Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Сергей ВАГАНОВ
г. Симферополь, Крым, Украина
    
ЗАПИСКИ  КРЫМЧАНИНА
(Симеизский дневник)
    
     ВВОДНАЯ
     Крымская земля – уникальный фильтр времени, на котором хорошо видны следы протекших эпох.
     Можно дотронуться до каменных скребков, отёсанных над Симеизом во времена неолита, постоять в таврском дольмене, взойти на скифский курган, увидеть сквозь мглу античной колоннады Константиновский равелин, дегустировать вино лозы почти гомеровских времён, войти под своды пещерных городов и монастырей, помнящих второго Папу – Клемента и Андрея Первозванного. Тут можно откопать пифосы с зерном и амфоры с винным камнем двух с половиной тысячелетней давности, а утомлённому путнику – присесть на каменную скамью, помнящую тепло тел усталого Одиссея и обречённого русской шрапнелью на гибель юного герцога Мальборо, пройти по древнеримской дороге, задуматься у мест крещения князя Владимира в Херсонесе и принятия мусульманства воинами Чингисхана в Солхате (Старый Крым), помолчать над могилами десятков племён и вероисповеданий.
     А сколько легенд витает над этой землёй, ведь информация не может уничтожаться, сколько великих людей жили здесь! В ущельях рек, на склонах гор, в курганах, на плато и в пещерах находим тайные и явные следы многочисленных древних культур. Когда на просторах Евразии только кое-где была слышна речь человека, Крым уже давно не был окраиной Ойкумены. Он лежал на пути пассионарного движения многочисленных народов. Тут возникали и гибли царства, начинались и завершались великие походы и войны, сюда стекались племена, гениальные люди и главные мировые торговые пути.
     Целые народы и осколки этносов, кочевники и оседлые колонисты, завоеватели и беженцы, кто-то остался навсегда, кто-то проследовал дальше, но все оставили след в истории, в культуре, в генотипе Крыма.
     Крым – место мощнейшей человеческой активности, сверхмагнит духовной энергии, сгусток геоландшафтного и геокультурного разнообразия. Куда бы ни потекла моя мысль: в культуру ли, науку,  в освоение космоса или открытие генуэзцем Колумбом Америки – везде она встречает бурлящие горные перекаты или жадные степные пески, штормовые мысы или тихие заливы крымской земли. И всё это – бережный фильтр Времени. Приходите, добрые люди, и да здравствует лозунг из детства, сохранившийся на фронтоне одной бывшей (ныне – частная гостиница) южнобережной здравницы, – «Отдыхая, познавай!». Особенно интересны допотопные симеизцы. Ими я занимаюсь всю сознательную жизнь.
    
     ИЗ КРАТКОЙ МИФОЛОГИИ ДОПОТОПНЫХ СИМЕИЗЦЕВ
    
      Древние симеизцы знали две армии богов. Одну возглавляла Сима – богиня созидания, другую  – Из – Бог распада и хаоса. Между ними движется зеркало Времени, отражающее в мир перипетии борьбы двух армий. Эти отражения складываются в Гимны. Гимны понятны в целом каждому доброму взгляду, но, записанные, последовательно искажаются, ибо не логичны, а интуитивны.
      Исследования, однако, доказывают, что Гимны говорят о Сущем – хрупком твёрдом зеркале – и Несущем – движении этого зеркала. Всё остальное – слепок их взаимодействия на кончике иглы зондирующего этот миг. Знания, заключённые в Гимнах, выбитых на стенах глубокой карстовой пещеры горы Кошка, очень глубоки. Гимны при любой записи становятся только способом проецирования какого-нибудь пласта этих глубоких Знаний непосредственно в мозг человека. Да и то не каждому, а только «просветлённым».
    
    
                                             
     
      ПТИЦЫ
     
       Голуби
     
     Сергей-воробей,
     не гоняй голубей.
     (Дразнилка)
    
     Моё осознание мира началось с птиц.
     Не банальное – «мама» или «баба», а «утя» – первое конкретно и по делу сказанное мною слово. Жёлтая пластмассовая игрушка в цинковой ванночке с высокой спинкой, искусанная первыми молочными зубами. «Два півника, два півника горох молотили, а курочки-цибарочки до млина носили…» – стихи из первозапомнившейся книжки-раскладки.
     А древние жители Симеиза почитали голубей священными птицами и наносили на ещё не остывшие отвесы лименских магматических куполов гимны богине Симе, прикладывая в определённом порядке лапы и клинышки клювов этих гигантских в те времена птиц.
     Парочка голубиных давно обмельчавших потомков жила на нашем чердаке и часто будила меня гульканьем и топотом по жестяному козырьку веранды, дожидаясь от бабушки утреннего крошечного кормления. Обычно бабушка, нарезав на дощечке хлеб, съедала крошки сама, собирая их мягкой подушечкой указательного пальца, но для голубей утром делала исключение.
     Мне года три. Я на круглой и, казалось, огромной, как Земля, Симеизской рыночной площади непослушными руками посыпаю зёрнышки проса жадно-суетливой ораве булькающих, громадных, выше колен, птиц, пока бабушка стоит в очереди у полуподвальчика за керосином, – первое осознанное общение с миром пернатых.
     – Кто это ребёнка среди зверей оставил? Затопчут, заклюют, – вполне возможные шутли-вые слова из рыночного зала. И нарочитое всплёскивание руками по бёдрам. Я хохочу.
     Сотни диких голубей гнездились на западных склонах горы Кошка под обсерваторией, и мы ходили на них охотиться, правда, как и сама каменная Кошка, без ощутимого успеха.
     Археолог Олег Иванович Домбровский говорил, что голубятина была значительной частью питания и тавров, и готов, и генуэзцев. Голуби и павлины были выложены на мозаичном полу строений древней крепости на горе Панэа. И я, загорелый мальчишка, просеивая землю с черепками разбитой турками во время кровавого скандала с генуэзцами в 15 веке посуды, видел их изображения по углам раскопанной трапезной.
     А голубятен, как, впрочем, и кур, в самом посёлке Симеизе не держал никто. Неприлично. Однако куры были в «колхозе» – предгорном татарском (тогда уже и ещё без татар) Симеизе – к северо-востоку от автостанции – и в посёлке Кацивели, куда, вооружась луками и стрелами, мы ходили за ними на охоту. Подстрелить «курчу» крайне трудно. Она и с отрубленной головой бегать может, не только что с бронзовым наконечником стрелы в з…це. Поэтому тактика заключалась в том, чтобы отогнать курицу на открытое пространство и, обложив со всех сторон, залпами сбить с ног и тогда уже придавить рубашкой. «Курча» при этом, естественно, была «индейкой», а мы, соответственно, индейцами. Однажды во время такой охоты появился хозяин с собакой, и всё племя (я, брат, Вася и Михеля) было захвачено в плен (племя – в плен!), при этом Михеля был тяжело ранен в з…цу: он вообще был недоверчивый. Дядька сказал: «Стоять, а то спущу собаку». Михеля не поверил. В результате пёс не только порвал Михелины штаны, но и нанёс незначительную, но позорную рану.
     Племя потом было выкуплено моим отцом за бутылку «огненной воды» (не только индейцы её любят). А Михеля некоторое время не мог сидеть не только на укушенной левой, но и на пострадавшей из-за порванных собакой штанов от материнского ремня правой ягодице. Ох и орал же он во время экзекуций – фальшиво и громко – ну точно как павлины.
    
    
      Павлины
     
     Древние павлины, как и голуби, были гигантских размеров – в рост человека, что хорошо видно на фресках, обнаруженных в пещере на горе Кошка Валеркой «Боцманом». Современные мелкие павлины жили в Алупкинском дворцовом парке. Для нас – симеизских мальчишек – Алупка была заграница. И не просто заграница, а враждебное государство. Мы с алупкинцами дрались. Набег за павлиньим пером – это настоящий геройский поступок. Он тщательно планировался. Во-первых – время – школьные часы, и не просто школьные часы, а с 12-30 до 13-30, так как в этой чёртовой Алупке школа работала в 2 смены. Надо было попасть в стык, когда одни собираются, а другие ещё на уроках. Но и при этом не факт, что никто не прогуливает или какой-нибудь класс с ботаничкой не в парке. Во-вторых – парковые рабочие. В-третьих – экскурсии. В-четвёртых – надо было иметь крепкие руки и нервы – перо сидело в павлине, как  вбитый гвоздь, а орал он, как ржавая корабельная сирена. В-пятых – «птичку жалко». И всё-таки раз в год, обычно в сентябре, мы шли за пером павлина (как за пером жар-птицы). Разбивались на две-три группы по 2 человека – все быстроногие, знавшие пути отхода к причалу и где спрятаться, если катер ещё не подошёл. Заскочишь на катер – спасён! (Васин отец был капитаном «Терлецкого», но и команды других четырёх катеров, курсировавших от Ялты-Алушты до Кастрополя, нас прекрасно знали.) Схема была такая: из укромного места выдвигалась первая группа, если её обнаруживали, она принимала огонь на себя и пыталась увести угрозу подальше, тогда уже действовала вторая и, при необходимости, третья.
     Однажды с Валеркой «Боцманом» из первой группы произошла такая история... Прижатый превосходящими силами противника к берегу, он бросился в 12-градусное море и с перепугу доплыл до бакена в 100 метрах от берега, откуда был снят спасательным яликом и под барабанную дробь собственных зубов отправлен в медпункт, где его растирали «настоящим спиртом!».
     Через неделю в школе состоялась линейка, где от Валерки требовали рассказать «своим товарищам, с какой целью он совершил этот хулиганский поступок». На что Боцман только сопел и ковырял дырявой сандалией гаревое покрытие школьной спортплощадки. Какое наказание он понёс дома от отца – бывшего ВОХРовца, неизвестно. Однако, сбежав после этого из дому, он скрывался в пещере на западном склоне Кошки, где и обнаружил засыпанный лаз в один из подземных залов карстовой пещеры.
     Там, в пещере, на северной стене фосфоресцировали фреска голубя с женским ликом, двухголовый павлин и три столбца гимнов в честь богини Симы.
     Мифология древних аборигенов Симеиза сложна и запутана, но по сути сводится к разделению многочисленных богов на 2 армии. Одну возглавляет Сима – богиня созидания и гармонии. Другую – Из – бог распада и хаоса. Между ними – подвижное зеркало времени, отражающее перипетии борьбы.
     Гимны эти каким-то образом понятны любому взгляду, но непереводимы, поскольку понятны в целом, но, записанные кем-либо последовательно, отличаются радикально от записанных другим, но все, однако, приводят смысл к – Сущему (ослепительному зеркалу) и Несущему (движению этого зеркала). А мир – слепок их взаимодействия на безмерно малом кончике пера исследующего их в этот миг, поэтому знание, заключённое в гимнах, записанное в любой знаковой форме, не является собственно знанием, а только способом его проецирования на некое проявление. Во я загнул!
     Одно из олицетворений Иза – океан. Он ничего не создаёт. Только разрушает. Сима создаёт в его глубине жизнь и всё больше забирает океанские воды в рыб, китов, крабов… Но он иногда бунтует, выходит из берегов. Так было тысячи лет назад, когда океан поднялся на десятки метров, прорвал Босфор (Дарданов потоп) и люди бежали к горам, бросая обжитые места, могилы предков и яйца огромных птиц – голубей и павлинов. Там они и остались на стометровой глубине, отравленной сероводородным распадом погибших пресноводных животных.
    
    
    
    
     БАНЯ
    
     Первый раз баня – это бабушка.
     Она лежит пластом на кровати. На голове её полотенце – белое, вафельное, вытертое до пуховой мягкости. Свисающими краями она поминутно утирается. И отдувается – «фух-х!». Потом она пьёт чай из глубокого китайского блюдца. Сахар-рафинад. Щипчики. Чашка первая, вторая… Потом снова ложится. Мне страшно подойти к бабушке. Мне кажется, она умирает – лежит без движения, красная с прилипшими ко лбу серыми птичьими лапками волос.
     – Мама, – говорит мой папа, – ты так когда-нибудь сваришься. Как только твоё сердце выдерживает такой кипяток? – Бабушка не разговаривает, её глаза прикрыты. Страшно. Потом она снова пьёт чай, умывается,  надевает белый платок, молится и ложится спать. В такие дни вечерней сказки не бывает. Я лежу и думаю о допотопных симеизцах. У них не было чая и сахара. Зато был нектар огромных цветов, виноградный и гранатовый сок, мёд и шипучее лёгкое пиво (кстати, куда подевался в Крыму знаменитый напиток «буза»? Вполне возможно, что буза и была тем самым «лёгким пивом» симеизцев. Ред.) Вон у нас вся восточная опорная стенка хмелем оплетена. Из его мягких шишечек, говорит бабушка, пиво и делают.
    
     СИМЕИЗ И «ДИКАРИ»
    
     В начале 60-х годов Симеиз – идеальное место для тихой, частной жизни и души, и тела. Антипод суеты, торговли, точней торгашества (помните, сын Божий изгнал торгашей из храма!),  городского шума, обмана. Цивилизация известна, но подспудно отвергаема, насколько возможно. Отсюда вывод: Симеиз – рай (если вычесть отдыхающих!), но они сюда за тем же.
     А за Кошкой в Голубом заливе – «дикари» – палатки, костры, гитары, Ещё и нудисты! О, как мы за ними подсматривали! А «дикари»  все весёлые. С ними так интересно. А какая у них вкусная картошка с тушёнкой или уха с крабами. Они добрые и совсем не жадные – всегда что-нибудь дарят. Разноцветный шнурок на запястье и маленькое ожерелье из сандалового дерева я храню до сих пор. Вообще-то, говорит бабушка, дикари жили давно-давно и звали их – до-потопные люди. «Ага», – думаю я, засыпая.
    
     ДЕРЕВЬЯ
    
      «Деревья нашего двора – тис, кипарис, самшит, кедр, железное, кизиловое дерево – подошли бы для изготовления последовательно – саркофагов фараонов, тронов королей, лучших музыкальных инструментов (флейты, кларнета, арфы…). От худшего – к лучшему! Прекрасный и наглядный пример эволюции нравов».
     Так говорил за дневным пломбиром мой оптимистический дедушка, отталкивая от своих чёрных отутюженных брюк обыкновенной сосновой палкой настырную и отнюдь не египетскую, а сибирскую кошку Матильду.
     – А в нашем дворе допотопные деревья есть? – спросил я.
     – Нет. Самые старые деревья – сосны в горах Канады, – сказал дедушка, – им около пяти тысяч лет. А потоп в Чёрном море случился примерно восемь тысяч лет назад. – Я тут же вычел из восьми – пять. Получилось – три. «Не так и много», – подумал я.
    
     ИСТОРИЯ
    
     Боспорское царство – много племён, во главе милетские спартакиды (Пантикапей). Эллиннизация Крыма – 7–5 века до Р.Х. Гераклея Понтийская – Херсонес. Колонизация в совсем другом смысле – обживание. Боспорское царство – водостоки в виде львиных морд, грифонов (жуткая птица!) – временно перестало бать самостоятельным в конце 2 века до Р.Х., когда Перисад IV передал власть Митридату VI Евпатору Понтийскому (вероятно, из-за непосильной дани скифам и сарматам?). Скифы, воюя, перекапывали за собой дороги, жили долго в односкатных домах с дымоходами на земляных крышах, с вождями, помимо жён и слуг, хоронили и лучших друзей (во проверочка на преданность!), в знак траура обрезали часть уха (Полиен, 2 в. н.э.).
     Тавры на Кошке ели мидий в больших количествах. Их главная Богиня слилась при эллиннизации с Артемидой. Были ли они пиратами? – а тогда все были или бандитами, или пиратами, хотя знали, что это нехорошо, и жертвами пытались задобрить в общем-то таких же грешных Богов своих. Хоронили – скрюченными. При подзахоронениях оставляли прежние черепа (68 черепов в одном дольмене). В этих могилах находят древесину кипариса. Значит, он рос в Крыму до греков.
     Известна могила с надгробием тавра Тихона в Пантикапее.
     В Дельфах во 2–3 веках до Р.Х. наибольшее количество проксений (льготы и права иноземцам за особые заслуги) получали жители Херсонеса! Наверное, за хлеб – пшеница, ячмень, просо, жито. (Страбон приводит огромные цифры.)
     Во 2 веке до Р.Х. скифы часто нападают на Херсонес, иногда с таврами, иногда нападают одни тавры. Эпизоды захвата Киркинетиды (Евпатория) и Калос-Лимена (Черноморское). Крепость тавров на Кошке одно время принимали за римскую (по силе), позже там же была готская, ещё позже – феодоритов.
     Тавры смешиваются со скифами, а затем с сарматами, аланами, готами (общие захоронения в несколько слоёв).
     Римляне – 1–3 век. Территории крепостей (от Харакса на м. Ай-Тодор – дорога до Херсонеса, остатки в районе санатория имени Баранова (Симеиз)) я топчу достаточно часто!
     Скифов разбили в 3 веке окончательно готы (пришли) и сарматы (но они приходили и раньше).
     В это же время – первые христианские общины в Боспоре.
     Евреи в Крыму со времён Митридата. Они отпускали рабов, посвящая их иудейской общине.
     В 3 веке фундаментально пришли готы – в основном земледельцы, а не скотоводы.
     В 375 году началось жуткое, но недолгое гуннское нашествие. Готы бежали на юго-запад, но гунны вскоре рассеялись. Смешались.
     7–8 века – хазары (Крым – шикарное место пересечения торговых путей!) подошли вплотную к Херсонесу: он посредник Византии. Печенеги и половцы привозили меха («тваринництво»?) наверняка от русичей.
     В конце 11 века венецианцы и генуэзцы помогли Византии отбить норманнов (Роберт Гвискар), и та (Византия) отдала итальянцам всю черноморскую торговлю. Начался упадок Херсонеса, который ещё кое-как пережил набег хана Ногая (1299), но был добит в 1397 году Эдигеем. В 1472 году – из Генуи консулу в Кафу приказ: «Снести стены ненаселённого города, что назывался Херсонес, чтобы турки не заняли его и не использовали как крепость». Генуэзцам уже не хватало сил на экспансию – сохранить бы Солдайю, Кафу, Чембало (Балаклаву)…
    
     БЫТ И ЖИЗНЬ
     (фантастический случай)
    
     Я всегда ненавидел быт.
     Выпав с балкона 9-го этажа, в первую очередь, конечно же, думаешь не о прошедшей жизни, а о нём, о быте, будь он неладен! О том, который меня заел, достал, погубил. 
     Только приехал, весь в прекрасных, радужных, как ёлочные игрушки, чувствах из Симеиза, как жена попросила купить на привозе (чёрт-ти где!) недозрелые, подчеркнула: БЕЛЫЕ – помидоры. Мол, к новому году будут красными. Так ей мама сказала. «Хорошо», – машинально соврал я. «Да, и повесь, пожалуйста, балконные занавески», – пользуясь моей покладистостью, тут же добавляет она. Мой хрупкий хрустальный карточный домик предвкушаемого лёгкого творчества рухнул. Почему-то даже без звона он осыпался, раздавив хрупкие возвышенные чувства. Всё превратилось в кучку серых пыльных камешков. Я с удивлением подумал: ведь должны же быть хотя бы искрящиеся осколки? Ни фига! Из тонко звучащего в моей душе чистого «ля» тут же выскочило грязное: «б..я!».
     Я всегда ненавидел быт.
     Меня раздражали, угнетали походы по магазинам, рынкам, всякие там перестановки, замены мебели, генеральные уборки, ремонты. Бывало, несколько дней я не мог себя заставить, точнее всё как-то не собирался, поменять перегоревшую лампочку люстры (а чё? и 4 хорошо светят). Если я что-то делал «по хозяйству», то как можно машинальнее, максимально отключив сознание, часто, при этом, начиная ненавистное жене насвистывание некоей мелодии (признаться, страшно фальшивя!). Я никогда не насвистываю в одиночестве, например, гуляя вдоль зимнего берега моря, в лесу, в горах, в утреннем парке. Могу громко петь любимые революционные или военно-морские песни моего детства, разговаривать сам с собой или с встречаемой природой – камнями, волнами, деревьями и птицами. А для свиста мне нужна аудитория, и чем враждебнее – тем лучше. Однако враждебность должна быть безопасной. Я не люблю конфликтов. Скандалов, драк. Наверное, я трус. Был, правда, довольно длительный период после  «ядерного» распада семьи, когда я ничего не боялся. Но это была не храбрость, это был полный пофигизм. Мне было всё – по барабану! От собственного здоровья – до судьбы мира. (Вероятно, из таких делают бомбистов-смертников.) Храбрость – это преодоление страха, а у меня страха не стало, потому что не стало чувств. Даже голод притупился. Когда нет чувств – человек умер. Я тогда временно умер. Почти умер, так как память хранит стыд – собутыльники, женщины, много женщин, какие-то чёрт-ти кто и чёрт знает что… Спасала работа – кровавая  работа анестезиолога-реаниматолога в бандитские 90-е годы. Но в промежутках опять пьянки и бесчувственный животный секс. Правда, в те расстрельные годы пили многие, однако я в числе первых и до отключки. Но перестал врать. Перестал бояться, чувствовать, врать. Из этой чёрной дыры меня выбросило взрывом – внезапная от гриппозного осложнения смерть отца (приехал, соседка: «Ох ты ж, Боже ж ты ж мой! Вроде вчера ж ещё огород копал».). Тогда, после похорон, когда остались одни свои, прорвало плотину бесчувствия. Рыдал – не мог остановиться. Откуда в этих малюсеньких желёзках столько влаги? Это не была истерика, это была острая жалость к отцу, к себе, к миру. Потом вернулись и другие чувства, постепенно, осторожно стали подходить. Среди них даже что-то, как говорит нынешняя молодёжь, «типа» любви. Снова семья, а значит – «сходи…». Купи, погладь, заплати, получи… тьфу! Однако была бытовая работа, которую я делал с удовольствием. Всегда любил наводить порядок в переполненных предметами ёмкостях: стеллажах, шкафах, буфетах, ящиках. Принцип простой – всё извлечь, а потом, не спеша, обдуманно укладывать. О, сколько ценных вещей находишь, сколько возникает мыслей по их использованию, и сколько после укладки остаётся места в, казалось бы, до отказа набитых местах! И чем больше разномастных вещей – тем лучше. Например, отцовский гараж – восторг! Папа – крестьянский сын. Он ничего, с его точки зрения, ценного не выбрасывал, наоборот – подбирал. Какое счастье было сортировать эти свидетельства развитого («Разве того?» – шутил дедушка) социализма – времени тотального стабильного дефицита. Вот кривые и ржавые гвозди в солидоле ждут очереди на рихтовку, вот спичечные коробки с шайбочками, гаечками, болтиками, кусочками шоколадного цвета посылочного… чёрт, забыл, на них ещё печати ставят (и вспомнить некогда – ускорение = 9,8 м в секунду!). Все коробки подписаны: «фольга», «детали замка», «шурупы мелкие», «пуговицы разные», что не всегда соответствует действительности. Я тогда переподписываю, перекладываю, что-то (совсем немного) в постоянно падающий на бок большой целлофановый пакет. Крупные предметы – грузовые парашюты (!), одеяла, стёганые армейские комби и телогрейки – вытряхиваю, развешиваю на воротах. Соседские «гаражители» подходят по одному, глаза их рыщут. Говорят: «Ты если чё будешь выбрасывать, скажи». Вот было времечко! Гараж фундаментальный с ямой под всей площадью – это полгода сладких трудов. Приезжал 2 раза в месяц, хотел чаще, но моя сопела: «Опять поедешь, опять никуда не сходим». – (Это значит – на рынок, по магазинам и т.п.). «Шопинг – жо…инг», – про себя тупо рифмовал я, но в пререкания не вступал. И, странное дело, уезжая с тяжёлым чувством (вроде же, как бы типа обидел), приехав, заставал жену в чудесном настроении. «Вот посмотри, что я купила!» – и к новым сапогам тут же, последовательно, но и с возвратами, примерялись: брюки, юбки, жакеты… Я устало и страшно фальшиво хвалил, но фальшь не слышна была, ибо в подобные минуты внутреннего ликования, как у женщины с новой вещью, один мужик даже туза с пиковой дамой перепутал (Пушкин – гений), где тут обертоны голоса разобрать.
     Ну и на черта я ей был нужен в этих походах? Вечно недовольный, что-то бурчащий под нос, отстранённо стоящий у прилавков, ни посоветовать, ни оценить не способный, на лице – не написана, а вырублена – тоска и боль по уничтоженному времени и душевному спокойствию.
     Я плохой актёр, отвратительный покупатель, но я вдохновенный сортировщик. Я б лучше в это время вываливал на расстеленные газеты содержимое некоего ящика и перебирал, раскладывал, упаковывал в пакетики, коробочки, стягивал резинкой, перевязывал верёвочкой: по виду, по назначению, по величине, цвету, чёрт-ти какому – одному мне известному признаку – даже порой не предметы, а какие-то части воображаемого гармоничного целого, куда они вплетаются, как нить времени в Пенелопино покрывало.
     А ещё, в определённые Бахусом дни, я любил выносить мусор. Дождавшись семи, я законно выскакивал из квартиры, чтобы минут через 15 вернуться с радостью, постепенно разливающемуся по телу. «Долгонько ты мусорку искал», – привычно язвит жена. «Да соседа встретил», – привычно вру я, направляясь в ванную чистить продезинфицированный рот. Но тут иногда следовал садистский удар ниже пояса: «Выбей, пожалуйста, ковры, давно не выбивали», – главное в этой фразе – окончание множественного числа, вроде бы она или кто-то ещё участвует! А ковров у нас много. До фига у нас ковров! У нас все комнаты в коврах и дорожках, а также кухня, и коридор, и ванная, и туалет, и балкон с лоджией. Полдюжины диванчиков и пледов тоже участвуют в этом празднике пыли. Раззудись плечо – размахнись рука! Ещё и раскладушку вниз тащить надо – складывать это добро. В общем, жуть! Почти как этот полёт с балконной занавеской в руках.
     Я всегда ненавидел быт. Я всегда ненавидел домашнюю работу, но за 3 секунды полёта я, клянусь, полюбил её, и особенно крепко – чистку ковров, чем в тот момент и занимался сосед по подъезду, растянувший широкий палас непосредственно на пути моего движения к земле.
     – Не ковры главное, – сказал козлобородый реаниматолог с гнилыми зубами, поправляя тыльной стороной руки в окровавленной перчатке надвинутую на переносицу голубую шапочку-пилотку, – главное, что с нечётного этажа.
     – Вечно ты, это-от, Зуботыков, со своей мистикой! Выпивший, вот и пронесло. Бог пьяных любит, – возразил  ему, уже успевший сходить в кабинет старшей сестры и порозовевший от расширившейся периферии, анестезиолог международного класса Святослав Николаевич. И продолжил: – Ни переломов, ни разрывов внутренних органов. Просто фантастика какая-то!
     Я был не согласен с обоими, но скромно молчал в трубочку (интубационную).
     Я понял: просто меня не только Бог, но и Быт любит. И теперь уже с взаимностью!
    
     КРАТКАЯ МИФОЛОГИЯ…
     (отрывок)
    
     …Одно из олицетворений бога Иза – океан, который ничего не создаёт. Только разрушает. Однако Сима постоянно творит в его глубинах гармонию. Всё больше забирает она океанские воды в рыб, крабов, кораллы… А океан бунтует, выходит из берегов цунами, потопом, рвёт преграды.
     Так было и тогда, когда мы узнали тайну металла. Океан прорвал перешеек, хлынул в озеро, поднял его воды на десятки метров, люди бежали в горы, бросая обжитые плодородные места и могилы предков. Вся пресноводная жизнь погибла и сама превратилась в яд на почти стометровой глубине нового моря.
     
     ЭКСКУРС
     
     За Симеизом – в часе ходьбы на запад – Кучук-кой, ныне – Парковое, здесь была ещё одна чеховская малоизвестная (нас в школе учили: Чехов был чуть ли не нищим!) двухэтажная дача, где он встречался с Максимом Горьким в 1898 или 1899 году. Можно спуститься – левей – в Кастрополь, правей – в Форос или Тесели (горьковская, тридцатых годов, ссылка – совсем даже не Туруханский край, вовсе не Шушенское и даже не Михайловское), где ныне за шлагбаумами с собаками дачи президентов дружественных стран (Назарбаев и другие…) и владельцев футбольных клубов (Абрамович и прочие…). И раскопки (не археологические, к сожалению, а под «скромненькие» фундаменты новых дач…) засимеизского берега продолжаются со страшной силой.
    
     К ГОЛУБЯМ
    
     Голубиный помёт – создание вселенной, добавление к ней. Фоновый шум на локаторе в Америке шестидесятых (не помёт ли виновник? – оказалось – нет) подтвердил её постоянное расширение.
     Как получить Нобелевку? – просто! – почисти помёт!
    
     МИДИИ
    
     Допотопные симеизцы очень любили есть жареные мидии, и варёные тоже. Они часто включали их в рецепты своих блюд. Груды раковин находятся у мест их проживания. Я тоже их люблю. С детства.
     В конце мая самое время для походов. Школа кончилась. До экзаменов неделя или около того. Да мы их и не боялись. На море! А там на камнях-моховиках – мидии. Сколько хочешь. Костёр. Железный лист – остатки чьей-то крыши. Веточка – доставать готовых, раскрывшихся. Легкоусвояемый белок – есть потом весь день не хочется, а хочется – в футбол, на турник. Становишься здоровым и сильным как кит!

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики