Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Михаил АРДЫШЕВ
г. Томск, Россия

Начало (Фанданго №17)
Продолжение (Фанданго №18)
Окончание (Фанаданго №19)

ЖИВЕЕ ВСЕХ ЖИВЫХ
(окончание)
9
    
     Природа не терпит однообразия. Утро приветствовало Н-ск дождём. Мы не закрывали на ночь балкон, поэтому перед балконной дверью образовалась небольшая лужа. Было очень даже свежо, и, открыв глаза, я ощутил себя укутанным в одеяло по подбородок. Инга лежала рядом в таком же коконе, но укрытая по самую макушку.
     – Инга, ты спишь? – спросил я шёпотом.
     Из соседнего кокона донеслось:
     – Угу.
     Я сосчитал до трёх, резко сдёрнул одеяло, спрыгнул с кровати, дошлёпал до окна, закрыл балконную дверь и, схватив с тумбочки одежду, побежал одеваться в ванную.
     Машинально выдавливая пасту из тюбика на зубную щётку, я размышлял.
     Умом я понимал: Чернов прав. Пять лет на физическом факультете любого отучат верить в чудеса. Гроза – это не проделки греческого божка, раскатывающего по небу в колеснице и пуляющего от нечего делать в неразумных людишек стрелами-молниями. Морской шторм – не капризы Посейдона, проигравшегося Дионису в карты в пух и прах и вымещающего злобу на ни в чём не повинных, но обречённых кораблях. На Морозовых в лесопарке напало не привидение, квартиру Гришаевых спалило тоже не оно, и уж тем более глупо подозревать бесплотных духов в заварушке, устроенной на вчерашнем концерте в ДК.
     Нет, нет и нет. Коллега, вы меня удивляете. Вам ли не знать, что А – банальный конденсатор, две обкладки «плюс» и «минус» со слоем атмосферы–диэлектрика посередине и электрическим пробоем, наблюдаемым визуально в виде молний; Б – ещё более банальные атмосферные пертурбации, циклоны и анти-, так сказать, -циклоны. Прибавьте к этому различные по температуре океанские течения, встречу этих двух стихий, и получите своего Посейдона; что же касается В – так это, батенька, пси-аномалия, а упомянутое Вами выше привидение – пси-всплеск или локальное возмущение пси–поля. И никакой магии здесь нет, а есть открытый пятый вид взаимодействия и, кхе-кхе, чем чёрт не шутит, нобелевка лет эдак через …цать.
     Да, Генка, всё так. Но что вчера видела Инга? Каким научным термином назвать родительскую боль? Попробуй, сними биометрию с глаз Борзенко, когда он посмотрел на нас там, во флаере. Ты видел этот взгляд? Все твои компьютеры сдохли бы, выделяя код. Живые, мёртвые, не совсем живые или – как правильно? – не совсем мёртвые, ушедшие в пси–измерение. Пятое измерение, десятое, двадцать пятое… Они все живые, Гена. Нет, не так. Живее всех живых. Навсегда. Это не измеришь. И не надо пытаться.
     Инга лежала на спине, укрывшись с руками, только головёнка торчала.
     – Серёжа, мне холодно, – наигранно стуча зубами, жалобно пролепетала она.
     – Сейчас я тебя согрею, – прорычал я и прыгнул.
     Инга взвизгнула и закрыла лицо руками. Я грохнулся рядом, схватил её в охапку вместе с одеялом, перекатил через себя и крепко обнял. Никогда не дам тебя в обиду. Никому!
    
     Мы завтракали в ресторане на первом этаже. Я ковырялся вилкой в яичнице, от гнетущего меня волнения кусок не лез в горло. Инга же, напротив, ела с аппетитом. Пустая тарелка стояла в стороне, жена намазывала джемом бутерброд.
     – Во сколько? – буркнул я.
     – В одиннадцать сорок шесть, я точно помню, – не отрываясь, ответила она. – Серёжа, ты что такой хмурый?
     – Не знаю. Я боюсь.
     – Бери пример с меня.
     – Я за тебя боюсь.
     Инга подняла голову и посмотрела на меня. Улыбнулась.
     – Всё будет хорошо, милый.
     – Не нравится мне это. Ты ведёшь себя очень уверенно, а я, как слепой котёнок, следую за тобой.
     Она перестала улыбаться и серьёзным тоном сказала:
     – Бывают ситуации, Серёженька, когда мужчине правильнее всего положиться на женщину.
     Мы обменялись долгим взглядом.
     – Не могу я это есть! – Я бросил вилку и отодвинул недоеденный завтрак.
     – Сходи покури. Проветрись. Я скоро, – сказала жена, кладя в чашку с кофе кусочки сахара…
     Мы понятия не имели, где находится Школа. Стояли на крыльце гостиницы и смотрели по сторонам. Прямо перед нами на проезжей части было припарковано такси – древнейшего вида Ford-Focus IV, чуть ли не наш ровесник, с опущенным водительским сиденьем и дремлющим на нём мужчиной неопределённого возраста.
     Я подошёл, постучал в окно. Водитель приподнялся с сиденья, протянул руку, приспустил стекло и вопросительно уставился на меня.
     – До Школы не подбросите? – поинтересовался я.
     – До какой школы? – не понял он.
     Я раздумывал всего лишь мгновенье.
     – До той самой. – И многозначительно посмотрел на него.
     Он несколько секунд разглядывал меня, часто моргая, затем кивнул:
     – Садитесь.
     Мы с Ингой расположились на заднем сиденье. Машина отъехала от гостиницы. За окнами проплывал умытый дождём Н-ск. Пару раз низко пролетали флаеры, все частные, разнообразных расцветок. На площади Алфёрова стоял гаишный – сине-белый с поднятым колпаком. Таксист лихо лавировал в потоке, достаточно оживлённом для города столь скромных размеров.
     – У вас что, кто-то в этой Школе… учился? – не выдержал водитель.
     – Да, – опередив меня, ответила Инга.
     – Летит время, уж восемь лет как…
     – Девять. – Я сам поразился тону, которым произнёс это.
     Водитель бросил на нас короткий взгляд в зеркало заднего вида, и оставшийся путь мы проделали в молчании.
     Машина остановилась у парка: низкий металлический забор, живая изгородь и невысокие, от силы десятилетки, каштаны, стройным рядом высившиеся сзади. Я полез в карман. Мелочи не было, в нагрудном кармане нашлось несколько крупных купюр. Я достал самую мелкую – тысячную, протянул таксисту.
     Он посмотрел на деньги и буркнул:
     – Нету у меня сдачи.
     – И не надо. – Я уже открыл дверь и выставил на асфальт правую ногу.
     Он взглянул на меня как-то странно и сказал:
     – Мне тоже не надо. Выходите.
     Я не стал спорить, вернул деньги в карман. Мы вышли из машины. Такси с визгом, шлифуя, укатило прочь.
     Мы стояли перед входом в парк. Стройный ряд каштанов и живой изгороди просто обрывался, образовывая просвет. Не было никакой вывески, парадного входа – просто дорожка, нет, тропинка, ведущая вглубь.
     Я посмотрел по сторонам. Справа в пятидесяти метрах забор кончался и начинался жилой сектор. Слева метрах в ста был перекрёсток, за которым высилось административное здание помпезного вида.
     Нам навстречу по тротуару шла женщина, бабулька в таком нелепом, но знакомом по детским воспоминаниям да ещё по старым фильмам платке и осеннем пальто, по виду ненамного её моложе. Поравнявшись с нами, женщина остановилась. Лет сто, не меньше, оценил я её возраст.
     – Что, внучата, в Школу пришли? Эх, милые, это ж надо-ть, беда-то какая.
     Она поцокала языком, покачала головой. Продолжила:
     – Вот ведь как оно вышло: думали – авось пронесёт, ан нет. Нельзя так жить.
     Бабушка стояла, опершись о трость, и заглядывала нам в глаза.
     – Не зря ж говорят: жизнь прожить – не поле перейти. За всё спросится с каждого сполна. Нагрешили так, что не дай Бог. И теперь маются, маются сердешные. А-а…
     Женщина махнула рукой с авоськой и заковыляла прочь. Я смотрел ей вслед, пока Инга меня не окликнула:
     – Серёжа, пойдём.
     Мы прошли в парк. Аллея, если её так можно было назвать, сразу за ограждением поворачивала влево. Узкая асфальтовая дорожка, от силы метра два в ширину, шла среди подстриженного газона с невысокими деревьями. За парком следили. Трава была скошена у самого основания не далее чем один-два дня назад. После дождя газон зеленел яркой, первозданной краской.
     Пройдя пару десятков шагов, мы обнаружили площадь, точнее, поляну: круглую клумбу, засаженную яркими цветами. Неуместным диссонансом в этой картине являлся серебристый микроавтобус, стоящий прямо на газоне в пяти метрах от поляны под одним из каштанов. Из машины выпрыгнул мужчина и зашагал к нам:
     – Серёга, ты что здесь делаешь?
     Я еле узнал Чернова. Спортивный костюм, кроссовки, футболка, выглядывающая из-под куртки, совсем ему не шли. Только модные очки напоминали позавчерашнего успешного учёного-физика, излагавшего нам достижения научного центра в изучении проблемы Н-ской пси-аномалии. Мы обменялись рукопожатиями.
     – Возвращаю вопрос. Ты-то здесь какими судьбами? – спросил я.
     – Мы каждый год в этот день разворачиваем здесь мобильную лабораторию. Красота! Такие всплески, уйма материала. У меня двое аспирантов на подходе, дописывают кандидатские, представляешь? Привет, Инга.
     Инга кивнула в ответ, посмотрела на меня и зашагала дальше.
     – Кандидатские, говоришь. – Я начал закипать.
     – Серёга, ты чего? – Чернов непонимающе переводил взгляд с меня на удаляющуюся спину жены.
     Я заскрежетал зубами, но сдержался. Молча отодвинул успешного учёного в сторону и последовал за женой, не оборачиваясь на растерянного Чернова.
     – Геннадий Петрович, Вам звонят. – Из микроавтобуса выглянула  молоденькая девушка, держа в руке трубку телефона.
     Генка постоял ещё какое-то время, затем тряхнул головой и побежал к машине…
     Мы стояли на площади, теперь уж точно площади, не поляне, озираясь вокруг. Инга взяла меня под руку и прошептала:
     – Я здесь была.
     Я удивлённо открыл рот.
     – Помнишь, я рассказывала тебе сон. Это – то самое место.
     Круглое пространство, окаймлённое невысокими деревьями. В центре – выложенный тротуарной плиткой круг. Я был уверен, посмотри со спутника – круг окажется абсолютно правильным, без намёка на эллипсоидальность. Инга незаметно выскользнула. Четыре скамейки в диаметрально противоположных местах, прямо компас, ни дать ни взять: Норд, Зюйд, Ост и Вест. Довольно многолюдно. Но как-то странно: люди все по одному. Одинокий мужчина в центре, опустив голову, раскачивается на пятках. Бабушка присела на скамейке. Рядом другая, но не переговариваются, что было бы естественно, сидят молча. Молодой мужчина, мой ровесник, мерит шагами пространство перед скамейкой Зюйд. Женщина в платке, сравнительно молодая, но без косметики… И у каждого в руках цветы – две розы, два тюльпана, две гвоздики.
     – Серёжа.
     Я обернулся на звук. Инга стояла на краю площади в десятке шагов от меня. Подойдя, я разглядел большой кусок тёмного гранита, утопленного в земле и подёрнутого зелёным, видимо, от времени. Выбитые тремя столбцами буквы складывались в скорбный список:
     1. АЛЕКСАНДРОВ Денис, 8 лет
     2. АНДРЕЕВ Алёша, 10 лет
     3. БЕРГ Саша, 10 лет
     4. БОРЗЕНКО Витя, 7 лет
     …
     18. ИШАКОВА Настя, 8 лет
     19. КАНАТ Ильгар, 9 лет
     20. КЕМЕРОВ Валера, 7 лет
     21. КОЧЕТОВА Лена, 10 лет
     …
     55. РЕУТОВ Денис, 8 лет
     56. РЫНДИНА Света, 11 лет
     57. САЙДУЛАЕВ Руслан, 10 лет
     59. САРСАНИЯ Аслан, 8 лет
     60. СЕРКОВА Настя, 9 лет
     …
     76. ЦАРЦОЕВ Доку, 9 лет
     77. ШЕПЕТОВ Глеб, 11 лет
     78. ЩУКИНА Оля, 7 лет
     Я пробегал глазами раз за разом детские имена и фамилии, и во мне нарастало, разгоралось пламя, которое ничем невозможно потушить. Я инстинктивно обнял жену за плечи. Она опустила голову мне на плечо и закрыла лицо руками. Мы стояли как два истукана под взгляды ожидающих шторма мужчин и женщин – мам, пап, бабушек, дедушек, близких и не очень, добрых и злых, сварливых, злопамятных, бесчестных, глупых, наивных, щедрых, чистосердечных, таких разных людей.
     Порыв ветра налетел внезапно…
    
     …Стал здесь лидером? Не знаю. Само собой получилось. Может, потому, что я – единственный, кто не ревел, не носился как полоумный солнечный зайчик, а был спокоен и собран. Всегда. С самого начала, с тех первых минут над развалинами школы. Или потому, что погиб первым. То есть, мы с Леной Кочетовой были первыми, но она – девочка, а это многое меняет. А ещё потому, что на правах первого встречал остальных и так и остался для них тем, от кого они узнали страшную правду о своём новом статусе.
     Я тогда разговаривал с каждым, объяснял и успокаивал как мог, как умел. Ребята погибли разные. Много мелюзги, но было и несколько пятиклашек, старше меня на год. Реакция почти во всех случаях следовала одинаковая: недоверие, отрицание, слёзы, истерика. Я сам себе много раз поражался: почему так спокойно всё принял. Мне, если честно, тоже приходилось несладко, но внешне я всегда оставался уверенным и собранным. Никто не знает и никогда не узнает, что творилось и творится у меня в душе. Я привык. Такова доля всех старших детей в семье.
     Мне десять лет. Уже давно, девять лет. Девять лет мне десять лет. Звучит смешно, как строка из детского стихотворения Агнии Барто. Но я не смеюсь. И не плачу никогда. Мне нельзя, я здесь главный. У меня семьдесят семь товарищей и почти три сотни обезумевших взрослых – родителей, бабушек-дедушек, дядей-тётей. Я в ответе за них всех. Я, Руслан Рамизович Сайдулаев, погибший ученик четвёртого «В» класса разрушенной школы № 4 города Н-ска.
     Дома полгода не был, с самых папиных похорон. До сих пор виню себя в его смерти, хотя поделать ничего уже не мог. Не мог я поймать его, поскользнувшегося при обходе очередного строящегося объекта, и мягко опустить на землю подальше от этих торчащих арматурин. Не мог. Как узнал о его смерти, скажу честно, обрадовался. Теплилась надежда на то, что всё будет иначе, не так как у ребят с их близкими. Я ошибался.
     Папа. Отец… Я оберегал, хранил свою семью как мог. Два раза спасал жизнь отцу, один раз спас маму, брата уж не упомню сколько, а однажды в последний момент успел вытолкнуть Сиринку из… Даже вспоминать не хочу. Она, наша самая младшенькая, совсем девушкой стала. Красавица, вся в маму. Шамиль – брат, на год младше меня, – заканчивает первый курс Бауманки. Шалопаем был, я с ним пуд соли съел. Сколько раз приходилось заступаться, драться из-за него, забияки. После моей смерти он сильно изменился, повзрослел, оно и понятно: стал старшим братом, у нас в семье с этим строго. Взялся за ум, школу с красным дипломом закончил и укатил поступать в столицу.
     Первый раз это произошло спустя три месяца после взрыва. У Димки Дорохова из третьего «А» папа разбился на машине. Пьяным в столб на полном ходу въехал. Димка рванул туда быстрее пули, возбуждённый, радостный: папка, папка ко мне пришёл! Обратно летят вдвоём. Лучше б я этого не видел. На Димке лица нет. А его батя – гримасничает, хихикает, глаза безумные… За ту неделю ещё у двоих ребят погибли близкие. Картина всегда одна и та же, смерть лишает их рассудка. Почти три сотни набралось наших родных, наших взрослых, ставших для нас детьми, младенцами неразумными. Включая моего отца.
     Горе мне с ними. Только меня одного слушаются. Оставь без внимания – натворят бед. Спасатели МЧС несколько лет назад изобрели «шарманку». Хоть какая, да помощь мне. Шарманка – это мы её так прозвали. На самом деле у неё другое название, научное, хитрое очень. Только играет она музыку. Простую, механическую, как на детском ксилофоне. Наши взрослые от неё без ума: как услышат, ныряют в тот железный ящик, и на полдня, а то и на пару дней, о них можно забыть. Возвращаются потом тихие, спокойные, умиротворённые.
     Вчера с концертом этим я маху дал. Не уследил. С Леной Кочетовой был занят, проводил психологическую реабилитацию, как говорится. Срывается она иногда. Девчонка, одно слово. Летали на Северный полюс медведей смотреть. Потом на Южный – «на пингвинчиков». Целый день с ней потерял. А они тут без меня устроили. Чуть Витькиного отца-спасателя не пришибли. Но я успел.
     Не выходит у меня из головы та женщина. Как я разволновался! Сначала не понял: сидит по-смешному на полу перед сценой и на меня глядит. Именно на меня, а не сквозь, как обычно. Я опешил, спрашиваю тихо: «Вы меня видите?» Смотрит, рот открыла. Я громче: «Вы меня видите? Слышите?» Машет головой, не слышу, мол.
     Я проследил за ней… Сегодня она придёт.
     Я лечу к Школе. К скверу, что разбили на её месте к первой годовщине. Сегодня День Школы, придут наши близкие. Всё как обычно, в девятый раз. Мама придёт с Сириной. Уже без папы. Шамиль не придёт, у него зачётная неделя началась.
     И придёт та женщина.
     Сегодня пасмурно, мрачно, солнца нет. Непонятно, день или ночь. С утра шёл дождь.
     Вот и сквер. Наша площадь – Площадь Встречи. Люди. Нас уже ждут. Как всегда. Мне не нужны часы. Метроном у меня в голове. Две минуты, пятнадцать, четырнадцать… десять секунд. Мы начнём секунда в секунду, как обычно. Если ничего не случится.
     Снижаюсь. Мама, Сирина, привет. Простите, мне нужны не вы. Где же?
     Вот.
     Она стоит у Камня с мужем. Его Сергеем зовут, вчера узнал.
     «Здравствуйте, Инга. Меня зовут Руслан».
    
10
    
     От неожиданности я вздрогнула. Слова прозвучали непосредственно в мозгу. Как в маленьких пуговках-наушниках, совершенно не заглушающих звуки извне и позволяющих слушать музыку, сосредотачиваться на ней, а всё вокруг воспринимать фоном, но не пропускать ничего важного.
     Я резко обернулась. Вчерашний безмолвный собеседник висел прямо передо мной. То же мальчишеское лицо. На этот раз удастся поговорить?
     «Здравствуй, Руслан», – произнесла я мысленно, не открывая рта. Ощущение было очень странным. Я представила себе строку горящих букв, как в караоке. И просто прочитала слова, гаснущие по мере произнесения. По реакции мальчика поняла, такой способ общения работает.
     «Как ты узнал моё имя?»
     «Я вчера следил за вами. Слышал ваш разговор во флаере с Витькиным папой. Простите».
     «Ты знаешь Витю Борзенко?»
     «Конечно. – Лицо пропало, шар остался на месте, но светился пустой матовой поверхностью. Через секунду Руслан вернулся, сфера заколыхалась и спустя мгновенье обрела знакомые очертания. – Он уже здесь. Вы разве не видите?»
     Я посмотрела вокруг. Да, они были здесь. Поднялся ветер. Люди на площади смотрели вверх, не пряча лиц, не кутаясь в одежду. Наоборот, позволяли ветру раздувать плащи, забираться под воротник, трепать волосы на голове. Люди думали, что это делает ветер. И только я видела правду.
     Вокруг каждого человека крутился шар. Как щенок, оставленный один на целый день, и, наконец, дождавшийся хозяина, и мечущийся от радости, готовый раствориться в обожаемом двуногом Боге.
     «Вон дядя Юра. И Витька с ним».
     Я не узнала Борзенко в гражданской одежде. Это он, когда мы пришли на площадь, стоял в задумчивой позе, раскачиваясь на пятках. Теперь же, как все, задрал голову и замер, лишь волчок-сын кружился вокруг.
     Я не могла больше смотреть на эту сцену. К горлу подступил ком.
     «Они не видят вас».
     «Да. Но Вы видите?»
     Я кивнула.
     «Значит, Вы – особенная».
     Я смотрела на него, на маленького мальчика, которого нет, которого не существовало ни по каким документам. Чьё тело в могилке давно истлело. Который стал призраком. Привидением, разговаривающим сейчас со мной.
     «Значит, Вы сможете нам помочь».
     Как, Руслан? Как я могу вам помочь? Я, несчастная молодая женщина, которая не смогла стать мамой, не смогла выносить и родить своего ребёнка. Которая обожает детей, но, видно, не достойна такого счастья. Ущербная. Калека.
     «Я не могу, Руслан».
     Он висит на уровне моего лица. Чей-то сын. Чья-то боль, незаживающая рана.
     «Но Вы же видите нас. Значит, Вы можете. Надо просто сильно-сильно захотеть».
     Сильно-сильно захотеть… Я должна. Я смогу.
     Я громко крикнула:
     – Слушайте все.
     На меня уставились полторы сотни глаз. Живые люди, живущие в нашем мире, вот уже девять лет несущие на душе тяжёлый камень. Дети-призраки, застрявшие в пси-измерении и мучающиеся не меньше живых. Все смотрели на меня. Ветер стих. Волчки остановились. Безмолвные фигуры застыли на площади под низким серым небом: человек, шар, человек, шар…
     – У меня мало времени. Первый. Юрий Борзенко. Витя рядом с Вами, висит справа на уровне Вашего лица. Он слушает Вас.
     Сорокавосьмилетний мужчина с начинающими седеть висками вздрогнул, опасливо посмотрел направо и сбившимся голосом произнёс:
     – Витенька.
     – Говорите, Юра.
     Спасатель прокашлялся.
     – Сынок, как ты?
     – Он говорит, что очень любит Вас. Что не хочет, чтоб Вы умирали. Чтоб Вы жили долго. И что у него всё хорошо.
     У мужчины на скулах заиграли желваки. Голос сорвался.
     – Сыночек…
     – Он говорит, что мама с ним. У неё тоже всё хорошо.
     Юрий резко поднял руку и уткнулся лицом в рукав.
     Что-то изменилось на площади. Люди непроизвольно сделали шаг по направлению ко мне. Глаза горели неожиданно мелькнувшей надеждой, глотком воздуха для утопающего, слепой родительской любовью, страшной болью девятилетней выдержки. Господи, мне надо это выдержать.
     – Второй. Рындина Ольга. Света здесь, говорите.
     Молодая женщина без косметики не выдержала. Сквозь спазмы рыдания только и смогла вымолвить:
     – Светочка, родненькая.
     Двое мужчин подхватили её под руки…
    
     Площадь опустела. Люди ушли. Мы с Сергеем стояли в окружении светящихся шаров, тесно сбившихся вокруг нас. В ногах была слабость, и муж поддерживал меня. За всё время он не произнёс ни слова, и я была очень благодарна ему за это.
     На меня смотрели жадные глаза. Детские глаза. Смотрели как на воспитательницу в детском саду, как на учительницу в школе.
     «Что нам делать?» – спросил Руслан.
     Я должна это сделать. Для себя. Для них. Для этих несчастных ребятишек. Я закрыла глаза, собралась с духом.
     «Руслан, иди ко мне».
     «Куда?»
     Я положила руки на живот:
     «Сюда».
     «А… можно?»
     «Иди ко мне, сыночек. Иди к мамочке».
     Через мгновенье мой живот засветился мягким тёплым светом, я блаженно улыбнулась.
     «Мама, мамочка, как у тебя хорошо!»
     Я улыбалась, по щекам катились слёзы.
     «Сыночек, маленький мой, ненаглядный…»
     Сергей взял меня за руку:
     – Инга. Инга!
     Я с трудом открыла глаза и посмотрела на него.
     – Серёженька, я знаю. Просто дай мне немного побыть с ним. Совсем чуть-чуть. Я знаю, что делаю. Так надо.
     Он отпустил мою руку и отвернулся. Я гладила живот руками и кусала губы, пытаясь сдержать слёзы.
     «Мама, почему ты плачешь? Ведь нам так хорошо вдвоём?»
     «Да, сыночек».
     Я посмотрела на детей. Они облепили меня так, что со стороны, наверное, я выглядела в сплошном сияющем круге. Каждый норовил коснуться меня, глаза горели таким понятным детским желанием: мама, мамочка!
     «Послушайте меня, зайки мои. Послушайте, что вам скажет мама».
     Господи, помоги мне, дай мне силы. Пожалуйста.
     «Вы сейчас полетите далеко-далеко, в разные стороны. Каждый полетит, куда хочет. Вы найдёте каждый свою маму. Новую маму. Молодую тётю, у которой в животе зарождается новая жизнь. Вы поймёте это, увидите, вы же можете такое видеть? И вы станете этим маленьким ребёночком. Каждый из вас. Сначала эмбрионом, потом будете расти и через девять месяцев родитесь. Снова. Вы будете жить. Летите».
     Всё. Я задержала дыхание. Стояла в центре горящей сферы и считала удары сердца: раз, два, три… Словно осколки при взрыве, во все стороны метнулись яркие лучи, невидимые в нашем мире.
     Я успела крикнуть:
     – Руслан!
     Один шар остановился как вкопанный и медленно вернулся ко мне.
     «Да, мама, то есть… Инга».
     «Руслан, ещё не всё. Ваши взрослые. Вы должны им помочь».
     «Как?»
     «Вы должны их отпустить».
     Он висел и смотрел на меня непонимающим взглядом.
     «Они здесь из-за вас. Из-за вас они не могут уйти».
     «Почему? Мы не хотели этого».
     «Знаю. Не хотели. Вы неосознанно позвали их. Перехватили в самый момент смерти. Они были в пути, но не сюда и не должны были оказаться здесь. Отпустите их».
     Руслан тихо спросил:
     «Как?»
     «Вспомните их живыми. У тебя кто, папа?»
     Он кивнул.
     «Вспомни его. Каким он был. Как он любил тебя. Как ты любил его. Вспомни самые лучшие моменты в твоей жизни, как вам было хорошо. Вспомни и отпусти».
     Он поднял на меня глаза, полные слёз. А говорят, что привидения не умеют плакать.
     «Я понял, Инга. Я всё сделаю».
    
     – Деда, смотри, что это?
     Пятилетний внук тряс деда за рукав.
     – Где?
     – Вон там, в небе.
     Дед, профессор, декан астрономического факультета на пенсии, посмотрел вверх, на серое покрывало облаков. Вчера было солнышко. Опять погода сменилась. Снова кости будет ломить. Эх, старость…
     – Да где? Я ничего не вижу.
     И тут он увидел. Облака озарились яркой вспышкой. Источник света находился выше, метрах в ста от нижнего эшелона облачности, профессионально заметил профессор. Через секунду сверкнуло ещё, в двух километрах на восток. Потом ещё, ещё. Над городом разразился настоящий фейерверк, скрываемый плотными дождевыми облаками.
     Дед с внуком стояли и, задрав головы, смотрели на разыгравшееся в небесах представление. Дед открыл рот: такого он давно не видел. Надо позвонить в институт коллегам, поинтересоваться, что за атмосферная аномалия такая. Внук просто смотрел: красиво, огоньки какие-то бабахают, как салют недавний на День Победы.
     Яркие шары поднимались из разных точек города. Медленно всплывали, словно пузырьки в открытой бутылке содовой. Невидимыми проходили сквозь облака и взрывались, озаряя небо разноцветьем искр. С каждой вспышкой на Земле на одну неупокоенную душу становилось меньше.
     Шея затекла. Дед опустил голову. Почти три сотни вспышек! Это надо ж.
    
* * *

     …Пятнадцать минут назад проехали станцию Тайга. Незадолго до этого я, не включая свет и стараясь не шуметь, взял полотенце, пакет с туалетными принадлежностями и неслышно выскользнул из купе. Большинство пассажиров вагона ещё спало, и я безо всякой очереди смог умыться и привести себя в порядок.
     Ингу разбудил противный женский голос станционного диспетчера: «Тридцать восьмой фирменный прибыл на…» Интересно, в РЖД нарочно набирают на эту должность дам с таким характерным тембром голоса? Или дело в электронике: микрофоны, динамики? Как бы то ни было, жена проснулась, сунула ноги в домашние тапочки, схватила пакет и пошла занимать очередь. Вагон просыпался, разбуженный не то местной диспетчершей, не то вдруг замолкнувшим убаюкивающим перестукиванием колёсных пар.
     Я тем временем собрал постель, свою и жены, и понёс проводнице. Не одному мне пришла в голову такая мысль. Очередь в три человека продвигалась подозрительно медленно. Подойдя к заветной двери служебного купе, я понял, в чём дело: «Разворачивайте». Понятно: опись, протокол, сдал, принял. Покончив с формальностями, я вернулся в купе. Инга сидела на дерматиновом диване и смотрела в окно. Рядом лежали свёрнутые рулоном матрасы. Я быстро перекидал их наверх и сел напротив жены. Поезд тронулся, и здание вокзала медленно поплыло вправо.
     Включили радио. До Томска было уже недалеко, и машинист (или кто в поезде крутит ручку настройки?) выбрал одну из местных FM-станций. Раздался гитарный перебор. Я узнал песню – недавний хит одного томского барда. Немного не по сезону, но всё равно приятно:
    
     Снова Вербное воскресенье,
     И поспать с утра не даёт
     Разномастных пернатых пение.
     На Томи ломается лёд.
    
     Но часы не стоят на месте,
     А герои не любят чай.
     Кто-то будет распят и воскреснет,
     Где-то лужей сойдёт свеча…
    
     – Серёжа, – тихо позвала Инга.
     Я посмотрел на жену. Она, не отрывая взгляда от окна купе, негромко произнесла:
     – Приедем домой, куплю в аптеке тест. Мне кажется… Я чувствую… – Затем повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза: – Я чувствую.
     Мы смотрели друг на друга долгие секунды под стук колёс, мерно отсчитывающих свой нехитрый ритм, и лирические откровения поэта, исповедующегося перед публикой в своей грусти в канун светлого дня для всех христиан. Потом я сгрёб её ладошки и уронил в них лицо.
     За окном поезда мелькали сосны, кедры, придорожные деревни – такие родные сибирские пейзажи. Ладони жены пахли душистым мылом.
     Инга смотрела на мою голову и плакала. Молча. Слёзы текли по щекам, стекали на подбородок и капали мне на волосы. А из динамиков неслось:
    
     …Кто-то из гаража машину
     После долгой зимы возьмёт,
     Кто–то встретит свою половину,
     Но по глупости не поймёт.
    
     Для кого-то весна – спасенье,
     Для кого-то – сезон забот.
     Снова Вербное воскресенье,
     На Томи ломается лёд…
    
     Родная моя, мы едем домой. Мы едем домой. Домой.
    
Начало (Фанданго №17)
Продолжение (Фанданго №18)
Окончание (Фанаданго №19)


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики