у нас.
     — Инна, слушай, ты помнишь сон, который мне на твои именины приснился?
     Он неуверенно полагался на то, что жена ответит «не помню, ты мне ничего не рассказывал». И тогда всё встанет на свои места. Переутомился, путаница в сознании, вспышки повторного времени, с кем не бывает. Но у Инны, как назло, память была хорошая.
     — А то как же. Четыре белоснежные нимфы, с ними сатир Стахорский, снимки на память и поцелуи в зеркале. А что?
     Ну и тон. Он не знал, какими словами объяснить это «что».
     — Стах, чего молчишь? Они тебе снова приснились?
     — Если бы, — отозвался он.
     Она догадалась сама.
     — Нашёл тот снимок?
     — Отец нашёл. В каком-то журнале времён перестройки.
     — …Но этого быть не может вовсе! Что это за девушки? Какой там текст?
     — Это дочери Николая II. Романова. Последнего русского царя, их расстреляли большевики в 1918 году. А фото сделано в 1913. Инна, знаешь, что там ещё написано? «Автор снимка установлен предположительно».
     Ошеломлённая молчанка.
     — Ну, и… что ты будешь делать? — в голосе Инны появилась некая учтивость. Как при мертвеце.
     — Почём мне знать?
     — А ты нашёл ту книгу? «Илиаду»?
     — «Одиссею». Ещё нет. Но у отца где-то есть.
     — Слушай, Стах, ничего не предпринимай. Я умоляю тебя. Приезжай завтра. Захвати ту фотографию с собой. Мы всё обсудим. Ведь это что-то неслыханное. Нужно посоветоваться…
     — …с психиатром, — закончил её мысль Стахорский.
     — Ты же во сне не знал — кто они?
     — Нет. Дворец был роскошным, они нарядно одеты. Но у меня и в мыслях не было, что они существуют… существовали на самом деле.
     — Я тоже думала, что это какие-то символы. Теперь всю ночь спать не буду.
     — Не будем наговаривать.
     — Спокойной ночи?
     — Спокойной ночи.
     «Одиссея» стояла там, где и всегда, первая на нижней полке. В детстве Стахорский намеревался выучить её наизусть. Он где-то вычитал, что все образованные греки знали «Илиаду» и «Одиссею» наизусть, и хотел быть как они. Отец тогда очень смеялся. Его сын увлекался древнегреческими мифами, сотворил себе кумирню с изображениями Гермеса и Аполлона, получал «отлично» по истории древних народов. Несколько классов спустя он уже получал «неуды», потому что началось изучение истории СССР.
     Стахорский нашёл IX песню, пробежал краткое содержание. Да, это здесь. Белая книга даже размерами напоминала ту. Что лежала на столике у принцесс. Сумасшествие какое-то, в самом деле. Перекреститься, что ли?
     Читай. Здесь всего-навсего шесть строк гекзаметра.
     Но это же невозможно.
     Читай. Они ждут.
     Историю невозможно повернуть назад. Они давно уже мертвы. Ты убьёшь их второй раз, если не прочитаешь. Не выкручивайся. Ведь ты же обещал. Во сне. Ты слово чести дал! Откуда тебе знать, что такое сон, зеркала и время на самом деле?
     Я не могу.
     Мы ждём! Ждём! Читай!
     Я боюсь.
     Она догнала и поцеловала тебя. Чтобы ты не забыл. Она отважилась. Ты плакал от счастья. Читай, ты спасёшь их! Ведь это их единственный шанс, чем бы оно ни оказалось.
     Но так не бывает!
     Вот фото. Вот книга. Инна подтвердила, что ты ей пересказывал этот сон. Ты не сумасшедший. Вслух читай.
     Я ужасно боюсь.
     Стахорский застонал от муки. Мука неистовая, страх адский, волны горячего мороза одна за другой прокатываются по телу.
     Я попытаюсь. Возможно, ничего и не случится. Я дал слово чести и не забыл о нём. Может, это какое-то испытание; лучше бы мне на него не напрашиваться. Вот сейчас возьму — и прочту. Будь что будет.
     Он набрал полную грудь воздуха и стремглав бросился в тёмные ледяные воды невероятного:
     Спутников верных созвав, я велел, чтоб они на проворных
     Все кораблях собралися и все отвязали канаты.
     Спутники все собралися…
     Голос чужой и сиплый донёсся до Стахорского с такого внемирового удаления, что он ужаснулся: где я? Лимонная бабочка, невесть откуда взявшаяся в кабинете, ожила и запорхала у настольной лампы, сбивая пыльцу с крыльев на раскрытую книгу; за спиной, будто снег под сапогом, скрипнула секция трельяжа, и Стахорский бросился, словно змеёй ужаленный. Они уже бежали по длинному коридору! Он слышал, как раздаётся звонкий смех, как клацают каблучки и легко, белоснежно шелестят платья. Ещё три строки, ещё три мгновения в одном — и они появятся здесь, в крохотной комнатушке уродливой «хрущёвки», счастливые и навеки спасённые. Ещё этот миг, заполненный тремя хриплыми строчками гекзаметра… Но что скажет отец? Они его разбудят! Он немощный, он тяжело болен, ему нельзя волноваться. Как переживёт он их появление? Как я ему объясню? Как я сам переживу это?
     Стахорский изо всех сил оттолкнул том, и тот упал на пол. Стол поплыл перед глазами, с потолка медленно сыпался пепел, сердце едва билось. Бабочки не было. Отыне у лысого урода Кунделя есть все основания мною гордиться.
     В комнату вошёл отец.
     — Ты, я вижу, ещё не уехал. Который уже час?
     — Никакой. Ноль часов, — сказал Стахорский, глянув на электронные часы, где и в самом деле сияли четыре злорадных ноля.
     — На тебе же лица нет! Что случилось?
     — Тут… мышь пробежала. Я по ней… книгой…
     — Где она, чёрт, взялась? Скажу Свете, чтобы яду принесла. А мне послышалось — голоса, голоса, смех… Я думал, к тебе гости пришли.
     — Нет, папа. Не пришли ко мне гости. Буду уже собираться. Недолго до поезда.
     — Ага, смотри, не опоздай. Мышь завелась, надо же… Скоро здесь волки завоют.
     Стахорский надел куртку, крепко обнял старика.
     — Будь здоров, дорогой мой.
     — Счастливого пути. Звони и приезжай. А девочек с собой не берёшь?
     Отец подал ему вырезку.
     — Во Львове не любят русских, папа.
     — Они бы мне кушать варили, — сказал отец, беспомощно глядя в глаза Стахорскому. — Кушать бы варили, в аптеку ходили. А вот эта младшая с книгой читала бы мне вечерами. Хорошо бы нам вместе жилось…
    
    
- Что делать нам в зной летний
Если в бесплодных садах не ждать ещё одного октября?
Какой-то немощи подвержены мы.
Ждём, ждём
И ждут святые и мученики тех,
Кто станет мучениками и святыми.  (Т.С. Элиот «Убийство в соборе»)
1 Лишега Олег — украинский поэт, в 1970–80-е — «буржуазный националист».





   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики