Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Михаил АРДЫШЕВ
г. Томск, Россия

Начало (Фанданго №17)
Продолжение (Фанданго №18)
Окончание (Фанаданго №19)
    
ЖИВЕЕ ВСЕХ ЖИВЫХ
Продолжение, начало в номере 17
    
     5
    
     Я проснулся. Инга ещё спала. Светлые волосы разбросаны по подушке, губы приоткрыты. Интересно, снится ей что-нибудь сейчас?
     Бесшумно встав с кровати, я прошёл в ванную, включил свет и облокотился о раковину. Из зеркала смотрело лицо двадцатидевятилетнего парня. Нет, в таком возрасте говорят уже «мужчины». Я повернул голову вправо, влево, рассматривая себя в профиль. Волосы русые прямые, глаза карие, нос… а что нос? – нос на месте. Я усмехнулся, под такую ориентировку милиция может задержать половину мужского населения страны, более-менее подходящего по возрасту.
     Что Инга во мне нашла? Однажды она проговорилась, что у меня волевой подбородок. Я подвигал скулой, потрогал. Щетина – проклятье всего мужского рода независимо от наличия воли у своего носителя – присутствовала и требовала решительных действий. Я взял с полки баллончик с пеной, выдавил на ладошку белый невесомый шарик. А ведь это Инга приучила меня пользоваться станком – призналась, что это так сексуально. Живя у родителей, я пользовался отцовской электрической бритвой.
     Бритьё подходило к концу, когда из комнаты донеслось:
     – Серёжа.
     – Я в ванной.
     – Иди ко мне.
     Я быстро вытерся полотенцем, вышел из ванной. В полутьме добрался до кровати, лёг на бок, лицом к жене. Она тоже лежала на боку и смотрела на меня. Наши глаза были близко, сантиметрах в двадцати.
     – Давай полежим. Просто полежим, – тихо сказала Инга.
     – Давай, – согласился я.
     – Знаешь, мне сон снился. Странный такой.
     – Сны всегда странные.
     – Нет, не всегда. А этот… – Инга задумалась.
     – Просто расскажи всё по порядку, – предложил я.
     – Хорошо.
     Инга перевернулась на спину. Глядя в потолок, начала рассказывать:
     – Я стою одна на поляне в лесу. Нет, не в лесу. Дорожки асфальтовые, клумбы, деревья, трава подстрижена… Это городской парк. Точно. Полумрак, но всё видно. Непонятно, день или ночь. Солнца точно нет. Вокруг меня летают шары. Яркие такие, как маленькие солнышки. Как шаровые молнии, только больше. Размером с большой воздушный шарик. Их много, они везде. И музыка играет, словно ручей журчит, словно детский смех.
     Я представил себе эту сцену, пожал плечами.
     – И что здесь странного?
     – Я с ними разговаривала. – Жена посмотрела на меня. – Как с детьми. Я была как воспитательница в детском саду, выведшая детишек на прогулку. И эти шары вели себя точно как дети. Носились, играли, смеялись. Разве не странно? Я вот думаю, почему шары, почему именно такой образ?
     – Инга, может, не надо? – спросил я с тревогой. Но она спокойно продолжала рассуждать:
     – Не бойся, Серёжа, я в порядке. Допустим, вчерашние события сильно меня взволновали, я была под впечатлением. И мне должно было присниться что-то, связанное с детьми. Наверняка что-то страшное. И проснулась бы я вся в слезах. Но этот сон… Понимаешь, Серёжа, в нем всё не так. Неправильно. Мне трудно объяснить, но эти дети-шары… Я не чувствовала их тепла, они как неживые. Ты знаешь моё отношение к детям. А здесь – ничего, глухая стена. Разговариваю с ними, а в душе пустота, сердце молчит, никаких эмоций. Странно ведь?
     Я молчал. Я был потрясён: табу нарушено, мы говорили о детях. И больше всего потрясало спокойствие жены, её холодная рассудительность. Мне действительно стало страшно.
     Захотелось сменить тему, и я предложил:
     – Любимая, давай сегодня сходим куда-нибудь. В три закрытие конференции, и после я совершенно свободен. Куда хочешь – ресторан, кино, концерт?
     Инга придвинулась ко мне, обняла и зашептала мне в ухо:
     – Любимый, своди меня на концерт. Я вчера в городе афиши видела – Бритни Спирс в Н-ске.
     – Она же такая старая!
     – Ну и что, мне нравятся её ранние песни.
     – Хорошо, хорошо. Как скажешь.
     Она отстранилась, посмотрела мне в глаза, улыбнулась и приникла ко мне губами. Я был награждён поцелуем, в конце которого Инга оказалась внизу, а её руки начали стаскивать с меня майку.
    
     В перерыве между последним пленарным заседанием и закрытием конференции я решил смотаться за билетами.
     Институтский концертный зал был самым большим в городе. Что и понятно, наукоград строился ещё при Советском Союзе со всей подобающей инфраструктурой. Другой конец города, пять остановок на автобусе, но я пошёл пешком. Погода стояла просто на загляденье, настоящее лето. В Томске во второй половине мая возможно всякое, вплоть до заморозков и «временного снежного покрова». Здесь же понималось: всё, настоящее лето, безоговорочно и безвозвратно. Я шёл по проспекту, главному и единственному в Н-ске, закинув пиджак за плечо и беззаботно взирая на витрины, людей, заполнивших по причине хорошей погоды улицы городка. В этот обеденный час народу было как никогда много. Мамаши с колясками облепили скамейки, тинэйджеры в странных одеяниях, согласно только им ведомой моде, сбились в кучки и самозабвенно плевали на всех и вся вокруг, старушки там же, на скамейках рядом с мамашами, осуждающе обсуждали тех тинэйджеров...
     Рядом с кассой подозрительно никого не было. Таблички «билетов нет» также не наблюдалось, и я с надеждой постучал в окошко.
     – Что стучите, билетов нет, – ответила обиженная кассирша. Как будто мои способности читать её мысли не подвергались никакому сомненью.
     Я обернулся. Если гора не идёт к Магомету… Тинэйджер в бейсболке набок и немыслимо ярких футболке, куртке и шортах нагло и вызывающе смотрел на меня. Понятно, молодой человек, заранее презираешь меня, взрослого? Ну и … с тобой.
     Я подошёл к парню. Спросил:
     – Билеты есть?
     – Есть, а что? – ответил он и сплюнул.
     – Надо два.
     Он, конечно, заломил цену. Но представитель нашего светлого будущего, к счастью, оказался вполне вменяемым. Цену удалось сбить наполовину. Уже отойдя от него на несколько шагов и взглянув на номинал, я понял, что вопрос о вменяемости был задан не по адресу. Обернулся, но продавца уже след простыл. Взмахнув мысленно левой рукой и резко её опустив, я направился к остановке…
     Церемония закрытия конференции шла своим чередом. Выступил представитель городской администрации, отметивший «статус Н-ска как научного центра мирового уровня» (почти не соврал, кстати). Сорок минут терзал микрофон и уши слушателей немец, убеждающий аудиторию на ужасном английском в «необходимости тесного сотрудничества между Россией и Евросоюзом в развитии инновационных технологий» (что, подкосил очередной кризис старушку Европу?). Наиболее интересно выступил председатель оргкомитета академик Фролов. Умный мужик. Никакой воды. Коротко и грамотно подвёл итоги, отметил удачные доклады, насчёт неудачных дипломатично заметил «неоднозначные результаты», раздал, одним словом, всем сёстрам по серьгам.
     Ближе к концу народ стал подтягиваться. Полупустой в начале заседания зал на глазах заполнялся. Объявленный сразу после закрытия банкет объединял людей независимо от национальности, учёной степени, уровня амбиций и тому подобного.
     Чернов, сидевший до того в президиуме, во время речи немца незаметно слинял, подсел ко мне и на ухо сказал:
     – Серёга, вчера так получилось…
     – Генка, не напрягайся. Всё нормально.
     – На банкет останешься?
     – Не-а. Мы с Ингой на концерт идём.
     – На Бритни Спирс? – Чернов удивлённо поднял брови.
     – Инге она нравится. – Я пожал плечами, оправдываясь. – Ранние песни.
     – Ну, если только ранние.
     Мы попрощались, и Генка побежал на своё место, так как немец наконец-то истощился и председательствующий Фролов с облегчением обратился к залу: «Any questions?»
    
     – …А-а! Как больно.
     Почесав пострадавшую щёку, я резко обернулся. Витька смеялся, уронив лицо в парту.
     – Сайдулаев, не вертись!
     Почему всегда так? Виктория Сергеевна делает замечание мне, когда виноват Витька. Это он залепил мне шариком, свёрнутым из бумаги, из своей плевательницы. Ну ладно, сейчас я тебе…
     Смотрю на учительницу с умным видом. Как вы сказали? «Куликовская битва состоялась…» В каком-каком году? Да что вы говорите! А руки медленно откручивают колпачки у ручки: верхний, потом нижний. Вынимают стержень. Так, оторвём кусочек от тетрадки. От последнего листика, чтоб незаметно было. Быстро его в рот. Разжуём и слепим шарик, ма-а-ленький, вот такой. Осторожно вытаскиваем его. Виктория Сергеевна, отвернитесь, пожалуйста, мне надо в Витьку стрельнуть. Ага, отвернётся она. Наизусть весь учебник знает. А что, если вон в Ленку Кочетову, директрисину дочку, как раз передо мной через парту сидит. Не будет задаваться. Не тронь её, видите ли, «а то маме всё скажу».
     Ага, отвернулась историчка. Сейчас главное – быстро.
     Я пово…
     Хлопок. Класс сильно тряхнуло. Пол проваливается. Я падаю, краем глаза успевая заметить, как на меня летит парта с соседнего ряда. Сильный удар в живот, потом снизу по спине…
     …Где я? Что со мной? Темно, ничего не видно. И боль… Поднимается снизу. Из живота? Из ног? Непонятно. Наплывает волнами, такая тягучая. Голова кружится как на качелях – туда-сюда, туда-сюда. И поворачивает, вращает… Открываю глаза – та же темнота, но кружит меньше.
     Что это за шум? Как на стройке: машины работают, молотки отбойные, голоса. Всё как в тумане, глухо, не разобрать ничего. Где у меня руки? Кажется, чувствую пальцы. Левая рука зажата. А правая? Вроде двигается. Ой, как больно! Опять снизу… Ух, отпустило. Пошевелю правой рукой. Упёрлась в холодное, твёрдое, гладкое. Камень. Дальше никак. Ой, опять накатило... Мама, папа, я сплю? Мне страшно!
     Что это? Свет. Маленькая щёлочка и свет. Щель растёт. Как ярко! Закрываю глаза. Теперь медленно-медленно открываю. Собачка! Ты что тут делаешь? Открыла пасть и дышит, язык вон какой – красный и мокрый. Подняла голову и лает. Зачем ты лаешь?
     Голова сильно кружится. И боль становится сильнее. Закрою глаза, полежу пока, отдохну. Ой, что такое тёплое? Собачка, зачем ты меня лижешь? Щекотно же. Перестала, ушла. И шум затих.
     – Мальчик, ты меня слышишь?
     Кто это? Кто меня зовёт? Надо открыть глаза. Почему так тяжело? Всё плывёт, плывёт… Лицо такое расплывчатое. А внизу уже всё горит, еле терплю. Лицо. Дяденька в форме. Нет, не милицейская. Вспомнил – форма спасателя. Открываю рот, хочу ответить ему. Ничего не получается, хрип один.
     – Мальчик, если слышишь меня, моргни.
     Моргнуть? Закрыть глаза и снова открыть? Попробую. Закрываю. Падаю, падаю, всё кружится-вертится… Теперь открыть. Не могу. Не могу! Мама, я не плачу, мне просто надо открыть глаза. Открыл. Они мокрые, я чувствую.
     – Мальчик, не бойся, мы тебя сейчас вытащим. Ничего не бойся, малыш, всё будет хорошо.
     Дяденька, не уходи, пожалуйста. Мне страшно. И больно очень. Очень-очень. Мне никогда не было так больно. Я уже не терплю, я плачу. Мамочка, забери меня отсюда. Больно! Мама! Мамоч…
    
     …И это моя школа?! Ничего себе! Большая груда камней. И люди какие-то возятся в форме, военные? хм… с собаками, и машины пожарные стоят. Так это что ж получается – уроков завтра не будет? Вот классно!
     Облечу вокруг. Да-а… Интересно, что случилось? Взорвали, наверное. Старшеклассники, точно. Я на днях забежал в туалет, они там курили, и один говорит: «Я в Сети рецепт бомбы нашёл, давай школу взорвём?» И заржали. Неужели и впрямь они?
     Какой классный сон. Люблю летать во сне. Однажды над городом летал. Как птица – руки в стороны и паришь… Здорово было. Сейчас тоже ничего, над развалинами школы, вот прикол!
     А это что такое? Яркий шар, висит и светится. Ну-ка, ну-ка… Ленка Кочетова?! Ты что здесь делаешь? Это мой сон, чего залезла? Смотрит, моргает: на меня, на развалины, снова на меня.
     – Ты что здесь делаешь? – спрашиваю.
     – Руслан, это ты?
     – Я, кто же ещё.
     – А почему ты в моём сне?
     – В твоём сне?! Это мой сон.
     – Твой? Но я тоже сплю и вижу тебя. Значит, мы оба спим и снимся друг другу.
     Ещё чего не хватало. Кочетова никогда не была в моём вкусе. Косички эти дурацкие, очки. К тому же дочь директрисы нашей, Ольги Валерьевны.
     – Ой, Руслан, смотри, что это там? Полетели, поглядим?
     Ну, полетели. Куклу какую-то вытаскивают из-под обломков. Серая вся, пыльная: одежда серая, сама серая. Дядька взял её на руки, понёс. Точно, кукла: руки-ноги висят, голова висит. Положил на землю, склонился. Ха, целует, что ли? Не-а, дышит часто. Искусственное дыхание кукле делает? Во дурак! Вон рядом ещё несколько лежат таких же, накрыты брезентом, а ноги торчат.
     Эй, Кочетова, ты куда? Зачем так близко? Ладно, давай поближе. Погоди-ка… Это что ж… Это как?.. Это я?!
     …Ты-то чего ревёшь? Чего повисла над этим брезентом, под него заглядывала, что ли? Понятно. Не реви, говорю, Кочетова. Не реви, Ленка. Лена, не плачь, пожалуйста. Видишь, я же не плачу.
     Я не плачу. Нет. Мне нельзя. Я мальчик, не девочка. Я не буду плакать. Папа говорит, что я – мужчина, а мужчины не плачут.
     – Лена.
     Ревёт.
     – Лена, не плачь.
     – Руслан, мы умерли, да? Это не сон?
     – Да.
     Да, да, да! Если б тебя здесь не было, я бы тоже разревелся, но ты этого никогда не увидишь. Ты подлетела ко мне, висишь рядом – яркий светящийся шар. Веснушки пропали, очков тоже нет. Я, наверное, такой же? А царапина на носу осталась?
     – Руслан, мне страшно.
     – Не бойся, я с тобой.
     – Руслан, не оставляй меня одну.
     – Не оставлю, Лена.
     – Смотри, ещё один…
     Такой же шар. Поднимается из обломков и зависает.
     – Полетим, расскажем. Он ещё ничего не знает.
     – Русланчик, я с тобой.
     Мама, папа, как я буду без вас? Я ведь ещё ребёнок. Я не хочу быть взрослым. Не хочу! Мне так страшно…
    
6
    
     Вернувшись ближе к вечеру с закрытия конференции, я застал жену в прекрасном настроении, чем был приятно удивлён. Она сидела на кровати, скрестив по-турецки ноги, и сосредоточенно делала педикюр, при этом мурлыкала старинный шлягер «Oops, I did it again…». Я переоделся в лёгкую толстовку и светлые хлопчатобумажные брюки. Инга ограничилась джинсами и последнего писка блузкой, справедливо заметив: «Не в оперу идём».
     Неспешным шагом, съев по пути по мороженому, мы подошли к «Знанию». Глупо было ожидать другого названия от городка с главным проспектом им. Науки, площадью акад. Алфёрова и ботаническим садом им. Мичурина. Поэтому «Знание» – чем не имя для Дворца культуры научно-исследовательского института?
     Через площадь перед концертным залом к главному входу стекались тонкие ручейки зрителей, заканчивающиеся небольшим столпотворением непосредственно перед дверями. Причиной тому были два охранника заморской поп-дивы – мужчина и женщина – с дубинками металлоискателей в руках. Действовали они слаженно, процедура не занимала более пяти секунд. Мужчины налево, женщины направо. Провели сканером спереди, сзади, руки в стороны – по бокам, раз, два. Пожалуйста, следующий. В холл мы с Ингой прошли почти одновременно.
     В связи с тёплой погодой гардероб не работал. Буфет уже был облеплен страждущими, и мы сразу прошли в зал.
     Примерно так я себе это и представлял. Зал на шестьсот мест без балкона, один сплошной партер. Приятно удивили новые кресла, а также недешёвый красного бархата занавес. На стенах на высоте двух человеческих ростов присутствовали чёрные акустические системы со знакомым логотипом «Dolby». Видимо, концертный зал одновременно являлся кинотеатром.
     Первые два ряда были демонтированы. На расстоянии полутора-двух метров от сцены стояли хромированные стойки с натянутой между ними цепью. Импровизированный танцпол умилял своими скромными размерами. Внизу возле лесенки, ведущей на сцену, переговаривались два российских полицейских. На сцене, скрестив руки, стоял чернокожий секьюрити в строгом чёрном костюме, чёрных очках, чёрном галстуке при белоснежной рубашке. Веса в человеке было не менее полутора центнеров, и я, не знаю почему, сразу представил его в аляповатой одежде, лисьей шубе, с золотой цепью, застывшего в рэперской позе с характерной распальцовской. Стало весело, я ухмыльнулся и направился за Ингой к нашим местам.
     Развалившись в удобных мягких креслах, мы сидели и глазели по сторонам. От нечего делать я вспомнил события вчерашнего вечера и откровения Инги о виденном ночью сне.
     Жена работала в школе преподавателем русского языка и литературы. Помимо врождённого женского, материнского отношения к детям, что, на мой взгляд, является обязательным в данной профессии, она была отличным педагогом. Первое место в областном конкурсе «Учитель года», почётное четвёртое в сомнительном Всероссийском говорили сами за себя. Я очень ценил и уважал жену за это, радовался её успехам. Может быть, подсознательно, компенсируя своё разочарование в выбранной однажды ошибочно профессии. Хотя внешне у меня было всё хорошо: кандидатская, своя лаборатория, аспиранты, студенты. Я никогда не давал повода усомниться в том, что успешен. Знал, что Инга очень расстроится, узнав, что всё не так. Я любил жену и не мог заставить себя позволить ей переживать за непутёвого мужа.
     После трагедии, которую я считал нашей общей, Инга изменилась. Со стороны всё было как прежде. И в наших отношениях тоже ничего не произошло, разве что мы стали ещё более близки. Изменилось её отношение к детям. Всё складывалось из мелочей. Звонки домой, детские писклявые голосочки: «Ингу Михайловну можно?» И часовые беседы по телефону, напоминавшие больше работу психолога. И проверка тетрадей допоздна, брошенная в сердцах ручка со словами: «Не могу я ему двойку поставить. Нельзя ему двойку». И задумчивая поза у окна, взгляд на песочницу с копошащимися карапузами и безграничная тоска в глазах. И просьба: «Переключи!» при просмотре чрезвычайных происшествий по телевизору во время сюжета об очередной трагедии, случившейся с ребёнком.
     Как мне вчера хотелось «переключить» Чернова. Нажать на кнопку и вместо «Младшие классы. Семь-одиннадцать лет…» вызвать хотя бы то же «А помнишь, как купались в Байкале? Жара плюс тридцать, ты с разбегу в воду, а потом пулей назад…» Но Инга не захотела, решила дослушать. Почему? Не знаю.
     И сегодня утром… Что-то произошло с женой. Что-то, чего я не мог понять. Но чувствовал, что это только начало. Ощущение тревоги не покидало меня, нарастало как снежный ком, катящийся с горы. Обычная, на первый взгляд, командировка, каких у меня бывает по пять-шесть в году, вдруг вызвала неожиданный интерес у жены. И это в конце учебного года! Взяла больничный, сказала как отрезала: «Я поеду с тобой».
     Зал, тем временем, почти заполнился. Молодёжи не много, отметил я, очнувшись от воспоминаний. Но и не мало – процентов тридцать тех, кому нет 25. Большинство же – наши ровесники или чуть постарше. Были и явного вида пенсионеры, которые самой Спирс в родители годились. У них-то откуда такой интерес? Или всё равно, на кого идти, лишь бы «в люди»?
     По сцене перед опущенным занавесом пару раз вальяжно продефилировал секьюрити-рэпер. Два полицейских встали на равном удалении друг от друга за ограждением с цепью и смотрели в зал. Свет начал меркнуть.
     Занавес пополз в стороны. Стало совсем темно – глаз выколи. Вдруг вспыхнул прожектор. Яркий круг света бил точно в середину сцены на ударную установку с витиеватой надписью на бочке «Britney Spears» наподобие легендарной «The Beatles».
     Слева из-за кулисы под аплодисменты зала вышла виновница торжества. Она неплохо сохранилась для «50 с небольшим». Знакомое лицо с плакатов, словно не было за плечами сложной судьбы: пятерых детей, восьми мужей, проблем с алкоголем и наркотиками и прочей гламурной «прелести». Тридцатилетняя девушка и только, вызывающая у всего половозрелого мужского населения вполне определённые чувства. Какой контраст с располневшим к старости Басковым! А ведь он не намного старше неё. И пусть пик карьеры давно позади и приходится гастролировать по городам типа Н-ска, такое отношение к себе и, следовательно, к своим зрителям восхищало. Я искренне кричал и улюлюкал вместе с залом, приветствуя певицу.
     Представление началось. После второй песни мы с Ингой перебрались на танцпол, который оказался реально мал и не мог вместить всех желающих. Люди стояли в проходах. Даже не покинувшие своих мест пенсионеры задорно хлопали и качали головами в такт зажигательных мелодий.
     Спирс выкладывалась на сцене на всю катушку, ничуть не уступая своей скромной подтанцовке в лице двух молодых парней – белого и чернокожего. Одним прошлым гимнастки это трудно было объяснить, тут было что-то ещё. Я сформулировал это как любовь к своей профессии, знак равенства между «профессия» и «жизнь». Старые хиты проходили на ура. Песни из нового репертуара, благодаря общему драйву концерта, также принимались хорошо. Я успел вспотеть и охрипнуть, когда это началось.
     Искры от первого лопнувшего прожектора, висевшего в ряду таких же на длинной металлической раме над сценой, просто остались незамеченными. Разгорячённая публика восприняла их как запланированный пиротехнический эффект. Череда последовавших за этим вспышек погрузила зал в полутьму. Горели только два софита на стенах, сфокусированных на певице и заглушённых в тот момент красным и зелёным светофильтрами.
     Бритни, как ни в чём не бывало, завершила проход из глубины сцены, обвила ногой микрофонную стойку, перехватила рукой. Последняя, финальная фраза песни прозвучала, что называется, в оригинале – натуральным голосом певицы без помощи электроники. Микрофон сдох. Публика в изумлении безмолвствовала. Спирс в неудобной позе, держа микрофонную стойку то ли рукой, то ли ногой, замерла в ожидании аплодисментов. Но вместо этого раздался грохот от свалившихся практически синхронно акустических систем Dolby. Через секунду хлопнули софиты и воцарилась темнота. Только тусклые надписи ВЫХОД над дверями нарушали сюрреализм происходящего. В гробовой тишине со сцены прозвучало смачное «о-у, щщщит», после чего по залу могильным эхом разнёсся уже знакомый прокуренный кашель. Курок был спущен.
     Пронзительный женский крик привёл толпу в движение. Я сгрёб Ингу и, круша цепь с двумя ближайшими стойками, ринулся к сцене. Взялся двумя руками за парапет, прижал жену к подмостку и приготовился к худшему.
     Обезумевшие от страха зрители рванули к спасительным дверям, никого и ничего не видя перед собой. Меня сильно толкнули в плечо, потом ещё и ещё раз. Я стоял. После пятого или шестого удара, заметив, что наносит их один и тот же тип размерами в два меня, пытающийся поскорее выбраться и распихивающий всех перед собой, я чуть подался вперёд, освободил правую руку и вмазал ему по челюсти. Тип крякнул и попятился и, наверное, упал бы, но тотчас был подхвачен толпой и унесён в направлении заветных надписей ВЫХОД.
     На сцене, тем временем, царил не меньший хаос. Поп-дивы с музыкантами и подтанцовкой уже не было. Вместо них присутствовал амбал-охранник, прижимающий правую руку к щеке и что-то быстро бормочущий. Видя, что людей много, а двери узкие, часть зрителей рванула по лесенкам на сцену, полагая вырваться через служебный выход. Наивный американский секьюрити решил воспрепятствовать этому возмутительному акту, но спустя мгновенье уже валялся с переломанным носом. Среди прорвавшихся молодых парней ни один не набирал и половины веса поверженного Голиафа. Помогать ему никто не собирался, двое наших блюстителей порядка, не успев ничего предпринять, были вынесены потоком за пределы зала в первые же секунды паники.
     Дабы ускорить форс-мажорный финал шоу, начали хлопать кресла. Сначала на последнем ряду, затем ближе, ближе. И вот уже весь зал: хлоп-хлоп-хлоп. Сдерживая натиск толпы, я с изумлением уловил в этом перкуссионном сопровождении апокалипсиса знакомый ритм: Oops, I did it again – хлоп, хлоп, хлоп-хлоп-хлоп-хлоп. Однако!
     …Шум стихал. Давка у дверей прекратилась, оказавшиеся на полу неудачники кто на своих двоих, кто на четвереньках направлялись к выходу. Инга опустила руки, которыми зажимала уши, и с опаской выглядывала у меня из-за плеча. В дверях мелькнуло что-то синее, и в зал втиснулся Юрий, наш недавний спаситель, вперёд спиной, волоча за собой квадратную бандуру с длинным толстым кабелем. Переносной пси-акцептор, догадался я. Флаер Службы спасения я заметил ещё на площади, когда мы шли на концерт. Но тогда я не придал этому значения, не разглядел, кто сидит внутри. К тому же машина была облеплена ребятнёй и фотографировавшими их родителями.
     Борзенко дотащил ловушку до середины бывшего танцпола и остановился в метре-двух от нас с Ингой. Перкуссия кресел закончилась, через открытые двери пробивался свет, и уже почти ничего не говорило о произошедшем здесь недавно чрезвычайном происшествии.
     Спасатель вытер пот рукавом и наклонился, намереваясь включить принесённый аппарат. И вдруг произошло неожиданное. Мужчина, словно от удара, поднялся в воздух, совершил немыслимый кульбит, перекувыркнулся через голову и упал на спину ногами к выходу, через который несколькими секундами ранее вошёл.
     Меня толкнуло в спину, Инга от неожиданности ойкнула. Раздался протяжный вой, который вскоре затих, будто кончился воздух в лёгких умирающего неведомого чудища.
     Инга прошептала мне в ухо: «Серёжа, я вижу…»
    
7
    
     …Ожила рация. Я от неожиданности пролил кофе. Тёмные пятна на синем комбинезоне – теперь стирать. Выругнувшись, я ответил:
     – Седьмой на связи.
     – Седьмой, база вызывает. Доложите обстановку.
     – Всё спокойно. Народ подтягивается. – Отжал тангенту в ожидании ответа. Рация молчала. – Юленька, случилось что?
     – Нет, Юрий Георгиевич, всё в порядке. Шеф приказал проверить посты.
     – Шефу привет, – ответил я, бросая трубку на сиденье рядом. Допил кофе, смял бумажный стаканчик и бросил его в мусорный отсек.
     Народ, действительно, подтягивался. Через площадь к концертному залу неспешным шагом, наслаждаясь погодой, шли люди. Прекрасный тёплый вечер, прекрасное настроение.
     Я взял пачку, открыл и вытащил сигарету. Придётся выходить, датчики дыма не обманешь, натянув презерватив, как когда-то на первых «умных» машинах-иномарках. Флаер, точнее аэрокар «Renault-Стриж», разработали специально для России, собирали у нас, в Тольятти, наши российские рабочие в расчёте на наших же российских, чрезвычайно смышлёных пилотов. А курить на рабочем месте, каковым и являлся флаер, было строжайше запрещено. Пункт три-а, параграф четыре. Подписывал, помню.
     Я постучал по стеклу. Эй, малыш, спрыгивай. Сейчас эта штука поедет назад. Вместе с тобой, если не поторопишься.
     Пацан проехал на попе, ловко спрыгнул на землю, оглянулся и побежал к мамаше, держащей камеру и умилённо улыбающейся. Я нажал кнопку на панели, колпак втянулся. Выбрался из машины и закурил.
     – Дяденька, можно с вами сфотоглафиловаться?
     Девчушка лет пяти быстро обернулась: «Мам, я всё правильно говорю?» Получив утвердительный ответ, опять вопросительно уставилась на меня, засунув в рот указательный палец. Эх, куда ж от них денешься…
     – Ребятня, кто хочет сфотографироваться – ко мне!
     Надеюсь, пятна от кофе не будут заметны. Да и кто потом будет рассматривать спасателя, когда главные персонажи на фотографиях и видео – это всегда собственные чада.
     Фотосессия была короткой. Разумные родители после коротких пощёлкиваний и вспышек увели сопротивляющихся детей, воспользовавшись, как всегда, маленькой ложью: «Дяденьке работать надо. Завтра ещё сюда придём. Что? Конечно, залезешь внутрь. Да, порулишь. Конечно, правда. Видишь, дяденька кивает?» Я кивал, куда ж деться…
     Сегодня я дежурил один. Сашка отпросился, поехал куда-то с семьёй. Молодой он, но уже опытный спасатель. Семья у него хорошая – жена Кристина, дочка… имя забыл… говорил, что второго ждут. Вчера было спокойно, и сегодня с утра ни одного происшествия. Так что поработаю один, мне не впервой. Да и люблю я один работать. Что это – подступающая старость? Может быть. Одиночество – моё привычное состояние последние девять лет, нет, восемь с половиной. Но те последние полгода с Тамарой можно не считать. Одна сплошная тюрьма, хуже – камера пыток. Для обоих. До конца. До смерти жены.
     Позавчера был аврал. Погром на кладбище, пожар на Строителей-семь, парочка приезжих в лесопарке. Я вспомнил ту картину: лежат на траве в луче прожектора, за руки держатся, влюблённые, блин… Мы когда-то такими же были. Тамара – просто красавица, стройная, миниатюрная, на пять лет моложе меня. Когда Витька родился, я летал, пел от радости. В шесть лет уже таскал его с собой на рыбалку. В семь повёз на охоту. Он тогда попросил: «Пап, дай стрельнуть». Дал. Ходил потом в школу с синим плечом, хвастался всем: «Я из ружья стрелял!» Школа. Эта чёртова школа, будь она проклята! Я заскрежетал зубами, тряхнул головой, отгоняя мысли. Обошёл машину, попинал для порядка посадочные амортизаторы и забрался внутрь.
     Поток зрителей почти иссяк. Торопливым шагом шли опаздывающие. Компания молодёжи у входа, наконец, допила своё пиво и исчезла в дверях. Я взглянул на часы – девятнадцать пятьдесят шесть. Вот-вот начнётся концерт. Потянул на себя рычаг, опуская спинку кресла, удобно расположился и стал ждать…
     Женщина сбегала по лестнице, истошно вопя и перепрыгивая через две ступеньки. Дамская сумочка в левой руке смешно вращалась как пропеллер. Спустившись на ровное место, женщина сделала пару шагов, неуклюже припала на правую ногу и растянулась на асфальте. При этом сломанный каблук отлетел и валялся в метре от неё.
     Двери, как от удара, распахнулись, и повалила толпа. У меня похолодело внутри. Безумные глаза, перекошенные ужасом лица. Сразу у выхода толпа расходилась веером, люди бежали, спотыкались, падали, вставали, снова падали.
     В мозгу отчеканилось «большие неприятности». Дальше заработали рефлексы.
     Рация.
     – База, вызывает седьмой.
     – База слушает.
     – ДК «Знание». ЧП код прим. Срочно помощь.
     – Принято.
     Отсек с оборудованием. Портативная ловушка. Катушка кабеля. Сначала… кабель. Чёрт, здесь надо вдвоём. Сашки нет. Кто ж знал? Хватаю катушку. Один конец уже зафиксирован в клемме генератора. Бегу. Какая она тяжёлая! Ещё бы, высоковольтный кабель, многожильный, армированный сталью. Разматывается, падает на асфальт, бежит за мной чёрной змейкой. Граждане, расступитесь. Дорогу. Дорогу! Вестибюль. Так, оставим пока здесь. Теперь ловушка. Что это за хлопки в зале? Какой-то ритм, что за чёрт? Ладно, потом. Назад к флаеру. Ловушка. Сорок два килограмма, твою мать! На спину её, как мешок с картошкой. И бегом-бегом. Люди почти все вышли. Ну, дай-то бог.
     Опускаю ловушку на пол. У-ух! Кабель разъёмом в гнездо. Рраз, щелчок – готово. Как же теперь её в зал затащить, она с кабелем совсем неподъёмная стала. Придётся волоком, спиной вперёд. Поехали. Рукой махать не будем. Темень какая! Огляделся через плечо – почти никого. Парочка у сцены, стоят обнявшись. На сцене кто-то лежит, вроде живой – ворочается. Ползёт к выходу какой-то несчастный. В зрительном зале – не видно ничего, но, кажется, пусто. Вот здесь остановимся, примерно на середине этого пятачка – как его – танцпола. Ух, устал. Некогда отдыхать. Где здесь тумблер? Вот он. Вклю…
     …ть твою, больно-то как! Плашмя, да на спину. Позвоночник цел? Руки-ноги… работают, и то ладно. Что это было? Господи, воет как, душу вынимает. Кто ж меня так приложил? Ну, упыри вонючие, как вы мне надоели, что вам всё неймётся!
     А девушка шепчет что-то, глаза – что те блюдца, и смотрит сквозь меня, нет, немного выше. Погодите… Это ж та самая из лесопарка. И парень её. М-м-м, Морозовы, точно! Вот так встреча.
    
     Я прошептала ему в ухо: «Серёжа, я вижу».
     Шар висел над спасателем. Жёлтый, яркий, примерно метр в диаметре, горящий ровным светом, как матовая лампочка. Юрий приподнялся на локтях и смотрел на нас. Шар он явно не видел.
     Сергей спросил:
     – Ты что-то сказала? – Затем подался вперёд: – Подожди, ему надо помочь. – И бросился к спасателю, пройдя при этом сквозь шар, прорезав его словно нож масло.
     Я не успела ничего сказать, предупредить, всё произошло за доли секунды. Шаг, второй. Яркое свечение прямо перед лицом мужа, но он его даже не замечает, смотрит на Юрия и делает следующий шаг. Голова и плечи исчезают в жёлтом свечении. Ещё шаг, и Сергей вышел из круга, присел на колено над человеком в синей униформе.
     Я прижала руку к сердцу, мне стало дурно. Ноги перестали слушаться, и я сползла на пол. Живой. Серёженька, я так за тебя испугалась!
     Шар поднялся выше и висел маленьким солнцем. Красиво, взгляд не оторвать. Но что-то в нём изменилось. Я вгляделась в матовые переливы и не поверила своим глазам. Так и сидела на полу с открытым ртом. Мужчины были заняты друг другом и не смотрели на меня. Зато смотрел шар.
     Ровная и гладкая светящаяся сфера заколыхалась, пошла складками. Хаотически меняющийся рельеф после череды бессмысленных превращений сложился в человеческое лицо. Детское лицо. Лицо мальчика лет десяти-одиннадцати.
     Наши взгляды встретились. Глаза мальчишки поползли на лоб. На исполинский лоб с учётом размеров самого лица. Губы его зашевелились, но я ничего не слышала. Сергей с Юрием переговаривались внизу, спасатель пытался подняться с пола, облокотясь о плечо мужа. С улицы доносились переливы приближающейся сирены. Других звуков не было.
     Шар поднимался. Мальчишка, отчаянно гримасничая, уже не шептал, а кричал. Как в телевизоре, когда показывают кого-нибудь крупным планом, при этом убирают звук до нуля. Или после прогремевшего совсем рядом взрыва, когда сидишь обалдевшая и оглушённая и взираешь на людей, суетящихся вокруг тебя, что-то тебе говорящих, задающих вопросы. А ты моргаешь, улыбаешься как младенец, а в ушах только гул на одной ноте – у-у-у…
     Я замотала головой. Не слышу. Да не слышу я тебя, мальчик! Видимо, поняв столь простой жест, шар резко взмыл вверх под самый потолок. Я проследила его взглядом. Сначала ничего не заметила: слишком ярко он светил. Затем, как на негативе, опущенном в ванночку с проявителем, начало появляться изображение. На тёмном фоне потолка выступили шары – три, пять, восемь… Такого же размера, только не такие яркие. А точнее, совсем не яркие: мутные, затуманенные. И каждый был лицом. Страшным. Как в калейдоскопе масок – боль, страх, удивление, скорбь, ярость… Лица были взрослые, разных возрастов, мужчины и женщины, старики и молодые, но все неприятные, отталкивающие.
     Я посмотрела на Сергея. Мужчины стояли на ногах, Юрий потирал ушибленную спину.
     Подняла голову. Яркий шар медленно плыл к стене. Мгновенье, и он исчез, растворившись в бетоне. Остальные шары выстроились в линию и как под конвоем направились в том же направлении. По одному исчезая в стене, они покидали поле недавней битвы.
     – Инга. – Сергей подошёл ко мне. Спасатель ковылял следом. – Ты как?
     – Нормально. – Я смотрела на мужа: лицо, плечи – всё было в порядке.
     – Серёжа, ты ничего не чувствуешь?
     – Что я должен чувствовать?
     – Когда ты побежал к Юрию… Здравствуйте, Юра… ты ничего не заметил?
     Спасатель подошёл и смотрел на нас со странным выражением на лице.
     – Нет, а что?
     – Я их видела. Привидения. Ты прошёл сквозь одного из них. Оно как раз висело над Юрием.
     Сергей побледнел, Юрий смотрел на меня, не отрывая глаз. Повисла пауза. Все молчали. Я смотрела на мужчин, они на меня.
     Борзенко осипшим голосом произнёс:
     – Вы где остановились?
     Муж ответил:
     – В «Южной».
     – Я вас подброшу. Флаер на площади. Борт семь-два-два-семь. Подождите меня там. Разговор есть. – Затем помолчал и добавил: – К Вам, Инга.
     Мы с Сергеем направились к выходу. Навстречу уже бежали синие униформы, кто-то тащил ловушки, разматывал кабель. Я обернулась. Молодой спасатель с лейтенантскими звёздочками стоял навытяжку перед Борзенко:
     – Товарищ майор…
8
    
     Мне раньше не приходилось летать во флаерах. Так уж сложилось. Пассажирские авиалайнеры не в счёт. Сидишь где-нибудь в середине салона аэробуса на 15Е или F, до иллюминаторов четыре-пять кресел, и всё ощущение полёта сводится к тряске при взлёте-посадке да неожиданным воздушным ямам во время обеда-завтрака-ужина (ненужное зачеркнуть), когда вилка с нанизанной оливкой норовит попасть не в рот, а мимо.
     Мы с Ингой сравнительно свободно расположились в кресле второго пилота. Честно говоря, снаружи флаер совсем не походил на летательный аппарат. Так, скорее гоночный автомобиль, с расположенной в кормовой части силовой установкой. Всё менялось, стоило только заглянуть внутрь. Кабина пилотов – не больше не меньше. Два кресла, два штурвала (именно штурвала, а не джойстика, как на последних типах лайнеров), широченная панель. Прозрачный колпак, выезжающий сзади, только теоретически подразумевал аналогию с кабриолетом. «Без верха» на флаере не полетаешь, мотор просто не заведётся. Но обзор он давал великолепный.
     Борзенко вёл машину мастерски. Учитывая скромные размеры Н-ска, путь из пункта А в пункт Б был выбран нестандартно: через пункт В. Мы сначала резко взмыли вверх по крутой траектории, затем, достигнув незримого потолка, качнулись, словно на качелях, и столь же стремительно понеслись вниз. Впечатление было потрясающим! Сердце кольнуло щемящее чувство дежавю – мгновенья из детства, когда мир казался таким большим, сахарная вата – самой вкусной на свете, а мой папа – самым сильным человеком на земле. Мне лет восемь. Приехал лунапарк. Детям до двенадцати нельзя, но папа поговорил с дяденькой в будке, и вот мы уже сидим в кабинке-вагончике. Я крепко держусь за железные поручни, которыми меня пригвоздили к сиденью. Наш паровозик медленно тащится вверх, на миг замирает и… падает в бездонную пропасть, и я падаю вместе с ним. Ветер бьёт в лицо, я не могу дышать, не хватает воздуха. И чуть не писаюсь от переполнившего меня немыслимого, взрывного коктейля из ужаса, восторга, удивления, радости…
     Падение резко замедлилось, лишь когда до очертаний гостиничного комплекса осталась пара десятков метров. Сделав разворот над самой крышей, мы мягко приземлились в тенистой аллее невдалеке от главного входа.
     Юрий заглушил двигатель и сидел, держа руки на штурвале и глядя перед собой. Мы тоже не решались начать разговор.
     Наконец, он произнёс:
     – Мне надо вам кое-что рассказать. Там в лесопарке я не мог и не хотел – кто вы такие, чтобы всё вам выкладывать. Сейчас ситуация другая. – Он многозначительно посмотрел на Ингу. – Обстоятельства сложились таким образом, что вы оказались вовлечены.
     – Мы многое уже знаем, – сказал я. – Про школу, про детей, про суд.
     – Откуда? – удивился Юрий.
     – Друг рассказал. Один учёный из вашего научного центра.
     – Понятно. – Спасатель усмехнулся. – Они нам тогда сильно помогли со своими ловушками.
     – Пси-акцепторами, – поправил я его.
     – Да, пси… Придумают же название. Вечно они всё усложняют. И так ведь ясно. Нет, упрутся как бараны в новые ворота: не подтверждено, нет доказательств… А ты скажи просто: душа, признайся сам себе. Куда там, будут твердить как заведённые: «пси-всплески», «пси-аномалии»…
     Мы с Ингой сидели молча, не перебивали.
     – Мы нашли доказательства. Случайно. Снимок сетчатки. – Борзенко посмотрел на меня. Я непонимающе покачал головой. Он объяснил: – В паспорт человека, любой – общегражданский ли, заграничный, – вклеены чипы с биометрическими данными, с цифровым снимком радужной сетчатки глаз. – Я кивнул. – Когда пошли массовые смерти, кто-то догадался снимать биометрию с умерших и сравнивать с их же прижизненными показателями. Набрали статистику, обработали на компьютере, выделили код. Загнали его в пси-модулятор, на каждой ловушке такой установлен. И всё! Фиксируем привидение, пси-всплеск по-научному, а на мониторе уже досье на него: кто такой, когда помер, фото и тому подобное. С детьми сложнее было. – Юрий вздохнул. – Погибли малолетние. Общегражданских паспортов ни у кого нет, заграничные только у трети. По этим базу создали, по остальным – ничего. Так и ловим по сей день безымянных призраков…
     Борзенко протянул руку, взял пачку сигарет с полочки под панелью, помял её в руке и бросил назад.
     Я вспомнил ухмылку Чернова: «Гоняются за душами неупокоенных…» Покачал головой. Нет, Гена, не всё так просто.
     Инга подала голос, тихо спросила:
     – Юра, что такое Эффект Эха? Как он связан со Школой?
     – Вам ваш друг не рассказывал?
     – Не успел, – ответил я и нахмурился, вспоминая концовку вчерашнего вечера.
     Спасатель жадно посмотрел на сигареты, отвернулся и откинулся на спинку кресла.
     – Первые месяцы после трагедии, – начал он, – было относительно спокойно. Затем начались массовые несчастные случаи с летальным исходом: машина сбила, поскользнулся и неудачно упал, отравления нелепые. Те, что в тюрьме, тоже: под циркулярку попал, трос у крана оборвался… Все погибшие – родственники детей из Школы. Близкие, дальние, виноватые, невиновные – все вперемешку. Мы, как получили ловушки, разобрались с управлением, так начали их ловить. Да и не ловушки это вовсе. – Борзенко махнул рукой. – Бывало, загонишь его, крышку захлопнешь, напишешь рапорт, а через неделю другой экипаж с ним же сталкивается. Но суть не в этом. Безобразничают только они. Не дети. Детей и «видели»-то только пару раз. И то – случайно. Позвонит кто-нибудь из родителей, встречает с круглыми глазами: «Чувствую я – здесь он!» Включаем, на мониторе картинка – точно, он. Пацан рыжий, погибший сынок. А только ловушка пуста, плевать он хотел на неё. Через секунду сигнал пропадает – ушёл. Вот так! И главное – никаких неприятностей от них, от детей то есть. А от взрослых… Как с цепи сорвались. Такое вытворяют!
     Не помню, кто предложил это название – Эффект Эха, только в точку оно. Смерть махнула косой там, у школы, – вжик! – и это «вжик» до сих пор аукается, уносит жизни близких тех погибших ребятишек.
     Юрий замолчал. Почти стемнело. Здесь же, в тени раскидистых каштанов, было совсем темно. Фонари вдоль аллеи ещё не зажгли, и мы сидели под прозрачным колпаком, заглушающим все звуки извне, думая каждый о своём. Я смотрел сквозь прозрачное стекло на клочки тёмно-синего неба в молодой листве и представлял чёрный балахон до пят, безразмерный капюшон, в котором не видно лица, рукава без рук и медленный, как в кино на повторе, взмах исполинской косы, разносящий здание школы осколками бетона и кирпича.
     В воцарившей тишине прозвучало:
     – Юра, вы потеряли кого-то.
     Я не понял по интонации жены, вопрос это был или утверждение. Юрий вздрогнул и затравленно посмотрел на Ингу.
     – Сын? Дочь?
     Его плечи поникли. Он сразу на глазах сгорбился и постарел. Спросил осипшим голосом:
     – Я закурю, можно? – негнущимися пальцами с третьей попытки вытащил сигарету, закурил. На панели замигал красный индикатор. Борзенко нажал кнопку, колпак чуть приподнялся, потянуло прохладой. Дым от сигареты унесло в образовавшийся зазор.
     – Сразу после похорон было тяжело. Меня спасла работа, пропадал там целыми днями, а Тамара… Сейчас я понимаю, что тогда мог бы ей помочь, быть рядом, поддерживать. Но мы сразу стали словно чужими. Ледяной холод внутри и пустота. После сорока дней жена стала оживать, общаться с подругами. Но спали мы уже врозь. А потом у неё начались видения, истерики. Начала пить. Стало совсем невыносимо. В тот день я работал в ночную смену. Скорую вызвали соседи. Тамара кричала, била посуду, выгоняла кого-то: «Уходи, я так больше не могу». Я приехал за ней в больницу, но врачи не пустили, сказали, что сильнейший стресс, депрессия. Следующей ночью она позвонила, попрощалась, сказала, что идёт за ним, что он зовёт её. И пошла. С седьмого этажа. В окно.
     Впервые за время монолога Юрий посмотрел на нас взглядом, полным боли.
     – Сын. Виктор. Витенька. – Помолчал и добавил: – Инга, скажите, что вы видели?
     Жена ответила:
     – Я видела мальчика. Лет десять-одиннадцать. Яркий светящийся шар-лицо. И других – тоже шары, но страшные, безумные. Те были взрослыми. Мальчик разговаривал со мной, но я не слышала слов.
     – Почему?
     – Не знаю. Он хотел сказать мне что-то важное, кричал, но… – Инга покачала головой.
     Борзенко ещё какое-то время пристально смотрел на жену, затем вздохнул и сказал:
     – Завтра День Школы. Вам надо быть там. Мы собираемся каждый год. Все, кто ещё жив. Просто стоим и смотрим в небо. Там всегда бывает сильный ветер, треплет волосы, раздувает одежду. Деревья шумят так, что кажется, шепчет кто-то. Голоса слышатся, детский смех. Мы стоим молча, потом расходимся, не проронив ни слова. Цветы оставляем у Камня, но наутро их уже не бывает. Говорят, ветер разносит. Инга, мне кажется… Я прошу вас.
     – Мы придём. Обязательно, – сказала жена.
     Она коснулась моей руки, посмотрела в глаза и чуть заметно кивнула.
     – Мы придём. До свиданья, Юра.
     Мы выбрались из машины и зашагали к неоновой вывеске «Гост..ница Южн..я» над центральным входом. У самых дверей я обернулся. Тёмный силуэт флаера оставался на месте. На стекле прозрачного колпака играли блики отражённого света, и я так и не разглядел мужчину, обнявшего штурвал и смотрящего вперёд невидящим взглядом.
    
     …Не была никогда. Почему она такой стала? Почему они все такими становятся? Бабушка… Я так обрадовалась, когда она умерла. Ой, как нехорошо сказала. Ну и что! Это правда. Я действительно обрадовалась, ведь мне было так одиноко. Она меня любила, баловала, я помню. И я её любила. Очень сильно, сильнее, чем маму с папой. Наверное. А она…
     Я давно уже не плачу. Забыла, как это – плакать.
     Я лечу над городом, по-над домами, ныряю в каньоны улиц, облетаю скалы многоэтажек, мчусь по аллее на уровне деревьев, время от времени окунаясь в пучину листьев... Вечер. Я так люблю это время – вечер-ночь. В окнах загорается свет. Люди на кухнях ужинают или смотрят телевизор. Некоторые уже спят, некоторые ещё только укладываются. Я не сплю. Уже давным-давно. Я забыла, что это значит – спать. Зачем мне спать, у меня нет дома.
     Первое время я целыми днями пропадала у себя. То есть у мамы с папой в моей… в их квартире. Кружила на кухне вокруг мамы, когда она готовила. Смотрела телевизор с папой. Ложилась в кровать между ними. Но меня никто не замечал. Они проходили сквозь меня, говорили иногда обо мне, словно меня нет совсем. Это было невыносимо! Другие ребята рассказывали, что у них в семьях всё точно так же.
     Потом маму посадили в тюрьму, а папа уехал далеко, в другой город. Я улетела за ним, жила у него. Он сначала пил много водки, а затем пришла другая тётя, и они стали жить вместе. Я стала совсем ему не нужна. Папа ни разу не заговорил обо мне, не произнёс моего имени. У них родился ребёнок – мой братик. И я вернулась к маме.
     Мама тоже сильно изменилась. Ходила в этой серой жуткой одежде. В тюрьме их было много таких – все одинаковые, серые, хмурые, почти не похожие на женщин. Это было так страшно, ведь мама всегда хорошо одевалась, ездила на красивой машине, белоснежной с красненькими сиденьями. Я ложилась ночью к ней на верхнюю полку и видела, как она плачет, тихо так, чтоб никто не слышал. Я жалела её, шептала: «Мамочка, не плачь», – но она меня не слышала. А потом она получила от папы письмо и совсем сникла. И однажды, вскоре после письма, мама меня увидела! Когда я поняла это, то так обрадовалась, просто закричала от счастья: «Мама, мамочка!» Подлетела к ней, смотрю в глаза, и она на меня смотрит. А дальше… Она равнодушно сказала: «Уходи. Тебя нет и никогда больше не будет. И меня тоже нет. Я теперь никто». – И отвернулась. Я облетела вокруг, прошла сквозь стену, опять вынырнула у её лица. Гляжу на неё, а она лежит с открытыми глазами. Увидела меня, посмотрела несколько секунд и закрыла глаза. Всё.
     Я тогда от отчаяния перебила все лампочки в тюрьме, сорвала крышу с какого-то сарая, ещё не помню, что делала. Как мне было больно!..
     Я люблю заглядывать в окна. Раньше мне говорили, что это нехорошо, и первое время я этого не делала. Не решалась. Стеснялась, наверное. А потом… Я забыла, что это значит – хорошо, плохо. Вот это окно мне нравится, такой приятный необычный свет, дверь балконная открыта. У-у-ух, что у нас здесь?
     Сидят трое, двое мужчин и женщина. Столик стеклянный, еда, тарелки, бутылка. Понятно, празднуем что-то. Курим дома? Папа всегда выходил на балкон. Лысый дядька в смешных узких очках говорит. Послушаем.
     – …Тридцать четыре человека обвиняемых… Директор школы Кочетова. Ездила на новом «Лексусе»… Зомби. Глаза пустые, безразличные…
     Замолчи, слышишь!! Замолчи сейчас же! Кто ты такой, чтобы решать? Моя мама никогда… Она… Она… Да ты знаешь, какая она?! Повесил тут зеркала, лампочки всякие модные. На, на! Получай, получай!! Вон отсюда, как здесь противно.
     На воздух и выше, выше. Город на глазах уменьшается. Россыпь огней съёживается, превращается в точку, в горящий уголёк. Таких угольков внизу много, очень много. А я ещё выше, ещё…
     Вокруг только звёзды и чёрный огромный шар внизу. Здесь ночь, но я больше не хочу ночь. Лечу туда, где день. Шар становится голубым. Тонкая оболочка атмосферы кажется такой непрочной, беззащитной, хрупкой. А подо мной белые узоры облаков, синие моря и океаны, тонкие ниточки рек…
     – Лена.
     – Руслан?
     – Привет, я еле за тобой угнался.
     Русланчик, дорогой, мне плохо, мне очень-очень плохо. Как хорошо, что ты здесь.
     – Лена, тебе плохо?
     Как жаль, что я разучилась плакать…

(продолжение следует)

Начало (Фанданго №17)
Продолжение (Фанданго №18)
Окончание (Фанаданго №19)

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики