Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Злата АНДРОНОВА
(Керчь)


ЛОСЬ

      Ему не исполнилось и года, когда в деревушке поселилась нищета. Взбухла над крышей исполинской невидимой поганкой и пошла сосать из каждого дома, с каждого огорода. Темке – Артему Квасову – в детстве часто виделся этот гриб: и во сне, и наяву, когда осенние облака спускались в долину. Тогда он созывал друзей – соседских ребятишек, – и они бежали рубить грибницу деревянными, отцами вырезанными мечами.
      Мать Темки, узнав об их играх, долго смеялась. А потом объяснила обиженному сыну, что с поганкой этой не игрушками воюют, а умом, книгой.
– Выучишься, уедешь в город, поступишь в вуз, найдешь хорошую работу, деньги большие будешь получать. А деньги – это счастье,  – сказала она.
      И Темка, не сразу правда, но согласился. И сел за книги.
      Грибница по-прежнему пила соки из села, грозы вбивали в землю опустевшие дома, ветра засевали заброшенное колхозное поле обломками белого кирпича. Возвращаясь из школы, Темка останавливался на макушке холма, смолил папиросу, смотрел вниз. И белая россыпь – останки теплого, уютного человеческого жилья – казалась ему спорами, покрывшими всю долину. Темка глотал едкий дым, крепко зажмуривался и удушливо, захлебываясь шептал самые черные, самые бранные слова, какие только знал. Он был почему-то уверен, что грибница его слышит. Слышит, боится и поджидает удобного случая.
– Не дождешься! – шипел Темка, упаковывая сумку.
      Мать дошивала нательный пояс для денег, документов и маленькой золотой медали. Она, да еще последний кабанчик, отвезенный месяц тому назад декану на дом, открыли перед Темкой двери престижного, новейшего факультета «Финансы и кредит».

      Две ночи – сторож на рынке, две – продавец в ночном киоске. Темка был доволен: все равно в набитой – не вздохнуть – общаге заниматься было невозможно. Отдельная комната стоила баснословно дорого, не говоря уже о цене любой из льготных справок: инвалидность, семейное положение, дети какие-нибудь. Проще у бабки какой комнату снять. А общая комната, в которой он обитал, хотела пить-гулять, но никак не корпеть над цифрами. Учебники использовались по прямому назначению – как подставка под чайник, торшер, как снотворное.
      В сторожке же или в киоске было тихо и хорошо. Топилась печка (в киоске старая электроплитка), светила лампа. Ни души. Когда-никогда кто окликнет или позвонит. Или – в киоске – прибежит за сигаретами или там пива бутылкой. Времени хватало и выучить, что задано, и более-менее выспаться.
      Университет (на слэнге «универ») прирос к подошве довольно крутого холма. Студгородок облепил вершину. Между ними, на склоне, лежало зеленое одеяло парка. Киоск Темкин торчал у ограды парка, рынок – за универом, через дорогу. Утром, в предрассветной сырости, Темка шел на первую пару, и еловые лапы гладили его по плечу, хваля за трезвость, рассудочность и целеустремленность.
– Ну ты и идиот! – расхохотался сосед по общаге. Они сидели в курилке университета вдвоем, и наконец-то, через три месяца пребывания в одной комнате, разговорились.
– Ты что, действительно думаешь, что, вкалывая на двух работах, чего-то добьешься?
– А почему нет? Получу диплом, подойду к хозяину киоска, предложу ему бизнес-план…
– Появится фея, и Золушка превратится в принцессу. Ой не могу! Такой большой, а в сказки верит!
– Но я покажу себя и…
– Слышь, братан, не чуди! Ты в киоске кто? Продавец, скотинка рабочая. И для босса иначе как рабочей скотинкой ты уже никогда не будешь. Все, чувак. Забей. К тому же ты лицо хоть своего босса знаешь?
– Да, разумеется. Он приходит, я сдаю выручку…
– Ой дурак! Щас сдохну! Да неужто ты не понимаешь, что та мартышка, что у тебя выручку забирает – такая же рабочая скотинка, как и ты. Настоящий босс такой фигней страдать не будет. Его дело – стращать и раздавать. И бабос по карманам рассовывать. А еще – нужных дяденек прикармливать. Усек?
– Не совсем. Как-то же народ устраивается. И на хорошие места…
– Забивай на свой киоск. У меня батяня – шишка. Он меня пристраивать будет, а я тебя вытащу. Мозгов-то в башке у тебя – немерено. Только вот пользоваться ты ими не умеешь.
      Впервые они с Петечкой – так звали соседа – вместе дошли до общаги. Поднялись на свой восьмой этаж. Из обшарпанного окна тянул сырые пальчики сквозняк. «Заклеить надо», – мелькнуло у Темки в голове.
– А почему ты тут, в смысле в общаге? Если у тебя отец – из начальства?..
– А мне по кайфу!  Пока во всяком случае.
      Петечка тоже подошел к окну, зябко поежился.
– В деканате у нас сволочи сидят. Два этажа сдали в аренду всякой швали черножопой, студентов набили как кильку в «братской могиле», так хоть бы купили пенку да щели в рамах позамазывали, стекла повставляли. Все на предках.
– Но говорят же, что универу не хватает на учебники, практику, материалы там, оборудование…
– А верь больше! Надо будет батяне сказать.
– А, может, проще? – улыбнулся Темка. – Взять газеты да окна заклеить? Я бы завтра после занятий сделал…
– Не надо. В субботу вместе займемся, – Петечка улыбнулся в ответ.
     «Да, деньги – это счастье», – думал Темка, глядя, как над темными районами города, где снова отключили свет, возникают, сгущаются из смога огромные поганки, и сосут, и набухают, и покачивают мешочками спор. И на краях их шляпок какие-то надписи, лозунги, что ли, но далеко, не разобрать.
      «Не дождетесь!» – стервенел Темка, собираясь на работу. Через две недели он получил расчет.

      Чтобы так жить, нужны были деньги. Совсем не такие, к которым Темка привык. Две его зарплаты здесь спускались за вечер, что считалось весьма скромным времяпрепровождением. Впрочем, Петечка не знал, что такое проблемы с финансированием. Платил он. Одежда, которая сейчас была на Темке, принадлежала в прошлом Петечкиному товарищу: «Надо же от лишнего шмотья избавляться». Профессионально виляющая задницей девчонка рядом с ним была тоже взята из числа Петечкиных знакомых, а машина, на которой они приехали, принадлежала тому самому шишке-отцу.
      Дым, оглушительная какофония, извергаемая динамиками, нечеловеческие морды, изъясняющиеся на странном наречии, танцы, напоминающие тяжелую физическую работу, бьющийся в эпилептическом припадке свет бесчисленных фонариков, тяжелые, липкие, сладкие напитки… Петечка, похоже, все прочел по бледному Темкиному лицу, взял его за локоть и вытащил на крыльцо.
– Ничё, чувак, всем тяжело поначалу. Привыкнешь. Возьми вот, – в ладонь Темки легли две желтые капсулы.
– Жень-шень? – недоуменно спросил он: похожие продавались в аптеке около универа.
– Похоже, – хихикнул Петечка и в ответ на недоверчивый взгляд Темки хлопнул того по плечу: не боись, прорвемся.
      Что это были за таблетки, Темка еще не скоро узнал. Тогда они ему не помогли. Да, исчезла усталость, стало тепло и весело, горячая волна разлилась по телу и смыла головную боль. Но когда они вошли обратно в зал, Темка увидел грибницу.
      Он стоял у дверей, а внизу, в подвальном помещении, колыхались белесые, невесомые нити. Полосы света, руки танцующих, стойка бара, длинные сигареты девушек – все связывалось между собой этими нитями-корешками и становилось их органической, неотъемлемой частью. Одна из нитей засекла его, поползла по стене, вынюхивая, ближе, ближе…
      Темка с воплем бросился прочь, в сумрак, не разбирая дороги.
      Очнулся он в туалете. Белое, стеклянное, холодное, мокрое, и держит кто-то. Рванулся, отпрыгнул. Петечка стоял рядом и смеялся:
– Эка тебя втаращило!
– Что?.. – голос не подчинялся. – Что со мной было?
– Да ничего такого. Какого-то глюка перепугался, схватился за голову – и ломить. Пришлось догонять, приводить в кондицию. Попустило?
– Да, вроде… – из зеркала на Темку таращилось его мокрое, ошарашенное отражение.
– Что видел-то? – полюбопытствовал Петечка.
– Не помню, – соврал Темка.
      Ниточка дернулась, и Петечка заторопился:
– Пошли, нас телки ждут. А то свалят.
      Темка смотрел на него, постепенно начиная догадываться, что нужно сделать и чем стать, чтобы сделаться богатым, а значит… счастливым? Так ведь утверждала мать в детстве.
      «Не дождетесь!» – холодно сказала себе Темка, выходя вслед за Петечкой. Весь остаток вечера он улыбался, неуклюже танцевал и уворачивался от грибницы, как только та его замечала.

      Хорошие деньги – это выигрыш в казино, с которым надо успеть смыться. Хорошие деньги – это игра в догонялки с пирамидами: они дурят тебя, а ты – их. Хорошие деньги – это перепродажа нелегала: фальшивые баксы, наркота. Хорошие деньги – это изготовление официальных бумажек за подписью шишки, но с шишкой надо поделиться.
      Четвертый курс тихонечко трюхал мимо. Учебники они с Петечкой открывали разве что ради хохмы: все, что там было написано, они уже знали из собственной практики. Все прочее можно было выбрасывать на помойку: в жизни оно не работало.
      Так же, как они, существовала половина курса. В каждой второй комнате сформировалась своя связка «бабки» – мозги, в коридорах заключались союзы и строились западни, покупались и продавались адреса, телефоны, имена, место и время, где и в которое можно встретить нужного человека.
      Арт – эту кличку Темка заработал после одного особо удачного проекта – в последнее время был по горло занят тем, что подбирал команду из первачков. Оставался год до выпуска и пора было освобождать свое время для постоянного места работы. Несколько вариантов у него имелось: пил с этим, помог тому, провернул дельце для третьего. Возьмет – любой из них. Спешить не надо, приглядеться, прикинуть, но и медлить тоже не стоит.
      С другой стороны, Арту с Петечкой было жаль оставлять дела, в которые оба столько вложили и которые приносили реальный нал. Потому Арт и шерстил первачков, находил, цеплял, обучал, проверял. В случае чего всегда пригодятся.
      Вот и сейчас они с Петечкой вдалбливали пухлогубому юнцу простые истины.
– Есть хрень, которую ты всегда можешь толкнуть. Просто шевели мозгами. Что нужно дяде Васе-слесарю? Дяде Васе-слесарю нужно нажраться. Когда он будет нажираться? После честного трудового дня. Значит, берешь в аптечке спирт, а лучше в трех-четырех, – по десятку фуриков, и бодяжишь его чуть сладковатой водичкой, льешь в тару, шлепаешь наклейку – и пошел. Толкаешь дешевле, чем в магазинчике, бабкам глаза не мозолишь, дважды на одно и то же место не приходишь. Усек?
– А тары? Наклейки? – нервно спрашивал юнец, косясь то на телек, то на музыкальный центр.
– Обеспечим, – кривил губы Арт. Незачем юнцу знать все сразу.
– А вот еще… Им же, дядь Васям, зарплату годами не платят. У них денег нет, будут в долг просить. А не дам – отберут товар и морду начистят.
– А ты петляй. И еще: у любого есть, что взять. Нет бабоса – шмотье, вещь какая, информация ценная в крайней случае. Так вот.
      Фыркнув, Петечка кивком выпроводил юнца.
– Петечка, – спросил Темка, заваривая красный, кислый, душистый чаек, на который последнее время набросилась торговая элита города, а следовательно, вслед за папами и весь факультет. – Петечка, что мыслишь, на кого вкалывать будем?
– Сейчас или по жизни?
– По жизни не бывает. Отсюда и до обеда.
      Петечка некоторое время сосредоточенно чесал репу. Этот вопрос они задавали друг другу уже не раз, но определенного ответа еще не нашли.
– А ты сам что думаешь?
– Думаю, на кирпич. Сытно, тепло, сухо. Не лимоны, но для начала неплохо.
– А развернуться? – Петечка до сих пор не верил, что стройки, возникающие то тут, то там, не схлопнутся в одночасье из-за очередного скачка инфляции или очередного выстрела из невиданных прежде навороченных винтовок.
– Скорее да, чем нет. Ну как, идешь?
– Уговорил. Завтра папке шепну, он договорится, – Петечка поморщился. – Только вот, Арт, слыхал я, что новичков там кидают.
– Само собой. Естественный отбор. Дедушку Дарвина помнишь?
– А то! И все-таки если…
– Не дождутся! – хмыкнул Арт, выплескивая в форточку старую заварку.

      Стоя у вишневой стены, заросшей искусственными цветами, колокольчиками, фонтанчиками, фонариками и прочей неразличимой фигней, у стены, к которой, упаси Господи, привалиться, Арт с щемящей тоской вспоминал ревущее холодное пламя дискотек и ночных клубов. Статус молодых начальников отделов ведущей строительной фирмы закрыл им доступ к сияющим напиткам и пьянящим огням на неопределенный срок. Зато фуршеты, банкеты, рыбалка на озерах заповедника, сауны, начальственные дачи. За полгода, сказал себе Арт, оч-чень неплохо.
      Он посмотрел на бокал в своей руке и понял, что шампанское ему осточертело. Равно как и виски, скотч, текила, да и прочие крутые ненашенские напитки. Конечно, водка – напиток пролетариата, но очень уж хотелось. Да и кое-кто из стариков оценит. И Арт двинулся к бару.
      Дверь распахнулась. Вскрикнула всеми своими стекляшками, бронзовыми ручками, резьбой, накладками, инкрустациями – и разом замолчала, врезавшись в стену изящным личиком.
– О высокородные государи! – раздался хриплый, вдрызг пьяный голос. – Вашу м-мать сиятельства! Мосье и мосьешки! Херы и фрауи!
      Арт чуть бокал не выронил. Чудище, стоявшее на пороге, настолько не соответствовало обстановке, настолько его не могло тут быть, что все происходящее показалось Темке то ли шуткой, оплаченной кем-то из наиболее эксцентричных гостей, то ли очередным – опять-таки проплаченным – экзаменом, проверкой на вшивость.
– Вот это игра! – шепнул он на ухо возникшему рядом Петечке.
      Тот, изящно повернувшись к стене, чтобы якобы поставить бокал, перестал прятать ухмылку.
– Черта с два! Это не игра. Ему никто не башляет.
– Тогда… Где же охрана?
– Вон, за ним топчется. Только это – его охрана. И его личный секретарь. Это – Лось. Помнишь?
– Ло-ось… – протянул Арт. Конечно, он помнил.
      Сын главы администрации района был не просто известен. Он был знаменит. Пикантные подробности его личной жизни были необходимым предметом обсуждения любого сборища – от кафешки в обеденный перерыв до официознейшего фуршета. Сам Лось, похоже, считал себя шеф-поваром ресторана сплетен, с каждым годом совершенствуя свое мастерство диких выходок. Не говорил о нем лишь один человек – его отец. Досадное черт те что, проживающее на отведенной ему территории и на выделенные, неплохие, деньги, сыном его быть не могло. Сынишку, Максика, верещавшего от восторга над привезенным из-за загадочного рубежа паровозиком, он потерял давным-давно, тому еще и тринадцати не исполнилось. Для отца выглядело это так, будто подросток перебегал через дорогу взросления и его сбила машина жизни с пьяной компанией в салоне. Прошли годы – понемногу отпустило. А Лось… гномий подкидыш, чудовище, которое он за грехи свои тяжкие вынужден кормить, терпеть, выпутывать из вечных историй.
      Официально – из-за папаши – Максим Лошенко считался художником. «Ну, знаете, творческие люди, они…» – с этой фразы было заведено начинать обсуждение свежего выбрыка. Когда Лосю было семнадцать, один из его товарищей по кутежу, припертый всесильным папаней к стенке, стал мямлить что-то на эту тему и тем подал идею. С того дня за Лосем неотступно кралась мышка-секретарь с фотоаппаратом в серой тощей ручонке. Одна и та же, многие годы. Ее делом было снимать то, что ваял Лось, – и передавать папашкиному секретариату. Фото обрабатывались и, когда их набиралось достаточно, проходила очередная выставка-продажа. Один из неписаных законов гласил: надо что-либо от главы – купи картину Лося и повесь у себя в кабинете. Через энное время тебе позвонят.
      Арт смотрел во все глаза. Он, собственно, первый раз видел Лося «живьем», хотя в кабинете его начальника тоже висело невразумительное фото в роскошной рамке 1,5 на 1,5. Зал притих. Кое-кто здоровался с пришельцем, но большая часть просто замерла в испуганно-сладком предвкушении. «Если бы здесь висел «адреналинометр», – подумалось Арту, – он бы уже зашкаливал».
      Лось пока что просто наматывал круги, мычал, тряс большой лохматой головой, приваливался к стенам, пинал барную стойку. Примеривался к помещению, так сказать. Усыплял бдительность.
      Зал послушно сделал вид, будто его бдительность усыплена. Зашелестели разговоры, зазвенели бокалы, двинулись официанты, надев на лица профессиональную безупречную вежливость. Организаторы, преподнося гостям букеты улыбок, едва заметными знаками приводили обслугу в состояние полной боевой готовности. На Лося, понял Арт, изначально отводились некоторые суммы, как, к примеру, в госбюджете отдельной строкой идут цунами, землетрясения, тайфуны. Давай, Лось!
      И Лось дал. Начал он с того, что преувеличенно галантно пригласил на танец пожилого округлого организатора:
– Умоляю вас, ма шер, один-единственный тур вальса! – орал Лось, гася «все ароматы Франции» матерым перегаром. – Играй, маэстро! – в бармена полетел диск, тот невозмутимо передал его за боковую портьеру. Между колоннами вспорхнул и закружился трепетный Вивальди.
      «Гляди-ка, и правда вальс», – поразился в душе Арт. Скосил глаза, краем глаза заметив шевеление справа. Мышь деловито щелкала почти беззвучной кнопкой. «Каков компромат!» – острая зависть резанула Арта. Он начал понимать, почему глава почетно и послушно переизбирается на свой же пост уже который раз, – и это в наше-то смутное время! Ай да Мышь! – и нашим и вашим, значит! С этого момента он стал наблюдать еще пристальней. И даже отважился на маленькую провокацию.
– Слушайте, – наклонившись, будто бокал с приступочки поднять, шепнул он Мыши. – А вам не стыдно?
      Мышь молча покачала головой и снова припала к объективу.
– А за него?
      Мышь щелкнула еще пару раз и повернула к Арту тихое, неприметное лицо. Арт отшатнулся: в глазах существа горело пронзительное, обжигающее восхищение. Она что-то произнесла, Арт не разобрал.
– Что?
– Он – учитель, – повторила Мышь чуть внятнее. – Великий учитель!
      Арт перевел ошарашенный взгляд на Лося, терзающего свою жертву. У жертвы уже лицо багровыми пятнами пошло, так и до инфаркта недалеко. Когда Арт оглянулся, Мыши уже не было. «Или суперхитра, или дура отменная», – решил Арт.
      А Лось тем временем наяривал. Сокрушаясь по поводу несовершенного физического состояния его «ма шер», он умудрился стянуть со старичка пиджак и галстук, бросить под ноги, потоптаться на них, разорвать рубашку несчастного своего партнера и припасть немытым ухом к седовласой груди, для чего Лосю пришлось согнуться вдвое.
      Пропищали последние скрипки, и вальс облегченно смолк. Лось бросился усаживать свою «леди» на «ее» место, но бросил на полпути, услышав неосторожную фразу одной из дам:
– …люблю Вивальди.
– Любишь, сучонка?! – захохотал, заухал Лось. – Пошли плясать!
      То ли муж, то ли кавалер дернулся было, но дамочка явно оказалась не из простых. Остановила двумя пальчиками, поправила прическу и пошла к Лосю, с хрустом впечатывая каблуки в новенький паркет-ламинат. Тот сложил пасть в хищную ухмылку, протянул лапы. Дамочка легко выгнулась, просочилась между этими обрубками грязно-красного цвета, положила лапку на плечо. Начинался тот же вальс – видимо, он был записан дважды.
– И раз! – скомандовала дамочка, отводя ножку, форме которой позавидовал бы анатомический атлас.
      Лось, ко всеобщему удивлению, беспрекословно подчинился.
      Следующие десять мину зал, затаив дыхание, следил за поединком воли и дури. Да, вальс был записан вторично, но в его ткань некий умелец цинично вплел отрывки самых разных мелодий, по меньшей мере, семи-восьми стилей. Окончание музыкальной фразы подхватывалось Аллочкиным голосом, выпевавшим: «Миллион, миллион, миллион алых роз…», а заканчивал Лебединский: «…дур». Следующие аккорды Вивальди переходили в залихватскую цыганщину, а она – в отстраненно-счастливое регги. Врывались барабаны. Снова Вивальди, «кислота», Вивальди, ритуальные пляски народностей Африки, Вивальди…
      Дамочка была на уровне. Почти без опозданий она переходила от одних движений к другим, если же вдруг не успевала, останавливалась, покачивала бедрами и ловила следующий момент.
      Лось, понявший, что сейчас проигрывает эту партию с треском, казалось, приготовился достойно принять поражение. Впрочем, Арту почему-то слабо в это верилось.
      Опять последняя скрипка скорбно договаривала последние ноты, совпадающие с проникновенным матом голоса, похожего на президентский. Лось отступил, поклонился, искренне, как показалось Арту, пожал дамочке руку, подытожил:
– Трахаешься, наверное, здорово и часто! – это было похвалой.
      После чего он, все с тем же восхищением на морде, рванул вечернее платье партнерши, и оно осталось у него в руках.
      Тишина наступила мертвая. Арт напряг всю свою волю, чтобы не зажмуриться.
      Дамочка застыла на две секунды, а затем, с улыбкой змеи, шагнула к Лосю. И стала расстегивать его клетчатую, не первой свежести рубашку. Все шесть пуговиц, не спеша. И так же неспешно завернулась в нее, как в банное полотенце, повернулась и направилась в женский туалет, на ходу завязывая рукава, пропущенные под мышками.
      Зал выдохнул. Лось начал аплодировать. Вслед за ним – все остальные.
      Следующие пять минут Лось развлекался тем, что развесив на барной стойке пиджак первого и платье второй, бросал в них еду разного цвета. Мышь фотографировала. Но все уже понимали, что шоу подходит к концу, что сейчас Лось выместит свою злость на тряпках и вывалится отсюда, обслуга быстро наведет порядок, и скучный вечер поплетется себе дальше. И что можно попробовать завести Лося снова, но никто на это не решится.
      Так оно и вышло. Лось снес-таки двери напоследок, его вопли стали удаляться. Забегали официанты, полдесятка дам отправились на помощь заключенной в туалете. Арт же стоял, не двигаясь, вытаращившись на измазанные тряпки на стойке бара и невольно прислушиваясь к слабым уже крикам.
– Не дождетесь! – орал Лось издалека. – Не до-жде-тесь!
      А на стойке был изображен гриб. Чудовищный гриб, рассыпающий споры. Составленный из разноцветной еды.
      Подошедший Петечка вложил Арту в руку стопарик водки.

      А родители старели. Всякий раз, приезжая домой, Темка пугался. После, когда в кухне разливался ароматный чайный пар, когда булькал в кастрюле борщ, а мать с отцом присаживались рядом и блестящими глазами смотрели, как он наворачивает, – после Темка посмеивался над собой за свой первый внезапный испуг. Тихонечко. Крепкие они у него, его старики.
      Жаль только, отношения портятся.
      Отношения и правда портились. Всякий раз все начиналось с вопроса, робкого вопроса матери, на сколько он приехал. Когда выяснилось, что на день-другой, отец начинал ворчать. Темка бешено жалел, что обмолвился пару лет назад, что у него необычный рабочий график. Отец понимал это почему-то так, будто у сына куча свободного времени, а с ними ему просто скучно.
– Шишка, куда там! Родное село надоело! Все бы только хвостом махать! Нет, стариков знать не хочет. Стыдится, что мы бедные!
      Темке давно осточертело объяснять, что все совсем не так. Начать с того, что нищета давно отступила от их дома. Да, до сих пор странными пришельцами выглядели новый телевизор, стиральная машинка, пылесос. Но он же каждый раз предлагает родителям переехать в город. Подыскал бы квартирку, обставил. Нет, уперлись – ни в какую! Или нанять бригаду, отремонтировать дом, постелить ковры, сменить мебель. И снова – нет. Дескать, сами с мужиками справимся. А эти городские – белоручки, ничего не знают, ничего не умеют.
      Сами так сами. Это было наименьшим из их взаимных непониманий. Куда хуже, что родители черт знает в чем его подозревали. Открыто не говорилось, но по намекам Темка понял: его в селе считают бандитом. Богат, а по сельским меркам богат баснословно, и значит, бандит. Родители же верят, глаза опускают. Доказывай не доказывай – бессмысленно.
      Мать осторожно заводила разговоры вокруг да около. «Ты таким циничным стал!» – «Да, рядом с вами – циник. Не видели вы действительно циничных!» – «Ты жуткие вещи говоришь!» – «Жуткие? Просто говорю как есть. Зачем спрашивать, если слушать не хотите?»  – «Сыночек, ты случайно, не дай Бог, эти, как их, не принимаешь?» – «Наркоту, что ли? У меня на нее времени нет, мам, не бойся». – «О, Господи, а если бы было?!» Да что он, полный идиот, в химзависимость впадать? Бабос, репутация – все ухнет. Стоило ли браться? Лосем стать? Спасибочки.
      Но особенно злила последняя, третья тема. Если мать заводила разговор, дело кончалось скандалом. Уезжал он тогда в бешенстве и еще неделю срывался на подчиненных.
– Жениться ты собираешься, аль как? – хмурился отец. – Всю жизнь решил бобылем ходить?
– Внуков хочу, тут же подхватывала мать. У самого времени нету, так мы бы…
      Дальше шли слащавые излияния на тему «Деточек понянчить». Некоторое время Темка терпел, отмахивался, потом взрывался, спрашивал: чем они его, черт возьми, считают – быком племенным или петухом в курятнике? Он что, размножаться в город уехал? Или у него есть время на жен-детей? Он и так крутится как белка в колесе, а там и вовсе…
      Ругались вдрызг. Темка хватался за голову: ну как они не понимают таких простых, таких элементарных вещей? Уже к тридцатнику идет, уже вплотную, а он еще и половины не сделал, что задумал. До тридцати пяти успеть надо. Потом можно будет остановиться, отдышаться. Может, и о семье подумать. Но – потом, потом.
      А сейчас –  каждый день – ушки на макушке: не проглядеть, схватить, зацепиться, подтянуться, кого-то сдвинуть, подставить, обыграть, кому-то, наоборот, оказать услугу-другую, стать незаменимым. Отслеживать все новости, приплачивать, чтобы ему, а не другим сообщали обо всем первому или одному из первых. Игра, гонка, то и дело – виражи, чуть отвлечешься, взгляд не туда – занесет, завертит, и хорошо, если просто на обочину, а не в столб фонарный, не в обрыв – в хлам, костей не соберешь. Остальные пронесутся мимо, усмехаясь: конкурентов меньше. Он и сам так проносится.
      Какая, к чертовой матери, женитьба!
– Не дождетесь! – рычал Темка то ли матери, то ли хищным, распаренным гонкой рожам. – Не до-жде-тесь!
      После ссор он ворочался, долго не мог уснуть, хоть и подъем предстоял – затемно. А заснув наконец, видел все тот же гриб, выстреливающий спорами, и споры превращались в машины и мчались, мчались к далекому финишу, сбивая все на своем пути.

      Открылась очередная выставка Лося, и они пошли на нее. В воскресенье, организованно, всей конторой. Видать, сильно нужен был шефу лосевский папаша.
      По дороге они с Петечкой забавлялись тем, что представляли Лося в костюмчике-тройке, смиренно раздающим автографы. Или хотя бы просто раздающим автографы Лося. Выходило… да, честно сказать, никак не выходило. Но скрашивало испорченный выходной.
      На выставке Лося не было. Никто его там, впрочем, и не ждал. Лощеные девицы цокали по залу как по подиуму, водя на невидимых поводках своры посетителей. Неудобоваримые шестнадцатисложные термины сыпались на голову, потрескивая, словно сухой собачий корм.
      Арт перегрыз поводок и отбился от стаи. Подошел к самой большой фотографии и честно попытался понять, что на ней изображено. Кабинет – Арту даже показалось, что он догадался чей, – стеклянный столик. На столике – гора битой посуды осторожно собрана в авоську, уложена так, что край свисает. Ассоциации – прямые. Для полноты картины на полу – лужица сгущенного молока. Рядом стоит пустая банка. Ну, предположим. А зачем, спрашивается, сзади кабинетная вешалка, на которой – плечики, на который – костюм, а сверху – портрет седовласого дяди? Да, на лацкане костюма – значок… КПСС, что ли?
      Скукотища. Арт бродил по залу, прикидывая, как бы отмазаться хоть от вечернего фуршета по поводу открытия выставки. Одни и те же рожи, одни и те же разговоры; сегодня главной заданной темой будет искусство, в котором они смыслят столько же, сколько и он, то есть ни черта. Одни и те же планы, мысли, действия, одни и те же попытки подлизаться, запугать, дружить против, объегорить, вырыть яму. Одна и та же, бесконечная, тупая, как однорукий бандит, игра, в которой участвуют и мужчины, и женщины. У него самого была пара деловых любовниц: он давил на их мужей, они – на его шефа. Один призовой фонд, да и тот – призрачный, призрачный…
      Может быть, появится Лось. Всколыхнет болото, будет материться, раздевать женщин и оскорблять мужчин. Разнесет помещение. Приведет с собой десяток звероподобных личностей, которые все сожрут и выпьют в считанные секунды и испарятся из зала, будто их и не было.
      Но что может Лось? Разошлась ряска, булькнула грязь – и то не вся, так, верхний слой, – и сомкнулась обратно, будто и не было ничего. Ну проломился тяжелый матерый зверюга, бешено мыча, ну исчез в буреломе. А ему-то, болоту, что? Бездонному, вековому…
      Болоту, на котором растут огромные грибы, ядовитые, светящиеся неоновыми ободками…
      Как очутилась рядом, Арт не заметил. За годы своей нелегкой, нервной работы Мышь довела до совершенства способность передвигаться бесшумно и стремительно.
– Господин Квасов? – и только тогда он ее увидел, тихую, серую, в том же затасканном свитерке, в той же строгой юбочке до колена, которая ей совершенно не шла, с сумочкой по-почтальонски, через голову, с фотоаппаратом на груди.
– Здравствуйте, э-э… Извините мою забывчивость, но… – изумленный Арт привычно тянул время, пытаясь прийти в себя. Эта Мышь, безобиднейшее из всех созданий, напугала его. То ли своим внезапным появлением, то ли… черт знает.
– Вам велено подарить картину, – игнорируя сбивчивые Темкины фразы, продолжала Мышь почти без паузы. – Пойдемте.
      И пошла не оглядываясь. Арт пожал плечами и потащился следом. Через всю выставку, не вдоль стен, как принято, а напрямик. Мышь остановилась возле одной из работ, небольшой, со стандартную книжную обложку, и спокойно сняла ее со стены.
      Заверещала сирена, в зал влетела охрана, выпрыгнула из-за столика на входе билетерша, своры посетителей натянули поводки, пытаясь разглядеть причину шумихи. Мышь обернулась, держа картину в руках и посмотрела на старшего охранника – спокойно и терпеливо. Тот узнал ее и вздохнул:
– Ребята, отбой.
      Сирена заткнулась, гидицы свистнули «К ноге», а Мышь, не выпуская лосевскую нетленку из рук, направилась к выходу. Остановилась на пороге, где паркет сменялся мраморной, брежневских времен лестницей, подняла картину над головой и грохнула ее об пол. Наклонилась, выудила из осколков саму фотографию и деловито вручила ее Арту. Тот взял, повертел ее в руках, пробормотал: «Спасибо», спохватился, стал лихорадочно нашаривать в голове рычажок, включающий на лице: «Ой, спасибо-то, счастьице подвалило!» –  но найти не успел: Мышь исчезла так же внезапно, как и появилась.
– Попросят вернуть – вернешь, – бодро шепнул подошедший Петечка. – В крайнем случае, проплатишь. Не так уж и дорого, я смотрел, – и, покосившись на растерянное Темкино лицо, добавил: – Да плюнь ты! У них обоих крыши отродясь не было. А чтобы психов понять, самому психом стать надо.
– Не дождетесь, – усмехнулся в ответ Арт. И запихнул фото в бумажник.
      Он, собственно, ждал чего-то подобного. Закон бесплатного сыра еще никто не отменял, и за подарки платить приходится много больше, чем за простую покупку.
      Удивляло лишь то, что подарок действительно оказался от Лося. Мышь ему, что ли, шепнула? Арт был уверен, что от отца. Ан нет. Но Лось там или не Лось, денежки уплыли именно отцовские, а глава в жизни такого себе не позволял.
      Кабинет Арт узнал сразу. Именно он был на большом фото с выставки. А вот и столик, и вешалка.
– Да, это безобразие он творил тут, – и Арт понял, что хозяин кабинета уже некоторое время наблюдает за ним, стоя на пороге маленькой «комнаты для отдыха», которая с недавних пор стала неотъемлемой частью любого мало-мальски значительного начальственного помещения.
      Лосевский папаша приглашающе махнул в сторону комнатки, и Арт напрягся, поняв, что дела обстоят куда хуже, чем он предполагал. Что ж, не удастся отмазаться, тогда хотя бы поторгуемся.
      И потому, не успели они сесть, он сделал то, что намеревался приберечь на самый конец разговора: выложил карты на стол. А именно – фото в новой рамочке и четыре хрустящие бумажки с ненашинскими физиономиями. На выбор.
      Глава покосился на все это так, будто перед ним не зелень лежала, а, скажем, грязный носовой платок. Подтянул к себе фото – осторожно, мизинчиком, словно испачкаться боялся, – глянул раз и щелчком отправил его обратно к Темке.
– Нравится? – спросил.
– Нет, – честно ответил Темка. – Не понимаю я этого.
– Вот и я… не понимаю, – пробормотал глава и посмотрел на Темку. И даже не на, а сквозь, устало и грустно, по-стариковски.
      «Этот человек слишком властен, слишком опасен, чтобы я мог позволить себе – даже не жалость, обычное сочувствие», – пришло на ум Темке.
      Впрочем, глава и не искал сочувствия. Просто человек перед ним был так молод, так далек от его административной вершины, что отец Лося мог позволить себе быть самим собой.
– Тебе проще купить или вернуть, – констатировал он, нашарив штепсель электросамовара. Темка кивнул. Глава со вздохом покачал головой. – Не надо. Ни денег, ни тем более этого барахла. И так весь дом завален.
– А что тогда? – послушно спросил Арт.
– О, напрягся весь, – вместо ответа проворчал хозяин. – «Это есть наш последний и решительный…» Ты сам из деревни, так?
– Так, – Арт уже ругался про себя последними словами: вот же невезение, занесло на скользкую тропку семейственных отношений!
– Он опять вляпался. И должен исчезнуть из города. На месяц. С тобой он поедет. Почему – не спрашивай, понятия не имею. Чем-то ты ему глянулся… Сам понимаешь,  в долгу не останусь. Разметелит что – возмещу. А у тебя, да и у конторы твоей, дорожка куда ровнее станет.
      Темка сидел, тупо уставившись в серебристый бок вскипающего самовара. На него – столь же тупо – таращилось его размазанное, кривое, перекошенное отражение. Очень правильное отражение, точное.
– У меня родители там, – сказал Темка отражению. – У матери – сердце. Отец – мужик деревенский, крепкий, если его довести – быком бешеным становится.
– Убить может? – поинтересовались сбоку.
– Убить? Не, убить не убьет, но…
– А остальное меня не волнует. И мать… Сердце, говоришь. У меня там путевочка в Ессентуки завалялась. Отказная, за смертью льготника. Она у тебя какой категории?
– Ветеран труда, донор там… да и все вроде.
– Ну и хватит, – глава помолчал. – Ты иди, Арт, подумай денек. И позвони. Тебя сразу со мной соединят. Да – хорошо, нет – так нет. Я пойму, не бойся.
      Темка кивнул, поднялся. Попрощался с хозяином и пошел на почту – телеграмму родителям давать. Отказываться он не мог. Права не имел. В своей конторе сожрут и выплюнут, и никакая другая не подберет.
– Не дождетесь! – механически бормотал Темка, прикидывая свои действия в одной клетке с бешеным Лосем. – Не дождетесь!

      Если отец раньше и сомневался насчет рода занятий Темки, то теперь у него отпали последние сомнения. И это было заметно. Он терпел их троих молча, зло и безысходно. И каждое утро, а вставил он по-деревенски, задолго до рассвета, выходя кормить скотину, долго и шумно топтался в сенях. Вытаскивает заначку, понимал Темка, и пересчитывает, слюнявя негнущиеся пальцы.
      Терпел троих – потому что с ними была Мышь. Все та же, незаметная и незаменимая. Мама, няня, горничная, зритель, слушатель, секретарь, архивист… Само собой, Мышь оказалась единственным существом, на которое отец смотрел благосклонно. Куда благосклоннее, чем на сына. И Темка дико боялся, что поссорятся Лось с Мышью, не поссорятся даже, просто Лосю вожжа под хвост попадет, начнет он на Мышь орать, а отец вступится. И все. Конец вооруженному нейтралитету. Нет, только не это! Пусть худой, но мир, мир, мир!
      Пока что Лось вел себя тихо. То есть не швырял предметов, не топтался по вещам и не танцевал с отцом танго. С утра они с Мышью уходили шляться по округе и возвращались уже в сумерках. Мышь быстро готовила. Темка шел звать отца. Ели и разбредались. Темка хотел готовить сам – Лось башкой помотал, Арт решил не рисковать. Заняться было чем. В деревенском доме, тем более доме старом, всегда есть чем заняться.
      На пятый день появились первые признаки того, что Лосю начинает надоедать тихая жизнь. Он не ушел после ужина к себе, а сел, привалившись к стене и забросив ноги на табуретку, и начал рассказывать Темке истории из жизни и быта замечательных людей. Рассказывал он здорово, красочно, дополняя речь изящной жестикуляцией. Темка то и дело фыркал, сдерживая хохот. Он разрывался надвое. С одной стороны, был Лось, которому надо было показать нужную реакцию, а именно – смех, с другой же – медленно вскипающий отец, которого надо было успокоить, который ждал от сына стыда и несогласия с содержанием Лосевых баек.
      А тот разливался соловьем. И – само собой, нарочно – пересыпал свою речь блатными словечками, отчего мысли и поступки великосветских дам и кавалеров походили на свистопляску зеков на зоне. Смешно до чертиков.
      «И мерзко», – подумалось вдруг Темке, заметившему очередной косой взгляд отца. Глаза у того уже наливались кровью, и все сильнее вдавливались пальцы в кожу сапог – того и гляди, порвет. Или сапоги, или Лося.
      «А ведь он не понимает! – дошло до Арта. – Не понимает. Это мне все эти имена, все эти кликухи и погоняла знакомы как свои пять пальцев, а отец-то их первый раз слышит. Я-то их всех при них с матерью по имени-отчеству зову, а не по-настоящему. А Лось… Лось понял и пользуется, скотина!».
      Темка покосился на Лося, на отца, на Мышь, и почуял, как по спине, пощипывая кожу, бежит ручеек азарта. А что, поиграем!
      И Лось, как специально, взялся за Петечкины похождения на личном фронте.
– Ты это брось, Лось, – внезапно громко ответил Арт. И тоже сел, и тоже развалился. – Петечка – мой первый кореш, так что спрячь помело.
      И обернулся к откровенно подскочившему отцу. И начал говорить. И говорил минут пять, радостно наблюдая, как ярость у отца сменяется удивлением, удивление – брезгливым весельем, а веселье – спокойствием. Говорил, не давая Лосю вставить хоть словечко. Ничего не рассказывал, никого не оправдывал, просто объяснял, будто страницу словаря зачитывал. Куст – Игорь Григорьевич Капустин, депутат местного исполкома, Санек – зам. начальника строительной фирмы «Высотники», Первач – владелец сети ночных магазинов, Тюха – жена Первача, известный в городе адвокат, Киска – племянница одного из столичных крупных предпринимателей, недавно в городе открыла филиал дядиного производства, по совместительству член совета директоров все той же строительной фирмы. И так далее и тому подобное.
– Начальнички! – смачно сказал отец, когда Темка наконец остановился. Сказал как сплюнул. – И ты среди них крутишься. Что, тоже?..
– С волками жить… – честно ответил Темка. Подумал, покосился на Лося и тихо добавил: – Там, пап, нельзя иначе. Работа – каторга. Риск – дикий. Вот и рвет у народа крышу. Раз все нельзя, значит, все можно. Да ты не поймешь.
– Не пойму, – внезапно признал отец. – Темные мы. Всю жизнь – носом в землю. А ты, сынок… ты б осторожнее там.
      И вышел. И тогда Темка посмотрел на Лося. Прямо в глаза посмотрел. Знал, что нельзя, что опасно, а все равно смотрел. Зверем. Как отец только что. Лось не отвел взгляда. И в карих его глазах не было ни тени страха. Золотые искорки там плясали – искорки чистой детской радости. И Темкина ярость – широкая, острая и бесконечная – разом кончилась, сама в себе сгорела, будто и не было. А Лось встал, потянулся, да и пошел к себе. Они с Мышью в маминой комнате спали. Темка – в отцовской, бывшей своей.
      Мышь потянулась за Лосем, но вдруг остановилась на пороге.
– Вы очень похожи, – негромко сказала она, полуобернувшись.
– С Лосем?!
– Нет. С отцом.
– А-а, – Темка, выбитый из колеи уже тем, что Мышь заговорила – первый раз за пять дней, растерянно помотал головой. И спросил нелепо, чтоб чего-нибудь спросить: – А это хорошо или плохо?
      Мышь пожала плечами и юркнула в комнату. Темка снова помотал тяжелой, усталой головой и тоже отправился спать.
      Вышел перед сном на огород, как водится, задрал башку к затянутому небу и прошептал кому-то, глухо, бесчувственно, по привычке:
– Не дождетесь, – опустил голову, сковырнул поганку в тени сарая, пнул ее за забор и повторил. – Не дождетесь.

      Отец ввалился в избу медведем, схватил Темку за шиворот, поволок из дому. Сперва – к сараю. Рванул дверь – чуть с мясом не выдрал, схватил топор, сунул сыну в руку.
      К вечеру уже холодно, и топорище дышало дровяной прохладой. И Темка застыл на месте, ничего не соображая, чувствовал, как от топора по руке поднимается противная липкая зябкость страха, как течет, заполняя тело, и оседает ртутным озерцом в животе.      Он покачнулся на враз ослабевших ногах. Отец с грохотом вывалился их сарая со вторым, старым топором.
– Пошли! – буркнул, взглядом полоснул.
– Что?.. – Темка сглотнул, горло прочистил. – Что он сделал?
– Язык свой… – отец замолчал, подбирая достойное ругательство, и подобрать не смог. – Язык распустил, вот что.
      «Можно дышать», – решил было Темка, но топор в руках подсказал: нет, нельзя.
– Где?
– В клубе.
– И кто?..
– Все. Все село.
      И тут Темка понял – все. Крышка. Пусть от села три калеки остались, сплошь пенсионеры, но все-таки – мужики, не городским чета. Озверевшая от беспросветности, страшная, темная сила. А Лось… Ох дурак! Дурак!
      Пока бежали к клубу, Арт пытался представить, что Лось мог им сказать. Сами виноваты? Мог. Нажираетесь каждый божий день, вместо того чтобы работать? Мог, еще и как. Мужичье тупое? Да запросто. Сами спину подставляете, ездили на вас и ездить будут, и правильно ездят, раз так? Почти наверняка. Господи, да что ж он, не понимает, где можно чудить, где нельзя?! Кому можно в морду правду-матку резать, а кто – в зубы вколотит, без размышлений. А он же еще, как пить дать, что-то о бабах ляпал ласковое!
      «Убьют. На части порвут. Как зверя дикого – в ножи. Мышь просто раздавят, если кинется. И нам с отцом несдобровать». О последствиях Темка думать сейчас не мог.
      Перед поворотом к клубу Темка отца остановил. За рукав схватил и в землю врос. Тот дернулся, зарычал свирепо, оглянулся.
– Ты – сзади, – шепнул ему сын. – И топоры спрячем. Может, миром обойдется. Я попробую с мужиками поговорить.
      Отец только хмыкнул. Но вперед пропустил.
      Молчание в клубе висело лютое. Ни хохота, ни мата. Но и драки не слышно. Не опоздали, значит.
      Точно. Лось в углу набычился, на морде – ухмылка, глаза блестят сивушным блеском. За ним – Мышь сжалась, в тень вросла. А вокруг – стена, дышит бешено, и кой у кого уже в рукаве посверкивает.
      Что сказать? Как остановить?
      Табачный дым сгустился над головами в серый, вонючий гриб, качнулся и потянулся к Темке, склонив шляпку. Темка смотрел на мужиков, на грибницу, опутавшую каждого из них, на то, как дергаются нити, управляя человеком. Мужики, повинуясь, оборачивались, смотрели на Темку. А с другой стороны ухмылялся Лось, и грибница шарахалась и таяла от его ухмылки.
      «Не дождешься!» – немо сказал Темка грибнице. Прислонил топор к стене и пошел к Лосю.

– Чудом ушли, – отец положил ложку и в упор глянул на Лося. – Со двора никуда, понял? – Лось пожал плечами. Отец раздосадованно хмыкнул: – Как с гуся вода! Вот что, гости дорогие. Делайте что хотите и как хотите, но чтоб вчерашнего не повторилось больше. Я из-за вас, паршивцев, с народом ссориться не буду. Надают по шее – поделом!
– Вчера – то вчера, – лениво ответил Лось. – Вчера закончилось, настало сегодня.
– Вот же щенок избалованный! – с презрительным недоумением заметил отец. И повернулся к Темке. – А ты не вздумай еще когда-нибудь такого психа домой привезти. В городе своем что угодно – хоть на голове стойте, а сюда – ход закрыт. Ты все понял?
– Понял, пап, – Темка поднял голову, посмотрел на отца, на Лося, на Мышь. Отвернулся.
      Чужие люди. Совсем чужие. Каждый – в свою колокольню вцепился. Спорить, объяснять – бессмысленно. Отец – он в детстве отец, а сейчас мужик деревенский, тупой, упрямый. Мышь – вообще никто, ходячая записная книжка, что с ней разговоры разговаривать? Отцу с матерью нужно зеркало, в которое они бы собою любовались. Зеркала не вышло – вот они и знать меня не хотят. Того меня, что настоящий, а не того, которого они сами себе выдумали. Лось – его сам черт не разберет, да и нужно-то больно разбирать его закидоны!
      Арт башкой мотнул и пошел дрова рубить во двор, в себе самом копаться, что раньше за ним не водилось, и пытаться понять, что ему, ото всех оторванному, делать дальше.
       Село наполнили прохладные воды вечера, и грохот цикад разорвал и растоптал тяжелый ком в самой сердцевине Темкиного существа. Он – зритель, а они – все они: отец, Лось, мышь, глава райгорадминистрации, шеф, Петечка, односельчане, продавцы, менеджеры, бухгалтеры, жены менеджеров, бухгалтеров и акционеров, мужчины, женщины, дети, – все они только тени на экране, которые, по большому счету, ничего для него не значат и не могут причинить ему никакого вреда. Разве что убить. И то – случайно.
      Неделю Темка смотрел кино. Лось завел привычку переставлять вещи с места на место. Темка искал нужный предмет, находил или не находил, но искал самозабвенно, не заботясь о времени, не обращая внимания на отцовскую ругань. Отец читал гостям за обедом нотации, всякий раз пытаясь перетянуть сына на свою сторону – Темка велся, или не велся, или занимал нейтральную позицию, не вдаваясь в суть спора, исключительно по настроению. Один раз приехал Петечка – взъерошенный, нервный, суетливый. Темка увел его к озеру, напоил свежим молоком и весь день рассказывал, кто какое дерево в округе посадил и сколько лет этим деревьям. С утра Петечка думал переночевать, но вечером сбежал. Не от Лося – они и не видели-то его толком в тот день, – от Темки. Тот проводил друга без сожаления.
      Пришло письмо от матери: восторги, квохтание, излияние благодарности, снова восторги. Темка тут же, в дверях, еще письма не вскрыв, нацарапал в ответ телеграмму, отдал почтальону: «Живем. Отдыхаем. Жратва есть. Лечись спокойно».
      А через неделю Лось исчез.
      Хватились его вечером, когда ночевать не явился. Точнее, их. Мышь, само собой, тоже не вернулась.
      Арт сидел на нетронутой лосевской постели, закрыв глаза, не шевелясь. Ждать, искать? Где? Прорывая блокаду лихой бесчувственности, рос, вспухал, зрел в нем страх. И вырос, созрел, лопнул, ударив по стенкам черепа тугой струей спор.
      Арт вскинулся, заметался. В отцовский, видавший виды вещмешок полетели вещи – самое необходимое, только самое необходимое! Телеграмму Петечеке: если объявится в городе, чтобы свистнул сразу же. Отцу – сидеть дома, ждать, почтальону телеграмму вручить… завтра будет? черт! ну ладно, пусть завтра.
      Нет в селе машин, что по степи идут, а трактор последний во времена оны сгнил. Да и не сгнил бы, кто бы его Темке дал? Только ногами шагать, и влево-вправо башкой вертеть, и встречных расспрашивать, и лесопосадки прочесывать. Как далеко он мог уйти? Без еды… ладно, есть подножный корм: там сад запущенный стоит, там заяц скачет жирный, непуганый, тут трасса, а на трассе чего только не продают. Деньги у Лося есть, но это еще хуже. Заметят – хорошо, просто ограбят, а то и пристукнуть могут, если дернется. А он же дернется, как пить дать. Без воды… То есть бутылка-двухлитровка у него с собой, но что те два литра? – он их вчера еще выхлебал. А дальше? Озера – соленые, источников лишь два на всю округу. Колодцы в их селе есть, в соседних – нету, бассейны одни, вода привозная. Значит, Лось или вокруг источников бродить будет, что вряд ли, либо, опять же – на трассу. А если автостопом… тогда все, проворонили, он сейчас где угодно может быть.
      Почему он ушел, сволочь, почему? Что ж, не понимает, как он Арта подставляет? Понимает прекрасно. Потому, может, и ушел, чтоб подставить. Гад. Увидел, что на штучки его нет реакции, обозлился и решил папаше своему Арта на корм кинуть. Или нет? Или просто плевать ему на всех и вся, погулять захотелось – повернулся и нет его. Так? Но тогда Лось и сам вернуться может. Вот только надежда на такую удачу слабая. С лосевским умением влипать и нарываться… нет, нельзя ждать сложа руки. Или, может, Лось ему, Темке, сказать что-то хочет? А тот не слышит, не понимает? Так говорить по-человечески надо, словами! Да и… кто такой Арт в Лосевых глазах? Так, тля случайная, мелкая. Он и с Мышью-то своей верной не больно-то разговаривает. А то – с Артом. Нет, не диалог это. Просто… просто выпендреж его обычный или злоба.
– Не дождешься! Слышишь, сволочь, не дождешься! Ни тебе, ни всем… всем этим… вони болотной, поросшей поганками, меня не достать! Не достать, понял, Лось? Шавка ты мелкая, дворовая, тряпка половая, а не лось. Я тебя найду, в сортире утоплю! Сам, своими руками! И… хотел я на твоего папашу! – Арт бесился на вершине того самого холма, через который ходил когда-то в школу, орал, кашлял и снова орал, зная, что его не слышит ни Лось, ни село внизу, да и ни единая живая душа слышать его не может, что сам себя он не слышит, да и не хочет он, чтобы его слышали, а нужно ему орать, орать и орать, пока не треснет над ним белое неподвижное небо, не обрушится пылающими осколками, выжигая, выжигая начисто болота земли, растворяя яд их поганок, навсегда…
      «Не дождешься, – качалось небо над Темкиным оскалом. – Не дождешься».
   
      В городе Лось не показывался, на трассу он выходил дважды, брал воду, хлеб, какие-то продукты и уходил обратно в степь. Видели его то там, то тут, похоже, он просто бродил, без цели, без смысла. Он никого не трогал, ни с кем не заговаривал, и к нему никто не цеплялся.
      Все хорошо, вот только найти его Темка никак не мог. Мышь вернулась на четвертый день, сказала, отослал он ее, под ногами путалась. Описала подробно, где они лазили, чем занимались. Лазили – везде, занимались – ничем. На траве валялись, сверчков слушали, змеями любовались, звезды считали. Лось выбросил Мышиный фотоаппарат. И бумажник утопил – это чтоб на трассу больше не выходить. Короче, ничего Мышь не рассказала полезного.
      Когда Мышь объявилась, Темка перестал возвращаться домой на ночь. Теперь и сам он все больше валялся в траве, слушал сверчков и считал звезды. Сперва его поднимали догадки, где может быть Лось, после появилась какая-то привычка, что ли: надоело валяться – вставай и иди ищи.
      Темка раньше и не догадывался, что степь может так опьянять. Так, что себя забываешь, спохватился, смотришь – идешь, спохватился, смотришь – лежишь. В который-то раз взошло солнце, и Темка заметил, что он не за Лосем идет, а от людей уходит. Что неприятны ему дальние фигуры на тропинке, что он свернул и ищет, как бы разминуться. А еще голод, который, оказывается, привычен и приятен, а когда вспоминаешь о нем, на пути появляется дерево или куст, а на ветвях – плоды, дикие и вкусные. А еще теплая рапа, сдирающая с тела пыль и усталость, а еще травы и змеи, птицы и звезды.
      Он потерял отцовский вещмешок, забыл где-то на дороге. Потерял и потерял, кто-то найдет, ему, может, нужнее.
      Он шел, а на его плечах ехала память. И шептала на ухо разноголосо: «Поступишь в вуз, деньги – это счастье…», «Такой большой, а в сказки верит…», «Бабос по карманам…», «Стращать и раздавать…», «Всем тяжело поначалу…», «Нас телки ждут…», «Хрень толкнуть…», «Шевели мозгами…», «Ваши, мать, сиятельства…», «Играй, маэстро…», «Он – учитель…», «Жениться ты собираешься?.. Внуков хочу…», «Шишка, куда там…», «Вам велено подарить картину…», «Чтобы психов понять, самому психом стать надо…», «Вот и я… не понимаю…», «Опять вляпался…», «Чем-то ты ему глянулся…», «Я пойму, не бойся…», «Петечка – мой первый кореш…», «Начальнички!..», «Вы очень похожи…», «Язык свой распустил…», «Топоры спрячем…», «Вчера – то вчера…», «Такого психа домой привезти…», «Везде лазили, ничем не занимались…», «Шавка мелкая, дворовая, а не Лось…», «Не дождетесь, не дождетесь, не дождетесь!».
      «А кто, собственно, ждет? – спросил Темка у памяти. – Грибы? они не ждут, они жрут. Кто? Кто ждет, что я сломаюсь, проиграю? Сам я, что ли, жду? Сам себя боюсь? Бред какой-то…».
      Темка остановился. Упал в траву, зажмурился, вздохнул и замер, чувствуя, как рвутся, лопаются с сухим треском давным-давно опутавшие его нити грибницы. Как уходит, впитывается в землю боль и тревога, настолько давняя, настолько привычная, что он и не догадывался о ее существовании. Он лежал, в нем билось сердце, а вокруг него дышала бесконечность, в которой кружились в невыразимой пляске жизнь и смерть, баюкая его, как младенца, на руках. А потом он встал и шел, налегке, без вещей и памяти, без будущего и прошлого, без цели, без смысла. Просто он ждал, ждал счастья, и ждал так долго, что забыл, чего ждет, и вот – дождался.

      Вечером Темка заметил огонек на горизонте и пошел к нему. Надо было узнать, как далеко он забрел и в какой стороне село.
      Подойдя, Темка увидел скалу, и рощицу, и ручеек в рощице, и костер возле скалы, и Лося у костра. Лось варил похлебку в какой-то посудине. Видать, по дороге нашел.
– Привет, – сказал Темка.
– Привет, – ответил Лось. – Присоединяйся.
      Темка заглянул в посудину. Лось варил грибы.
– Ты их ешь? – спросил он.
– Ем, – ответил Лось.
– Отравишься, – сказал Темка, грея руки над костром.
– Давным-давно, – ответил Лось.
      Удивительная у него была улыбка.
                                                                                                                                    Декабрь 2005





   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики