Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Сергей ВАГАНОВ
г. Симферополь, Крым, Украина

Начало (Фанданго №19)
Продолжение (Фанданго №20)

АРТИСТКА

1.

Вечер как-то не особенно получился. Обычно одноклассники зажигали ярче. А сегодня – не то. Виновата Татьяна, а точнее её отсутствие.
– И как это могло случиться, что она пропала, бесследно пропала. Растворилась. Причём на работе, на закрытой работе, – сказал Пётр. Он вместе с Лидкой всегда занимался оповещением всех участников ежегодного сборища  «10-Б».
– Займись расследованием, тебе всё равно делать нечего, – сказал мне Серёга год назад, сразу после непонятного исчезновения Татьяны.
Сколько было слухов, сколько меня тягали органы… Считалось, что мы с ней близко дружили, возможно, даже были любовниками. Многие так думали, но это было не так. Да, я знал Татьяну с детства. Выросли в одном дворе, учились в одном классе. Но! Она никогда не была со мной откровенна. Как, впрочем, и с другими. Она никого не пускала в свой внутренний мир. Кроме того, мне никогда не нравились холодные расчётливые  женщины. А Татьяна была именно такая. Это-то я знал. Помню, как ещё в начальных классах она отказалась идти на похороны нашей первой учительницы. «Ты что? Она тебя так любила», – удивился я. «Ну и что!» – был её ответ. И мне хватило. Да, я, пожалуй, лучше других, несмотря на её открытую улыбку, понял, что для неё жизнь – игра, и улыбка – маска, и люди даже не живые актёры, а так – куклы, марионетки.
И сейчас после слов Петра, все посмотрели на меня. Что я мог им сказать? Всё, что я знал или, возможно, придумал, было настолько фантастично! Нереально.
Мы, захватив недопитые бутылки и кое-какую закуску из кафе, шли по широкому пляжу под Чёрным бугром. Лёгкий морской бриз приятно охлаждал разгорячённые после танцев и вина лица.
– Ну так что ты накопал? – резко спросил меня Серёга. Почти выкрикнул.
– Он тебя ненавидит, еле сдерживается, – шепнула мне жена.
«Знаю, не может разбитый в 8 классе нос забыть», – подумал я, но вслух тихо ответил:
– Тебе показалось, мы же друзья.
– Ну-ну, –  явно не веря моему успокаивающему тону, сказала жена, а Серёге крикнула:  – Отстань!
Мы расселись под протянутыми к морю светло-коричневыми, даже ночью пушистыми, ветвями прибрежных пиний, на опорную стенку и пляжные покалеченные лежаки.
– За наших, кто не с нами! – сказал Игорь.
Мы выпили. Не выпил только Шура, он ещё в начале вечера предупредил, что пить не будет.
– Я становлюсь бешеным, потом пожалеете.
– Надо же, как люди за 5 лет меняются, – (Шура несколько лет не приезжал на встречу), – ты же всегда такой тихоня был, – сказала Алла.
А я вспомнил вечно вспухшее и в синяках лицо Шуриной мамы, их разбитые, кое-как заклеенные окна веранды под огромным грецким орехом и подумал: «Гены проявились».
– За Татьяну надо, – сказал Шуре Вася, – ты же к ней дышал очень неровно, только не чокаясь.
– За Татьяну можно чокаясь, – сказала жена.
– Ты что-то знаешь? Она жива?! – почти закричал Шура.
– Женская интуиция.
Вечеринка продолжилась. Больше о Татьяне не вспомнили.
А на следующий день я, прикинувшийся больным после вчерашнего, на пляж не пошёл. Сел за свой любимый письменный стол под окном с видом на море и написал этот рассказ.
 
Каждым летом, и не только летом, в Симеизе снимали кино. Место уникально живописное. И не только приморскую экзотику можно, но и равнины на плато снимать. На яйле снег до апреля лежит, когда внизу в двух часах ходьбы уже купаться можно. Снимай сразу два сезона или географических пояса. Экономия времени и средств.
Киношники, как режиссёры, так и финдиректоры, за это Симеиз очень любили. А остальная съёмочная братия от осветителей до актеров ещё и отвязывалась по полной в брызгах хорошего, не чета «Агдамам» и «Трём семёркам», крымского вина и объятиях легкодоступных для них (кто киношнику откажет?) северных, да и местных, красавиц.
Фраза «Я на Мосфильме работаю» и обещание снять в массовке, как «Сезам», отворяли ворота в сказочные нежные пещеры.
Многие девушки ради этого сюда и приезжали. И хоть, наверное, не отдавали себе в этом отчёта, в высокоморальных верхних корковых мыслях, однако, в подкорке, глубоко, мощное романтическое по сути желание слиться с самым лучшим из искусств (или важнейшим – по Ленину) позволяло им с несравненной лёгкостью отдаваться представителям этого искусства. Короче, в стихах: отчёт себе не отдавали-с, а сами отдавались.
Татьяна мечтала о кино с самого раннего детства. В своём дворе она устраивала спектакли  и перед малышнёй. Высокая, широкоплечая, с широко расставленными серыми глазами, она забиралась на стул или даже стол во дворе и, одевшись в какие-нибудь ею же придуманные наряды, декламировала стихи или отсебятину.
Девчонки называли её ломакой и не дружили. Зато дружили мы, мальчишки, за лёгкий весёлый нрав и ни в чём нам не уступающую нам спортивность. К её «театрам» мы относились даже с интересом и часто помогали ей собирать мелюзговую аудиторию, хоть сами участвовать в спектаклях стеснялись.
А Татьяна не стеснялась ничего. Могла после купания в камнях раздеться догола и спокойно выжать мокрый купальник. Мы, конечно, как бы не смотрели. Михеля, правда, однажды явно смотрел, за что, явно же, и получил трусами по мордасам.
Четыре раза Татьяна поступала во ВГИК, ГИТИС, «Щепку», Киевский театральный. Куда там комиссии смотрели? Потом закончила ялтинское медучилище и работала в голубозаливском наркодиспансере закрытого типа. В те годы в СССР наркомании не было, но алкоголизм процветал. На принудительное лечение с лишением свободы до 2 лет человека могли направить семья или рабочий коллектив, а все взрослые не инвалиды были в те недалёкие времена членами какого-нибудь трудового сообщества, ведь не только наркомании, но и безработицы в СССР не было. А те, кто не хотел сам «официально»  работать, вроде поэта Бродского, того работать заставляли. В тюрьме. Была такая статья в УК – «тунеядство». В диспансере Татьяна организовала театр. Театр был уникальный. Говорили, какой-то синтез действия, музыки, пантомимы, танца, пения, цирка. «Они там даже на руках по полчаса ходят и разговаривают», – говорили очевидцы. А на наших ежегодных «одноклассных» встречах Татьяна показывала фотографии спектаклей. Мне запомнилась одна: Татьяна стоит или идёт на руках, а вокруг в вычурных позах, в прыжке, в растяжке и т.д. остановлены вспышкой люди в полосатых пижамах.
Замуж Татьяна не выходила. Удивительно красивая и умная, она постоянно пригревала у себя на груди какого-нибудь, с нашей точки зрения, никчемного мужика. Был, правда, один с виду весьма представительный мужчина с ЦТ, но я с ним пообщался и выяснил, что страдает, бедняга, от хронической бессонницы. Таня его от этой хворобы избавила и, как она говорила, «выписала». Так, вероятно, она поступала со всеми своими мужчинами – поставит на ноги и «адью».
Что она с никчемными мужиками делала, неизвестно. Известно только то, что все они после неё становились не только весьма успешными, но порой даже  знаменитыми: кто художником, кто министром. А «страдавший бессонницей» – сейчас директор главного московского телеканала. Как-то увидев его в жюри КВН, я вспомнил: сидим под  упирающимся стволом в спину скамейки кипарисом августовской ночью вчетвером. Я с женой и Татьяна с «Артёмом-бессоным». Пьём красный массандровский  портвейн и мадеру. Татьяна говорит: «Я отойду на минуту». Нет её и нет. Вдруг из кустов выползает старушенция, в лохмотьях, нечёсаная, седые волосы выбиваются из-под платка, сгорбленная, руки трясутся, от неё воняет, и прямиком направляется к нам. Хватает Артёма за руки, грязными руками залапывает ему белую шёлковую рубаху, скрипучим голосом кричит в ночной тишине: «Сын! Сыночек! Нашла тебя». Он отбивается, отталкивает её, она падает на колени, обнимает ему ноги, рыдает. Мы вскакиваем, преодолевая брезгливость, пытаемся её поднять, освободить Артёма. Он, бледный, вырывается, пытается убежать. Она следом. Каким-то чудом догоняет, они валятся в кусты подстриженной парковой лавровишни. Она обхватывает ему шею, тянется к лицу губами. Его стошнило прямо на неё, на себя. И вдруг всё замирает. Мы с женой подбегаем и видим: неподвижно с раскинутыми руками на дорожке лежит в свете паркового фонаря Артём. Кроваво-красные пятна на его рубашке, песок вокруг.  А над ним стоит почему-то не сгорбленная, а очень высокая старуха и медленно стягивает со своей головы платок. Платок сползает медленно. Платок сползает с головы вместе с волосами. У меня у самого от ужаса волосы зашевелились. Жена вцепляется мне в руки ногтями, вскрикивает. Кричит и Артём – «А-а!» – и теряет сознание. А старуха, снявшая платок с седыми волосами и оказавшаяся Татьяной, говорит: «Фу, мерзкий портвейн, я ему теперь эту рубашку не отстираю». И ещё: «Ну что вы стоите как вкопанные? Оживите его, а я пока переоденусь, да пойдём купаться».
Татьяна мне потом рассказала, что Артём не спал потому, что совестью мучился. Мол, мало времени он матери уделяет из-за работы. С того вечера стал спать как младенец. Вот такая была Танина арттерапия. Я ей потом пенял, что одного вылечила, а двух других чуть заиками не оставила. Одни пятна портвейна кровавого на белой рубахе могли до инфаркта довести. А жена сразу сказала, что думала: «Ты, Таня, дура сумасшедшая. Артистка, б…ь!» Но это она в сердцах. Потом ничего, оттаяла. Они с Татьяной затем на пляже славно оставшейся мадерой расслабились и танцевали голые в волнах, но я, к сожалению, этого не видел, поскольку транспортировал домой очумелого от случившегося Артёма.

***
(реконструкция)
На обочине стоят молодые женщины, голосуют. Остановилась «Волга», чёрная с московскими номерами. По пути. В машине кинорежиссёр К., этим летом прославившийся, и актёр, сыгравший главную роль. Красавцы. Разговорились. Актёр хохочет: «Она копия ты, но в юбке».
Кабинет режиссёра. Он сидит в кресле за широким столом. На столе исписанные листы бумаги. Она на стуле спиной к окну. На окне жёлтые, собирающиеся в полулунные складки шторы. Их освещает солнце, поэтому фигура женщины контрастно темна. Он уговаривает, она отказывается. Он просит, почти умоляет. Она разрыдалась, рассказывает о чём-то долго в слезах. Он ей предлагает стать его ученицей, другом, любимой. Он ей предлагает любую роль в своём новом фильме. Он сам напишет эту роль, а если не сможет, то уговорит, купит, заставит лучшего сценариста.
– Ты – это я! – говорит он.
– Ещё нет, – говорит она.
Голубой залив. Татьяна проходит через проходную закрытого лечебного учреждения. Её радостно приветствуют люди в полосатых пижамах. Она становится на руки, ходит среди них на руках. Татьяна над тридцатиметровым обрывом. Сзади, в пыли у невысокой опорной стенки, корчится мужчина с обожжённым кислотой лицом. Он хрипит, рукой стягивает с себя как маску кожу лица. Пошатываясь встаёт и идёт на голос.
Милицейская хроника: «…Неопознанный труп молодого мужчины обнаружен в пгт. Симеиз».

***
Прошёл год. Мы с женой в ресторане «Прага» повстречали одноклассника Юру. В конце вечера мимо проходит, оживлённо беседуя, сидевшая за соседним столиком группа известных кинематографистов. Впереди – режиссёр модных сериалов К.
– Это же она, Татьяна, – шепчет жена, – неужели вы не видите?
– Конечно, похож на Таньку чертовски, но ты переоцениваешь успехи пластической хирургии, – говорит Юра.
– Я её взгляд поймала, и у меня интуиция, женская безошибочная интуиция.
А на следующий день, когда мы с женой решили-таки идти куда надо, заявлять, по телеку новости: взрыв и пожар на бензозаправке – несколько человек погибло в огне, в том числе и известный режиссёр и продюсер К.
– Подстроила, а сама, небось, живёхонька! – зло сказала, стягивая только что надетые колготки, жена.

(Продолжение следует).
Начало (Фанданго №19)
Продолжение (Фанданго №20)

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики