Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Николай ЗАЙКОВ
г. Новосибирск, Россия  


СТАТЬЯ ШЕСТАЯ: ПРИНЦИП ТАЛИОНА

– Сбежал!
– Когда?
– Ночью.
– Я понимаю, чёрт возьми, что ночью! Я спрашиваю – когда?
– Триста минут назад.
– Боже! Пять часов…
Песчинки секунд, которые, казалось, имеют идеально гладкую поверхность, отшлифованную длинной чередой эпох, песчинки, которые обычно легко, без трения катились и падали  в бездну из таких же глубоких хранилищ времени, как сама бездна, эти песчинки мгновений вдруг начали цепляться внезапно обнаружившимися острыми гранями за скачущие атомы пространства, за тихие лучи утреннего солнца, за воспалённые нейроны ректора Стратегического института историко-археологических исследований. Стены кабинета зашатались. Маятник в груди ректора ушёл влево и замер. Смуглое широкоскулое лицо Ивана Ефремовича стремительно краснело, бурело, лиловело – и, наконец, приняло устойчивый свекольный цвет. Треугольный клочок кожи на лбу – старый шрам над левой бровью – напротив – побелел, как сметана.
– Пять часов – не догнать… 

Андрей Исаевич Крафт лежал в ванне, высунув из воды лишь глаза и ноздри. Судя по таймеру, ему предстояло находиться в воде ещё семь минут, и очередные три часа пыток останутся позади. Затем он получит право вылезть и потащиться на брюхе в гостиную, под горячие лампы торшера. Ещё сто двадцать минут. Затем – последний и, вероятно, самый мучительный час: под диваном он должен провести шестьдесят минут в компании с куском тухлого мяса, причём это мясо в итоге Крафту предстоит разжевать и каким-то образом проглотить. Он даже и думать не хотел, чьё это мясо; боялся, что если хоть на секундочку, на краткий миг вообразит, кого ему предстоит сожрать, – желудок вывернется наизнанку немедленно, здесь же. И вполне возможно, что тогда процедуру придётся начинать сызнова…

Тридцать шесть часов тому назад раздался требовательный звонок в дверь. Потом ещё два подряд. Крафт крайне удивился. Он давно забыл звук своего дверного звонка. К нему добрую сотню лет никто не заявлялся. Пошёл открывать.
За  порогом  стояли трое мужчин.  Один, вероятно, главный – чуть впереди. Настроены весьма решительно. Все высокие, широкоплечие, в длинных прорезиненных плащах и фетровых шляпах.
– Мы пришли за крокодилом.
– За каким… крокодилом?
– Не валяйте ваньку. Соседи жалуются. Мы пришли забрать вашего крокодила.
Крафт секунду размышлял. Затем отошёл в сторону и сделал приглашающий жест. Посетители вошли.
В стандартной однокомнатной квартире всё было простенько: кухня семь метров, ванная,  туалет, гостиная… Балкон отсутствовал. Гости сразу прошли в комнату. В углу компьютер, на полу возле него, как опавшие осенние листья под вязом, исчёрканные  куриным крафтовским почерком четвертушки бумаги. Крафт считал себя поэтом,  сочинял стихи, записывал их на бумажки тезисно, отрывочно, а уж потом основательно садился за компьютер, набирал текст начисто, а листки с набросками ронял на пол. Раз в три-четыре дня Крафт затевал что-то вроде уборки: кряхтя, собирал черновики с пола в целлофановый пакет и уносил на помойку.
В другом углу стоял старенький телевизор – Крафт включал его редко. Вдоль стены – диван на высоких ножках. Торшер с двумя большими лампами – хозяин любил яркое освещение. На полу изрядно потёртый ковёр. Несколько картинок на стенах. Всё.
Нет, не всё. Крафт с изумлением, а гости – с интересом уставились на скромного аллигатора, метра два длиной, который притаился возле дивана. При появлении гостей аллигатор попытался забраться под диван или хотя бы забиться в угол, но у него это как-то не получалось.
– Можно забирать? – спросил старший.
– З-з-забирайте, – пожал плечами обалдевший Крафт.
Мужики вынули из-за пазух какие-то петли, верёвки. Крокодил не двигался, словно понимая, что бежать ему некуда, да и незачем. Крафт пошёл на кухню, налил в стакан  красного вина, выпил. Снова пожал плечами. Послышалась возня, через некоторое время двое вынесли обмотанный  верёвками и свёрнутый рулоном ковёр, из которого торчали впереди мутноглазая голова, а сзади хвост пресмыкающегося. Старший приподнял шляпу, благодаря Крафта за содействие.
– Соседи будут довольны. Служба вас найдёт. Прощайте.

Какие соседи? Крафт ни с кем не общался, даже не здоровался на лестнице или в лифте, потому что не мог отличить постоянных жильцов от их гостей или от обслуги дома. Он жил анахоретом, стеснялся своей неказистой фигуры, стеснялся стремительно побежавшей со лба к затылку лысины, стеснялся своих сорока семи лет и никчемной одинокой жизни… А главное – откуда взялось это чудовище?
Чтобы отвлечься, он включил телевизор. Показывали какой-то военный парад давних советских лет. Протарахтели танки. Проехали пушки. Затем на длинных платформах автомобилей спортсмены в белых трусах и майках начали строить пирамиды. Легко вспрыгивали на плечи друг другу; образовывали звёзды; парили, изображая самолёты; крутили в воздухе роскошные сальто. Картинка на экране была чёрно-белая и чуть размытая, как на первых телевизорах.
Крафт замер. С открытым ртом. Вот одна из спортсменок вдруг плавно воспарила ввысь метров на пять и встала там – словно на воздушной твёрдой подушке, а её товарищ легко поднялся, перебирая в воздухе ногами, по невидимой преграде, сделал сальто и плавно приземлился. Что это? Гимнасты овладели гравитацией? Летают и парят, нарушая законы физики? В квартирах сами собой, как клопы в матрацах, заводятся крокодилы…
Где я? Крафт побрёл на кухню, чтобы ещё чего-нибудь выпить. Выпить не оказалось. Он накинул на плечи кожаную куртку и вышел.

Перед домом простиралась аккуратная площадь, обрамлённая рядами постриженных деревьев. Но – не та площадь, которую Крафт видел ежедневно. Ни одного рекламного щита нигде – ни на крышах, ни на столбах, ни на стенах. Крафт повертел головой и увидел скромную  вывеску – «Булочная», которой вчера ещё не было. Вдалеке углядел ещё одну, покрупнее,  – «Ресторан». По периметру площади там и сям стояли лавочки. В сквере среди деревьев вроде бы гуляли несколько десятков людей, резвились разные животные – кролики, белки, какие-то суслики или барсуки… Изумлённый Андрей присел на ближайшую скамейку. Зверьки добродушно прыгали, нюхали травку. Никто ни с кем не скандалил. Стояла странная тишина: не мёртвая – где-то всё же гудели машины, переговаривались парочки, звучала приглушённая музыка, но всё это как-то вполсилы, как-то театрально, совсем не в том интенсивном режиме, к которому Крафт привык. Не успел он что-либо осознать наверняка, сообразить, почему так изменился мир, как вдруг почувствовал в руке поводок. Он глянул – на конце поводка сидела гладкошёрстная грустная такса. Крафт почему-то не очень удивился унылой таксе; видимо, запас удивления в его душе уже иссякал; он встал и повёл таксу на прогулку, просто чтобы куда-нибудь пойти. Он старательно обходил зверят, боясь, что его охотница накинется на них, но ничуть не бывало: одна небольшая крыса или похожее на неё животное с жёсткой шёрсткой подбежало к таксе, они ткнулись друг в друга носами и разбежались. «Чудеса!» – решил Крафт. Он проходил мимо группки стариков и расслышал отрывки напряжённого разговора. Старики ворчали на погоду – но как-то излишне нервно, жаловались на ревматизм – тоже слишком взвинченно. Вроде обычные старики, в мятых пиджаках и кепчонках; с тросточками. Открыв капот, в моторе потрёпанной зелёной полуторки ковырялся рослый мужик. Прозвенел трамвай. Голуби безуспешно пытались взболтать слабыми крыльями майский воздух.
Крафт вгляделся в лицо водителя и вдруг узнал в нём знаменитого на весь мир немецкого гонщика. Портрет чемпиона не сходил с газетных полос и экранов телевизоров добрый десяток лет. Андрей Исаевич растерялся и выдохнул:
– Вы?
Мужик выпрямился и озорно подмигнул:
– А что – похож?
– Очень.
– Вот разобьёшь пару болидов по миллиону долларов каждый – тоже будешь ездить на полуторке. Пока не поумнеешь.
Крафт оглянулся – с другого конца поводка вместо собаки на него таращилась косолапая выдра. Андрей выронил поводок из рук, и тот растворился в воздухе вместе с выдрой. «Это не сон, это сумасшествие», – поставил себе диагноз Крафт и в изнеможении вновь присел на ближайшую лавочку.
– А вы, очевидно, из прибывших? – серебряным колокольчиком прозвенел голос. Рядом сидела девушка. Нет, скорее дама – слегка за тридцать – смотрела и улыбалась ему  зелёными горошинами глаз. Словно сошла со страниц довоенного журнала мод: в длинном бостоновом платье с белым воротничком, в шляпке-таблетке с кокетливой, чуть ниже глаз прозрачной вуалькой. На щеках щепотка веснушек. На ножках ботики.
– Нет, я просто сошёл с ума, – честно ответил Крафт. – Около часу назад, – зачем-то уточнил он.
– Все прибывшие так утверждают. Но это не совсем правильно. Вы не расстраивайтесь, я всё улажу.
– Что… вы уладите?
– Ну… ваш внутренний мир. Надо как-то соотнести его с тем, что мы видим вокруг.
– А как его соотнести? Извините, я не представился: Андрей Крафт, рекламист.
– Филена, студийный парикмахер. Друзья зовут меня просто Филей. Ха-ха, простофилей! Извините, старая плоская шутка. Но знаете что? Вы мне нравитесь, а господин майор уже две минуты не спускает с нас глаз. Предлагаю встать и пойти ко мне в гости. Улыбайтесь. Лучше у меня в гостях, чем у майора в горстях! Ха-ха-ха! – нервно рассмеялась она вновь, заметив недоумение Крафта.
Она уютно положила на его руку ладонь в тонюсенькой перчатке, они встали и пошли. Человек в сером полувоенном френче, какие носили когда-то диктаторы революционных стран, задумчиво проводил их взглядом.

Жила она рядом – в соседнем доме. Лифт с зубовным скрежетом вознёс их на шестой этаж, а уже через пару минут они занимались бог знает чем. Крафт даже и не помнил, когда в последний раз он занимался этим самым бог знает чем. Изысканное платье дама успела  аккуратно повесить на спинку стула. Её нижнее бельё изобиловало крючочками и петельками, воланами и смешными бантиками. Крафт никогда не пользовался успехом у женщин и давно поставил на себе крест как на любовнике. Он не знал, как себя вести, но Филя не стала тратить времени на условности и прелюдии, энергично взяла инициативу в свои руки. И ноги. Андрей был ошеломлён. Партнерша взлетала к потолку и сверху ястребом атаковала распластанного, как цыплёнок табака, мужчину. Она юлой крутилась на его животе и походила более на шаловливую девчонку, чем на сексуально озабоченную взрослую даму. Она впитывала любовь, как листья одуванчика впитывают росу в лучах утреннего солнца. Парочку раз буйная Филена настойчиво тянула Андрея с постели и подталкивала вверх, удивляясь, почему он не парит вместе с нею; наконец утомилась и легла рядышком. Крафт прислушался: Филена, оказывается, включила допотопную  радиолу – древний  аппарат на четырёх тонких ножках стоял рядом с кроватью. Переднюю картонную панель радиолы усеяла россыпь маленьких дырочек. Игла  скользила по широкой чёрной пластинке, извлекая из её полустёртых дорожек  надтреснутые звуки.

В вечерних ресторанах, в парижских балаганах,
В дешёвом электрическом раю всю ночь ломаю руки
От ярости и муки и людям что-то жалобно пою.
Звенят, гудят джаз-банды, и злые обезьяны
Мне скалят искалеченные рты. А я, кривой и пьяный,
Зову их в океаны и сыплю им шампанское в цветы.
А когда наступит утро, – аккуратно выводил «кривой и пьяный» Вертинский, –
Я бреду бульваром сонным, где в испуге даже дети убегают от меня.
Я усталый, старый клоун, я машу мечом картонным,
И в лучах моей короны умирает светоч дня…

– Ты тяжёлый! – с игривой хрипотцой произнесла дама. – У меня давненько не было таких тяжёлых. И меч у тебя отнюдь не картонный. И машешь ты им прилично. Ха-хи! Мне очень понравилось, когда ты сверху, так приятно чувствовать себя прикрытой кем-то… тяжёлым. С мечом. Сантиметров двадцать восемь? Хи-ха!

Обед ожидал на столе: бутылка вина, сосиски, жареный картофель, булочки, кофе и красиво, узорчато разрезанное яблоко. Андрей накинулся на еду. Филя не спешила. Она взяла половину яблока, внимательно посмотрела на Крафта и прежним своим, колокольчиковым голоском спросила:
– Знаешь, что это такое?
– Яблоко.
– Нет, не знаешь, – согласно вздохнула женщина. – Это плод познания. Видишь, как оно искусно разрезано – каждый бугорок попадает в ямочку. Это я так сделала. Здесь у нас, если секс понравился, если люди хотят продолжить отношения, они вот так разрезают яблоко и съедают его. Вдвоём. Вот, сейчас я съем половину. А ты другую. И станешь моей половинкой, и будешь обязан защищать меня от химер, и развлекать, и попадать в мои ямочки.
– Сначала расскажи мне. Ты обещала. Мол, соотнести внутренний мир…
– А… ну да. Слушай, я тебе расскажу, как я понимаю. А потом тебе доразъяснит майор, они скоро будут, – она хихикнула. – Вот смотри – гравитация. Здесь все предметы легче, а человек вообще… ну, может немножко летать. Ты заметил, что я немножко летала над тобой? Ну как в том солдатском анекдоте: если старшина сказал, что крокодилы летают, значит, они летают; правда, низёхонько-низёхонько… Понимаешь, эта планета или этот город – они как бы немножко мистические. С ними что-то не так, но что конкретно – я не знаю.
– Как… мистические? Разве мы не на Земле?
– Может быть, и на Земле. А может быть, и нет. Знаешь, я здесь четвёртый месяц. Мне майор пытался поначалу объяснить, но я так разволновалась, что ничего не поняла. Да и он тоже… хорош. Как только Сталин приговор объявил, сразу на кушетку меня поволок. А я ведь девушкой была. Сам понимаешь.
– Какой приговор? Какой Сталин?
– Такой!  Слышал, небось, про высший суд? Ну, там – мол, наперсники разврата, есть божий суд, он недоступен звону злата? Так вот здесь что-то вроде высшего суда. Город наказаний и раскаяний. А мы – заключённые грешники. Зэки. Это как бы мир возмездия за грехи наши прошлые.
– И что – до конца дней?
– Нет, у каждого по-своему. Говорят, здесь всё по справедливости. Осознал, понял свой грех, искупил – и домой. Вот, например, я динамила парней. Ну – в той моей жизни, водился за мной такой грешок.
– Как это – динамила?
– Да по молодости, по глупости и зазнайству. На лесть падкая была, нравилось в ресторанах и кафешках пропадать, комплименты слушать, хохотать, глазки строить. А в койку – ну никак не хотелось мне. Не было либидо. Да и боялась: пот, кровь, боль в первый раз, дети могут быть. Мужики эти дышат табаком. Перегаром мерзким. Стонут, кричат, матерятся. Не хотелось мне всей этой грязи – вот и динамила. А жизни красивой, с музыкой и шампанским, – хотелось. Помню, ухаживали за мной двое. Краса-авцы! Целовалась с обоими, танцевала, а в постель не пустила. Ни-ни. Один спился. Другой и того пуще – руки на себя наложил. Дурак. Потом ещё были… кавалеры. Так и дожила спокойненько до тридцати годочков. А однажды вечером – бац! Я здесь. И говорит мне гражданин майор: если хотите, мисс мадам, домой вернуться, должны предлагать себя отныне каждому встречному-поперечному; навязываться, мол, обязаны; поскольку надо вам вину перед природой искупить. И Сталина показывает в ящике.
– В каком ящике?
– В электрическом! Вроде как телевизор или компьютер, не поймёшь. Да тебе тоже покажут. Вот генералиссимус и говорит: дэвушка, станэшь жыной каждому, кто тебя пожылает, научишься по-человэчески, по-нормальному относиться к… тут он слово матерное сказал, повторять не буду. Тогда, говорит, домой отпустим. Я его спрашиваю: как это, мол, Иосиф Виссарионович, миленький, по-человечески? – Филена, подражая Сталину, гортанно коверкала слова, по-детски пародировала горские интонации. – Он и толкует: вот пришла ти домой после работы, с парикма-ахэрской своей, ножки гудят; села за стол, выпила чаю. Или пыва бутылочку. Тэбе харашо. Бэз напрягов. И к сэксу так же слэдует относиться – бэз напрягов. Как выпить с устатку чашку чаю – харашо, тэпло.
– Бред. Проституция какая-то. За деньги?
– Не-а. Тут я деньги только однажды и видела. Хоронили какого-то хмыря, олигарха, что ли. Так он и умер – не исправился. Вот ему в гроб мешок золотых и серебряных монет насыпали, а могильный холмик обложили банковскими упаковками долларов. Спрашиваю, зачем в гроб-то? Говорят, чтоб тяжелее был, не улетел чтоб. В общем, тра…сь я не за деньги, а за ради спортивного интереса. Привыкаю получать удовольствие. Как от чашки чаю после работы. От меня все местные шарахаются уже, вот новеньких ловлю, вроде тебя.
– Слушай, как без денег-то? Всё даром?
– Даром. Еда, одежда – нет проблем. Правда, всё, похоже, довоенное, то ли тридцатых, то ли сороковых годочков. Тоска по дому родному – вот единственная проблема. Давит на сердце, жжёт, прям беда. Я вот, например, своим бабьим умом так понимаю, только ты не смейся. Жил, к примеру, Бог, и завёлся у него в компании оппозиционер. Всё критиковал – это  не так, то не этак.
– Сатана?
– Да я почём знаю? Пусть сатана. Вот ему Бог и говорит: надоел ты мне, оппозиционер хр…в. Сделай себе свой мир, какой хочешь, со своими законами, забирай туда людей из моего, божьего мира – и перевоспитывай. Исправляй. Наказывай за грехи. Раз ты такой умный. Вот этот сатана и соорудил мир, похожий на земной, но не земной, а начальником Сталина поставил. Или не поставил, а сам его облик принял и вещает, так сказать, от имени и по поручению. Сталин всё же обличием приятнее с виду; сам-то сатана распугал бы всех копытами да рогами…

Резко позвонили в дверь. Филена вздрогнула, жалобно посмотрела на Крафта своими зелёными горошинами  и поплелась открывать. Как была – в длинных белых панталонах, в маечке с синим якорем на груди. За порогом стоял тот самый военный во френче.
– Господин Крафт? – уточнил он, склонив голову. – Майор Вихрь, начальник местной полиции. Вас обвиняют в нарушении прав животных. Пройдёмте-с.
Голос у него оказался визгливый, бабий.

Расположились в казённом кабинете. Письменный поцарапанный стол, чернильница, в деревянном стакане пучок школьных ручек с железными перьями. Вдоль стены – ряд  стульев с дерматиновыми сиденьями. Тем же дешёвым коричневым дерматином обитая кушетка. В углу тяжёлое, громадное, красного бархата знамя – наподобие переходящих к победителям в социалистическом соревновании. Древко увенчано бронзовым наконечником. На бархате золотом витиеватая старославянская надпись, в волнах бархата видны  лишь два слова «…АЗЪ ВОЗДАМЪ!». В другом углу под красным шёлком  – шкаф.   
– Известна ли вам статья шестая конституции Союза суверенных справедливых режимов?
– Нет, я живу в России и никаких союзов режимов не знаю. Да я и свою-то конституцию не читал. А шестая статья? Что-то знакомое… Вроде бы о руководящей и направляющей силе КПСС? Так её, кажется, отменили лет двадцать тому назад.
– Вот как? Отменили-таки? Надо же! И давно вы проживаете… там, где отменили шестую статью конституции СССР?
– Мне сорок семь лет.
– Могу я поинтересоваться в таком случае, с какой целью вы прибыли в наш город?
– Послушайте, майор. Я не понимаю, где я оказался и с какой целью. Я работал – сочинял стихи. Мне в дверь позвонили и сказали, что хотят забрать крокодила. И забрали. Но я понятия не имею, откуда он взялся. Именно с этого началась вся ерунда. Здесь что-то не так. Не срастается.
– Вы обвиняетесь в издевательствах над животными.
– Что за чертовщина! Мистика, да и только.
– Давайте ближе к делу. Мистикой пусть занимаются эзотерики. А мы практики и будем говорить о животном, права которого вы нарушили. Крокодилов запрещается держать на частных квартирах. Мы повидали тут, знаете, всякого. Да, всякое повидали. Люди, чтобы избежать наказания, склонны придумывать небылицы. Вам этот номер не пройдёт. Итак, прямой вопрос – прямой ответ. Содержите ли вы домашних животных?
– Нет.
– Вот как. Вы их ненавидите? Презираете? Боитесь?
– Да ничего подобного. Просто у меня нет ни времени, ни желания ухаживать за всякими кошками и собаками.
– Вот как? А за крокодилами? Зачем вы заманили в квартиру и мучили бедного аллигатора?
– Боже ж ты мой, да это ж недоразумение! Какой может быть крокодил? Зачем он мне? Да я и видел-то их только в зоопарке. Это ж чудовище. Мне его подбросили!
– Кто?
– Откуда я знаю? Тут у вас бардак хуже, чем наверху. Или внизу? В общем, хуже, чем у нас в России. 
– Ага, значит, крокодилов вы боитесь. А говорили, что хорошо относитесь к животным. Следовательно, вы унижали этого безобидного зверя, дабы купировать собственное чувство ничем не обоснованного страха перед божьим созданием?
– Да как я его унижал? Да я и не видел его!
– Но его ведь на ваших глазах вынесли из вашей квартиры? Как же вы не видели?
Крафт  почувствовал дурноту, дикую слабость, ему казалось, что бабий голос майора Вихря проделал дыру в его голове и что майор, кабы захотел, вполне мог просунуть в эту дыру руку и сжать кулак с другой стороны головы Крафта, на затылке. Майор поднялся и поднял руку, но не стал её просовывать в голову Крафта, а сдёрнул этой самой рукой кумач со шкафа в углу. Шкаф оказался громадным телевизором в фанерном корпусе.
– С вами будет говорить товарищ Сталин, – устало объявил майор. Экран замерцал, нагреваясь, и на нём медленно обозначился всем известный профиль. Сталин повернулся лицом к собеседникам и внимательно, очень спокойно, с прищуром посмотрел на сидящего на стуле Крафта. Вождь пребывал в поздней поре своей жизни, на лбу и на щеках отчётливо выделялись морщины и оспины. Нижняя челюсть с левой стороны слегка припухла, словно у вождя разболелись зубы. Левая рука безвольно лежала на колене. Одет он был в серый френч тонкой шерсти – без всяких звёздочек и других знаков отличия. Не произнося ни слова, Сталин прижал большим пальцем табак в трубке, основательно помял и раскурил её. Сделал затяжку, выпустил дымок и глухо спросил:
– Курэте?
– Нет, товарищ Сталин, – осторожно ответил Крафт. Мысли его исполняли танец маленьких лебедей.   
– Люди говорят, ви поэт. Правда, нэ совсэм удачный поэт. Но это ничего. Я вот тоже нэ слишком-то удачный сэминарист. Да, так. Нэ слишком, вот занимаюсь тут… чепухой, – Сталин запыхтел трубочкой. – Раз ви поэт, вам должен быть известэн принцип талиона?
В слове «талион» вождь сделал сильное ударение на первый слог и как бы пропел его. И с удавьей беспощадностью вперился в глаза Крафта. Не мигая.
– Ну… это что-то из Библии. Или юриспруденции. Кажется, око за око, глаз за глаз. Мера за меру. Вроде бы так?
– Совэршенно вэрно. Уточняю: наказание человэка должно соответствовать совэршённому им  преступлению. Но – что очень важно – не превышать его. В первобытные времена человэк мог за выбитый глаз убить соседа. За сломанную руку тоже мог убить. За украденную козу мог покалечить. Бог запрэтил. И сказал Господь Моисею: Кто убьёт скотину, должен заплатить за неё, скотину за скотину. Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать. Кто убьёт скотину, должен заплатить за неё; а кто убьёт человека, того должно предать смерти. Один суд должен быть у вас, как для пришельца, так и для туземца. Так сказал Господь Моисею, а Моисей людям: должен быть принцип талиона в общественных отношениях, принцип справедливого возмездия, – Сталин процитировал Библию чисто по-русски. А затем снова неторопливо заговорил со своим потешным акцентом. – Сломал тэбе сосэд руку – сломай ему. Но одну руку – нэ две. Две – нэльзя. У нас здэсь такой порядок, древний. Справедливый порядок. У вас в России нэ так. Ви там всё позабывали. Если обидэли кракадыла – надэньте шкуру кракадыла и переживите его унижение. Это я вам как поэту образно гавару: шкуру надевать нэ надо. Однако закон талиона есть закон: ви приговариваетесь жить в позе кракадыла в течение одных суток. Если исполните наказание правильно, отпустим вас домой. В ту же сэкунду. Нэт – значит нэт. Подробности скажет майор Вихрь. Желаю творческих удач!  
Сталин повернулся, экран замерцал и медленно погас. Майор Вихрь встал, решительно накрыл шкаф красной тряпкой, откашлялся и провозгласил:
– В соответствии со статьёй шестой конституции СССР «О справедливом возмездии», руководствуясь принципом талиона, предписывается в течение суток Крафту Андрею Исаевичу пробыть в тех же условиях, в которых он содержал аллигатора, а именно: три часа в наполненной доверху водой ванне, затем два часа на ковре под торшером, затем один час под диваном, и так четыре раза, то есть в общей сложности двадцать четыре часа. В последний час под диваном Крафту положено съесть килограмм мяса, которое будет положено под диван. Через каждый промежуток времени будет звонить таймер. В случае малейшего нарушения режима процедура наказания начинается снова. В случае правильного прохождения процедуры Крафт Андрей Исаевич немедленно покинет пределы СССР, если таковое желание он проявит.
 
…Звякнул таймер, и Крафт осторожно пополз из горячего круга под торшером в поддиванный сумрак. Вытянулся, размял мышцы. И тут, лёжа под диваном в позе крокодила, рядом с вонючим куском мяса, Крафт вспомнил. Кажется, это произошло как раз накануне. Шёл дождь. Была ли гроза? Этого он утверждать не мог. Просто шёл сильный весенний дождь. Крафт вылез из маршрутки и спрятался под навес – переждать ливень. До дома оставалось менее ста метров, но он сочинял в дороге очередное стихотворение, не хотел мокнуть, не хотел спешить. Он машинально сел, продолжая искать рифму к слову «авиатор». В голову лезла какая-то ерунда: экскаватор, терминатор, Улан-Батор, иллюминатор… Рядом стояли и сидели люди, он оказался на самом краю скамейки. Это был обычный навес на транспортной остановке: с трёх сторон лёгкие стены, чуть покатая крыша. Дождь. Между стеной и асфальтом строители оставили промежуток, так часто делают в таких павильончиках. И вот в эту дыру забралась снаружи тощая, какая-то бурая кошка. Она грязным боком прислонилась к ноге Крафта – то ли хотела согреться, то ли обтереть о его сухие штаны мокрую зловонную шерсть. Он быстро глянул и ногой отбросил её назад – в щель между землёй и стенкой павильона. Кошка отчаянно мяукнула и вновь просунула – для пробы – голову под навес. Крафт  поднял ногу, нацелившись подошвой на её морду, и прошипел: «Бррысь, аллигатор!» Слово  «аллигатор»  вырвалось у него случайно, просто потому, что он искал рифму к «авиатору», а мог бы вообще никак не назвать эту ободранку. Ведь мог бы!  Глаза дурной кошки засветились болотными огнями, она нехорошо фыркнула и исчезла. Почти сразу же прекратился и дождь. Крафт встал и пошёл домой. Умылся, перекусил и сел за компьютер – писать набело стихотворение, почти сочинённое мысленно. Он напечатал три строфы – и тут раздался звонок в дверь. Тот самый звонок, который его удивил. А дальше… дальше вошли трое и унесли крокодила.

Крафт заплакал и осторожно протолкнул сквозь ограду зубов, в рот, кусочек тухлого мяса.  Пожевал и проглотил, стараясь не касаться языком мясной кашицы. Он вновь и вновь откусывал маленькими дольками намоченное слезами тухлое мясо, тщательно прожёвывал дольки, не чувствуя совсем никакого ни вкуса, ни запаха, и глотал, глотал их, почти не давясь. Он очень хотел попасть домой, в нормальный мир, где нет ни электрических диктаторов, ни косолапых выдр на поводках, ни странных майоров, насилующих в кабинете на дерматиновых кушетках прелестных дев… Где давно забыт закон талиона, подаренный кем-то свыше кочующему в пустыне дикому племени, дабы оно не уничтожило себя, а плодилось и размножалось.

…Минуло месяца три. Вяло, трудно, неохотно – как сырые дрова – разгоралась осень. Крафт, выйдя из автобуса, брёл домой. Моросил дождик, мелкий, осенний. Крафт с привычной задумчивостью шагал по мелким лужицам на асфальте. Очертания одной из них показались ему похожими на фигуру крокодила. Он постоял в луже, присматриваясь. Вот морда. Вот хвост. А вот и подобие коротких лап. Андрей Исаевич отёр ладошкой мокрые щёки и продолжил путь. Под козырьком его подъезда прятались от дождя двое – мужчина и женщина. Крафт попытался протиснуться между ними, однако мужчина преградил дорогу. Андрей поднял глаза: перед ним в форменной синей шинели и фуражке стоял майор Вихрь.
– Груз доставлен в целости! – визгливо сообщил майор и шутливо дотронулся двумя пальцами до виска. – Разрешите откланяться? – и ушёл, не ожидая ответа.
Крафт тяжело, словно каменный, всей фигурой повернулся к Филене.
– Так это был не бред? Не шизофрения? Тебя освободили?
– Я научилась пить чай после работы. Получаю удовольствие. Моя динамо-машина осталась в прошлом. Я выпила много чаю. А с тобой выпью ещё больше: ведь так  приятно выпить чашку душистого чаю после долгой, очень долгой дороги. У тебя есть чай?
И они вошли в подъезд.

Часа через полтора, лёжа в широкой низкой кровати (старый диван Крафт выкинул в тот же день, как вернулся в нормальный мир), утолив первый, самый острый голод страсти (как оказалось – абсолютно бешеной, даже стыдно), Андрей и Филена осторожно беседовали о мистическом месте, в котором им довелось побывать. Из туманных, путаных объяснений любовницы Крафт примерно так представил себе картину случившегося. Очень примерно, весьма приблизительно.

Однажды поползли слухи, что Сталин, с которым каждый житель беседовал при вселении в город, – не настоящий. И что фанерный шкаф с экраном телевизора, в котором появляется генералиссимус, вовсе не шкаф и не видеофон, а уникальный искусственный интеллект – Искин, созданный в далёком будущем нашими потомками, чуть ли не с участием внеземных сил. Будто бы в ту пору научились путешествовать во времени. Создавали изолированную вакуумными и торсионными полями объёмную лабораторию, мозговым центром-распорядителем в которой служил особый искусственный интеллект. Это как бы нынешние археологи: только наши раскапывают древние руины, сдувают пылинки с бронзовых кинжалов, а археологи будущего на лифте времени спускались вниз, зависали над планетой и воссоздавали в своих лабораториях жизнь первобытных поселений: вещи и природу клонировали, людей на время эксперимента телепортировали с Земли. Будто бы время, как и пространство, оказалось трёхмерным и обычным людям доступна только протяжённость времени, а лаборатории будущего скрывались в другом временном измерении.    
Один из таких археологических опытов оказался неудачным. В науке такое случается. Уже был создан пузырь пространства-времени, уже поместили в него искусственный интеллект и вооружили всеми необходимыми технологиями и энергиями, как вдруг этот Искин сошёл с катушек. Сбрендил. Свихнулся – как будто он был человеком. С другой стороны, он ведь мыслил как человек – почему бы ему и не рехнуться чисто по-человечески? В общем, этот Искин необычайно сильно увлёкся религиями, древней юриспруденцией и вместо нейтрального, научного воспроизведения и исследования участка старого мира решил вмешаться в реальность – спасать души заблудших людей, вполне реальных.
А разве не таковы все пророки?  
Слишком поздно создатели заметили странности в его поведении. Точнее, только тогда заметили, когда Искин затребовал не в цифровом, а в бумажном варианте полное собрание сочинений Маркса, Ленина, Сталина, Мао Цзэдуна, Фиделя Кастро и Ким Чен Ира. Бумага в будущем ценилась на вес золота. Снабженцы взбунтовались. Создали специальную комиссию. Но в один прекрасный момент пространственно-временной корабль вместе со своим искусственным капитаном исчез из поля зрения учёных. В неизвестной точке вселенной он соорудил город-госпиталь, в котором принялся «лечить» своими методами отдельных представителей человечества. Перевоспитывать. Наказывать методом талиона. Обнаружить его оказалось не так-то просто: ведь Искин мог прикинуться фараоном Египта, китайским императором, Буддой или вождём ацтеков. Кем угодно. Он выбрал Сталина. Искали его в дебрях времени осторожно, дабы никому и ничему не навредить. В конце концов, по каким-то флуктуациям психической энергии нашли небольшой пузырь времени-пространства, в котором существовал неучтённый город европейского типа середины двадцатого века. В целях конспирации Искин помещал в него людей из другого времени – начала третьего тысячелетия. Этот нехитрый приём затруднял работу сыщиков, шкала которых имела минимальное деление именно такое – пятьдесят лет. Получалось, что пузырь пустой: в этом временном отрезке все люди имели конечный адрес – могилу или ещё что-то. Ни одна живая душа в промежутке от 1940 до 1990 года не могла попасть в город-призрак. В нём всего было вдоволь – и пищи, и любых вещей середины двадцатого века. А вот духовная жизнь, нравственные порывы строго регламентировались. Искусственный интеллект каким-то образом улавливал подсознательное  чувство вины человека: словно бы оно, это чувство вины, чернильным пятном проступало в ноосфере планеты. Человек и не подозревал, что он болен, часто даже не ведал о причине своих терзаний – но плохо спал, нервничал, томился. И излучал в атмосферу плохие вибрионы. А дальше был уже вопрос техники: больной изымался с Земли и погружался в мистический город. Там Искин в образе электрического Сталина заставлял его преодолеть комплекс вины – варварским методом талиона.
Эти нелепые слухи вовсю гуляли по дворам и скверам, их обсуждали на лавочках и в учреждениях, и люди затаились, словно в ожидании чего-то решительного, окончательного. Сталин не настоящий? Электрический? Искусственный? Но ведь наказание за грех, постигшее каждого из жителей, – самое что ни на есть настоящее! И сам грех, осознанный ими, – настоящий. Каждый отбывал каторгу, каждый винил только себя.
В одно прекрасное утро некоторые жители мистического города наблюдали, как три парашютиста в коротких меховых курточках и кожаных лётчицких шлемах неторопливо прошли через площадь к зданию, в котором располагалась комендатура СССР. Одни говорили, что десантники похожи на Троцкого, Тухачевского и Берию. Другие считали, что их лица – копии американских астронавтов, совершивших первый полёт на Луну. Парашютисты вошли в здание беспрепятственно и забросали гранатами кабинет майора Вихря, а с особой тщательностью – накрытый кумачом фанерный шкаф в дальнем углу.
Майор Вихрь в тот момент завтракал с дамой в соседнем ресторане, а потому не пострадал.
Перед развалинами на площади собрался весь город. Вихрь влез на груду кирпичей и прокричал: «Через пять минут слушайте правительственное сообщение!» Народ безмолвствовал.
Действительно, очень скоро над площадью послышался глуховатый, с радиопомехами голос с грузинским акцентом. Люди заплакали. Филена и сейчас дрожала и плакала, и не могла передать подробности речи вождя, а только – своё впечатление от неё. Генералиссимус  сообщил, что город в ближайшее время самоуничтожится, но никто не пострадает, что речь эту он записал заранее, на случай своей гибели. И значит, он уже мёртв. Он благодарил мужчин и женщин (детей в городе не было), просил у них прощения, а напоследок пожелал каждому удачной дороги в жизни, чистоты души и частоты счастья. Потом усталый спокойный голос попросил всех закрыть глаза и начал обратный  отсчёт: семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…

Вертинский в квартире Крафта с дрожащей старательностью выводил:

А крылатые брови? А лоб Беатриче?
А весна в повороте лица?..
О, как трудно любить в этом мире приличий,
О, как больно любить без конца!

Из-под кровати выбрался трёхмесячный хорошенький котёнок с доверчивым взглядом. Он умыл лапкой чёрную мордашку, томно выгнул спину и запрыгнул на одеяло, в объятия любовников.
– Твой? – спросила Филена.
– Мой, – ответил Крафт.



   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики