Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Владимир РИДИГЕР
(Москва)


КРИК   В   НОЧИ

ОТ АВТОРА

      В мои 16 – 17 лет, когда эпоха сталинизма медленно уходила в историю, я много общался с отцом. Его воспоминания сталинских времен носили печать гнетущих рассказов о шпиономании, всеобщей подозрительности и страхе. Позже я понял, что отец тяжело болен: за рассказами скрывался его психический недуг. Тогда-то и пришла простая мысль: что, если помочь преодолеть (или облегчить) отцу болезнь с помощью смешных фантастических вымыслов о похождениях какого-нибудь иностранного агента, шпиона?
      Я взялся за перо, принялся выдумывать всякие юморные небылицы и по страничке читать отцу. Он грустно улыбался, и мне казалось, что результат достигнут...
      Закончил я книгу в зрелом возрасте, отца уже не было в живых. Редакторы советских изданий, куда я приносил рукопись, хвалили мой труд, однако наотрез отказывались печатать: слишком безжалостные характеристики давались многим явлениям той жизни.
      Первая часть романа увидела свет только через двадцать лет после ее написания. В девяностые годы прошлого столетия (звучит впечатляюще?). Вторую книгу я закончил уже в XXI веке (тоже сильно звучит). Герои романа пережили развал СССР и возврат капитализма в Россию.
      Работая в самом центре Москвы на «скорой», я наблюдал и становление новых русских, и нищету интеллигенции, и рост криминала, и разгул наркомании. Многие из тех наблюдений легли в основу «Книги второй».
      Я умышленно оставил нелепые ситуации, имена героев такими, какими они были в самом начале работы над книгой, ведь это и явилось заделом того будущего романа, который сегодня выносится на суд читателя. Право художника на вымысел дает мне основание сказать, что все события и герои этого повествования есть плод авторской фантазии.

                                                                                              Памяти моих родителей посвящаю


                                                                                Свершу злодейство – отомстит мне совесть,
                                                                                Не совершу – мне отомстит король.
                                                                                              Вильям Шекспир, «Зимняя сказка». 

                                                            КНИГА ПЕРВАЯ

                                                            ОПЕРАЦИЯ «МЫ»

      Джон Филдс, он же Джозеф Хихиклз, он же Адис Абебович Николадзе-Нидворадзе, он же Эльза Мичигановна Горбарец, он же агент 6407, он же... но пока хватит с нас и этого, двадцатого числа тысяча девятьсот ...сятого года выбросился с парашютом над населенным пунктом, обозначенным на карте как Новые Дышла. Гудела кромешная мгла. Нацепив на уши сверхчувствительный прибор фирмы «Эсквайр, Гопкинс и К0», позволяющий улавливать членораздельные звуки в радиусе до 5473,02 км, Филдс, он же Хихиклз, услышал вперемешку с блеянием козы и гудком локомотива следующее: «Опять по бабам шастал, антипод?! Опять поздно воротился, пьяная твоя харя?! Я, понимаете, тут при ём... (голос утонул в звоне посуды)». Как опытный разведчик Филдс понял, что засек на редкость сложный шифровой код, где за исключением слова «приём» все оставалось таким же интригующим и зовущим, как та кромешная мгла, в которую он падал. За время, отведенное на спуск, необходимо было воскресить в памяти все, чему его учили в ЦРУ: он досконально знал страну, куда летел в качестве шпиона, знал ее обычаи, людей, ее культурное, художественное и литературное наследие. (К примеру, когда в ЦРУ его будили ночью и просили без промедления назвать автора картины «Чаепитие в Мытищах», Филдс называл не только автора и год рождения его второго незаконнорожденного сына, но также и сорт чая, изображенного на картине.) Шпион до тонкости знал и научно-технические достижения страны. (К примеру, когда в ЦРУ его будили ночью и просили назвать фамилию человека, долгое время двигавшего кукурузное хозяйство и задвинувшего его невероятно далеко, Филдс называл фамилию и просил, чтобы впредь его не будили по всяким глупым вопросам.)
      Но вот, перебрав в уме все, чему научили, разведчик почувствовал сильнейший пинок в область пониже поясницы – так по простому давала о себе знать чужая, полная опасностей и риска земля. Он прислушался. Тишина... Такая же гнетущая, как в его холостяцкой квартире на Бабл-стрит. Эх, туда бы сейчас! Растянуться на диване, предаться раздумьям и медленно потягивать виски с содовой, а потом податься в ночной коктейль-бар Бружины Стружицкой, где большой выбор недорогих интеллигентных девочек.
      Филдс очнулся от приятных воспоминаний: кто-то назойливо мычал ему в ухо. Собравшись и сопоставив сей звук с подобными встречающимися звуками, шпион пришел к выводу, что это корова или, вполне допустимо, бык. «Шалят нервишки», – подумал он, ощутив знакомую дрожь в коленках. Шпион быстро взял себя в руки, сообразив, что перед ним «безопасное» животное. В ЦРУ его долгое время учили безошибочно ориентироваться в «безопасных», «опасных» и «особо опасных» животных, птицах и насекомых. К числу первых относились: корова, бабочка капустница, дикие куры, тля и карась. К числу вторых относились: коза, гиппопотам, ракообразные, сова и лещ. В число третьих входили: бешеный гиппопотам, бешеная коза, бешеные ракообразные, бешеная змея подкласса удавчик, бешеная сова и бешеный лещ, а также черные коты, перебегающие дорогу в неподходящее время.
      В памятке шпиона, торжественно врученной Филдсу на прощальном обеде в ЦРУ, было сказано: уничтожить любого живого свидетеля его приземления. Первым живым свидетелем оказалась корова, к уничтожению которой и приступил Джон Филдс посредством шприца с мутной жидкостью. Определив место между рогами и хвостовой частью, обозначенное в памятке как говяжья вырезка, шпион, продезинфицировав ваткой со спиртом указанное место, всадил иглу. Боднув шпиона рогом, скотина пала. Несколько секунд – и Филдс до неузнаваемости преобразился. Теперь это был не коварный агент 6407, выброшенный судьбой над населенным пунктом Новые Дышла, а простой, ничем не примечательный гражданин Иван Агапьевич Коровкин.
      Скрипел коростель. В воздухе стоял терпкий запах помета домашних животных. Надрывно кричали петухи. Филдс шел по еще пустынной деревне, внимательно запоминая спящие дома. Наконец он очутился перед избой с табличкой «ельсовет» (первая буква стерлась от времени). Забежав за угол противоположного дома, где наливался крупный лопух, посаженный председателем в знак доверия к травопольной системе, он притаился в лопухе. Взглянул на часы-пистолет и стал выжидать. Прошел час, другой – никого. Вдруг дверь избы со скрипом отворилась и на крыльце, довольный жизнью, появился председатель ельсовета Трудоднев-Кобылов. Зевнул, потянулся, уставился в одну точку заспанными глазами – да так и застыл. Филдс достал театральный бинокль, оброненный кем-то после спектакля в Арена Стейдж, и уставился на председателя. В объективе выплыл сизый нос, рыжий ус, потрепанный пиджак и брюки с оттопыренными карманами, откуда свисали обрывки газеты, перья зеленого лука и колбасная кожура. Взяв на прицел Новые Дышла, грозным дулом блестело горлышко пол-литровой бутылки. «Ишь ты, – подумал Филдс на русском языке, – каков гусь!». Разработав коварный план действий, Филдс, он же Хихиклз, встал во весь рост, вышел из лопухов и направился к председателю. «Не лопухнуться бы!»
– Здравствуйте! – безупречно, на среднерусском говорке, произнес он.
– Здорово, коль не шутишь, – промямлил Трудоднев-Кобылов и сладко зевнул. – Отколе ты такой взялся? «Отколе, умная…», иными словами, «…бредешь ты, голова?»
– Крылова, значит, цитируете?
– Ну, цитирую. А ты откуда такой?
– Из райцентра.
      Председатель подскочил:
– Из райцентра?! Никак вы есть товарищ, иными словами, Трофимчиков? Вот уж не ждали в такую рань, ну хоть вы, товарищ Трофимчиков, лопните, не ждали. Пожалуйте сюда!
      Произошло то, чего не предусмотрел Филдс: его приняли за районную шишку. Как по команде, деревня пробудилась и ворвалась в ельсовет. Его окружили все, начиная от конюха и кончая детьми передовой доярки Ксеньи, которых шпион насчитал свыше двадцати человек.
      И, чуть не сбивая с ног, закидали вопросами об урожае, погоде, проселочной дороге, культурном отдыхе, трудоднях, о судьбе протекающего коровника и т.п.
– Товарищи труженики! – подняв руку, успокоил их Филдс. – Урожай необходимо собрать. Это первое. Теперь о погоде. Погода изменчива: сегодня, товарищи труженики, к примеру, светит солнце. А завтра? – здесь Филдс обвел глубокомысленным взглядом притихших колхозников. – А завтра, товарищи, идет дождь! Несколько слов о проселочной дороге и культурном отдыхе. Не следует валить все в одну кучу: проселочная дорога – это одно, а культурный отдых – совсем другое. И, наконец, о трудоднях. Что такое трудодень? Это день, отданный труду. Так давайте никогда не будем об этом забывать!
– Прошу к столу! – радостно объявил председатель.
      Когда все расселись за аппетитно убранным столом, Филдс обратился к председателю:
– Товарищ председатель! В то время, как я пробирался от станции к вам, мне слышался какой-то шум и треск. Как это прикажете понимать? – шпион хотел выведать, нет ли поблизости ракетной базы.
      Трудоднев-Кобылов внимательно посмотрел в потолок, затем на конюха и муху, подбиравшую крошки хлеба за конюхом.
– Это, товарищ Трофимчиков, тракторист Федька со своим сломанным трактором. Покоя от него нету! Да МТС тоже, нечего сказать, вертанула нам после ремонта не трактор, а, извините, за грубость, Везувий. Плюет и дымит, иными словами.
      Филдс решил прощупать остальных, начиная с конюха и кончая детьми передовой доярки Ксении.
– Скажите, пожалуйста, – обратился он к конюху, героически убившему муху и раздавившему ее сапогом, – кто это, не доезжая километра три до вашей конюшни, то ржет, то выкрикивает отдельные слова вроде «кругом!», «нале-ва!», «на плечо!»? – Филдс намекал на возможную дислокацию воинской части.
– А... бывает, бывает! – встрепенулся конюх. – Ржут... так это мои сивки-бурки, водится за ними такой грешок. А что до слов, так это я их выкрикиваю. Бывалоче, до опупения надоест, когда они то стоят, то ржут, вот и приходится расшевеливать всю эту колхозную мустангу.
– Но как прикажете понимать «на плечо!»?
– Так и понимать: хвост на плечо, сами налево, кругом, бегом аллюрой аршшш!
      «Хитрит бестия, – решил Филдс. – А что скажет та маленькая девочка, дочка передовой доярки?».
– Как зовут тебя, дочурка?
– Чаво?
– Звать тебя как?
      Все притихли. Девочка постояла, подумала и кинулась к матери, запутавшись в складках ее подола. Колхозники недовольно зашумели.
– Вы уж не серчайте, – сказала Ксенья, снимая штаны с дочки и кожаный ремень с себя, – глупа еще, не понимает.
      С этими словами она скрутила ремень и отшлепала дочку. Филдс, он же Хихиклз, в душе растрогался проявлением такой дисциплины. Шпион пожал дояркину руку, чуть не взвыв от ее рукопожатия, затем сел на корточки перед девчуркой:
– Ну ладно, а теперь скажи, как тебя зовут?
– Чаво?
      Ксенья грозно надвинулась на дочь.
– Ефросинья Павловна Гагаева.
      Все засмеялись. Филдс вспомнил, что в потайном кармане его пиджака лежат две конфетки «Золотой ключик»: одна отравленная, другая съедабельная – и решил угостить Ефросинью Павловну съедабельной конфеткой. Запустил руку в карман и вытащил... шприц! Какие олухи в ЦРУ! Вместо конфетки они сунули еще один шприц! На лицах колхозников застыло выражение изумления, но Филдс не растерялся.
– Будешь доктором! – сказал он девчушке, протягивая шприц с мутной жидкостью.
      Вздох облегчения прошел по рядам сельских тружеников. Е. П. Гагаева, выхватив шприц из рук Филдса, с диким гиканьем и улюлюканьем бросилась на улицу. Немного погодя за окном ельсовета раздался душераздирающий вопль, в котором слились мука, отчаяние, безысходность положения и душевный кризис. Через минуту в избу влетел тракторист Федя и завопил еще громче. Как угорелый Федя метался по избе, изрыгая такие отборные проклятия, какие и не снились самым опытным инструкторам ЦРУ. Не без труда его схватили и усадили на стул. Федя взвыл колоратурным сопрано. Никто не мог взять в толк, что произошло, покуда Федя огромным усилием воли не приподнялся, вытащив откуда-то из штанины шприц, подаренный Гагаевой Филдсом. Смех сотряс стены ельсовета, колхозники хватались за бока, ползали и катались по полу, а смутившийся Федя-тракторист не знал, как сгореть со стыда. Затем с ним случилось нечто удивительное: он начал петь. Пел долго, задушевно, с переливами. Колхозники притихли, насторожились... Прервав пение на полутоне, он неожиданно встал, извинился, что ненадолго покидает приятное общество по нужде, и вышел. Так продолжалось множество раз. Филдс отлично понимал – действовало смертельное средство. Он стал ловить на себе подозрительные взгляды колхозников. Надо было убираться, да поскорее. Не успел шпион разработать дальнейший план действий, как... зазвонил телефон! Телефон в сельсовете – какая оплошность! Он, матерый разведчик, не приметил телефона и не перерезал провод. Грубейшая осечка! К счастью, Филдс находился ближе других к аппарату и первым снял трубку:
– Правление Новых Дышел слушает.
– Кто со мной говорит? – спросил твердый голос.
– С вами говорю я, – не менее твердо ответил шпион.
– Председатель?
– Вне всяких сомнений.
– Это инспектор Шельмягин из... рыбнадзора.
      Филдс предельно собрался: нарваться на инспектора рыбнадзора – большая удача.
– Мне записывать или запомнить?
– Лучше второе. Слушайте внимательно. В район Новых Дышел сегодня ночью заброшена крупная рыба.
– Да что вы говорите?! Куда же смотрит рыбнадзор?
– Не надо так радоваться и кричать в трубку. Нас никто не подслушивает?
– Не знаю, как вас, а меня – никто.
– Посмотрите под столом, за дверью и на крыше.
– Один момент... Полный порядок! На крыше аист, но он вне подозрений.
– Так вот. Если заметите что-нибудь необычное под столом или за дверью, набирайте 02. Спросите Феофана Грека.
– Я все понял. Теперь он пишет рыб.
– До скорого.
– Гуд ба... э-э, я хотел сказать: вот ведь как бывает!
– До встречи в рыбнадзоре.
      Инспектор повесил трубку.
– С кем это вы сейчас шутили? – поинтересовался Трудоднев-Кобылов. – К нам так редко звонят телефоны.
– А, жена... – отмахнулся Филдс. – Спрашивает, как я доехал и устроился.
      Шпион торопился. Надо было срочно закругляться.
– Однако мне пора, – как бы между прочим заметил он. – Я к вам загляну денька через два, посоветуюсь с начальством. Так, в целом, мне у вас даже понравилось, вот только коровник протекает.
– Не смеем задерживать, товарищ Трофимчиков. Счастливого пути! А коровник непременно залатаем, будьте уверены...
      Филдс вышел на проселочную дорогу. За ним шумной гурьбой бежали дети передовой доярки Ксеньи, лопоча что-то и ругаясь. Агент запустил руку в карман и вытащил конфетку, на сей раз не зная, съедабельная она или нет. Размахнувшись, бросил конфетку в овраг. Гурьба детей тут же исчезла в овраге. Шпион зашагал быстрее...
      Наступил вечер, за ним ночь. Зорко всматриваясь в темноту, Филдс устремился по направлению к селу с интригующим названием – Крысиное. Сначала брел полем, затем лесом. Достал потайной фонарь, посветил: направо – стволы, впереди – стволы. Все идет по порядку! Будучи на волоске от провала, он, тем не менее, вышел победителем из телефонной схватки с инспектором рыбнадзора. А этот Шельмягин, сразу видать, большой охотник до крупной рыбы. Ан нет! Рыба-то знай себе плывет и плывет да в ус не дует... Филдс съежился: на него в упор глядели два зеленых глаза. Вспомнились слова из памятки шпиона: «Если, очутившись ночью в лесу, увидишь два зеленых глаза, немедленно залезай на дерево, доставай отравленную колбасу и бросай ее вниз. Через две минуты спокойно спускайся с дерева». Филдс как обезьяна вскарабкался на высоченную березу (он с детства во Флориде обожал лазать на баобабы), достал отравленную колбасу, бросил вниз, засек время и стал ждать. Две минуты казались вечностью. Наконец он слез с березы и... три зеленых глаза не мигая смотрели на Джона Филдса! В памятке по этому поводу было сказано так: «Если, очутившись ночью в лесу, увидишь три зеленых глаза, немедленно залезай на дерево, доставай отравленную колбасу, но вниз ее не бросай, а скушай сам. Через две минуты можешь спокойно падать с дерева: ты больше не нужен ЦРУ!» Филдс нарушил инструкцию, направил луч фонаря на три глаза, и – о чудо! – глаза исчезли. «Тысяча чертей!» – выругался Филдс, однако, погасив фонарь, он снова увидел, но уже не три, а целых четыре зеленых глаза! Человек действия, Филдс выхватил часы-пистолет и надел глушитель. Раздался оглушительный выстрел (как оказалось, шпион второпях надел глушитель на циферблат), и... о диво! – глаза остались на месте. «Или я ничего не смыслю в своем деле, или колхозная самогонка сдвинула мне мозги набекрень», – приуныл Филдс. Он подошел ближе и... расхохотался: пред ним на листьях сидели светлячки! Страна, полная иллюзий, подумал он. Совсем как Диснейленд. Твердым шагом разведчик устремился вперед. Шел долго и упорно. Первый пункт задания гласил: взять пробу зубного налета у какой-либо свиньи села Крысиное. Этой операцией под кодовым названием «Зуб» ЦРУ придавало первостепенное значение. Филдс, он же Хихиклз, продирался сквозь колючий ельник с сознанием высокой ответственности за порученное дело. И вдруг, о наважденье, перед ним в который раз возникли два зеленых глаза! Филдс усмехнулся: «Теперь-то вы меня не проведете!». Не ждите, он не полезет на дерево марать костюм простого советского гражданина И. А. Коровкина. «Дудки!» – как говорил старый фермер дядюшка Боб. Однако глаза неотступно следовали за ним. Это стало раздражать агента. Он включил фонарь и... о ужас! – за ним по пятам крался матерый волк. Необходимо срочно лезть на дерево – иначе будет поздно! Но взбираться ночью на ель дело непростое, это вам не баобаб в солнечной Флориде. Филдс решил схитрить, притворясь мертвым. В памятке по этому поводу было сказано следующее: «Внезапно притворясь мертвым, ты наводишь окружающих на мысль о бренности человеческой жизни». Сильно сказано!
      Итак, леди и джентльмены, вам предлагают новый аттракцион – «Матерый Филдс против матерого волка»!
      Агент 6407 рухнул в траву и прикинулся умершим. Волк не стал тянуть время и, оторвав пуговицы, полез прямо в потайные карманы шпиона. Вытащил оттуда часы-пистолет, шприц, пачку порнографии, сверхчувствительный прибор, крапленое домино, микрофон, вмонтированный в авторучку с едкими чернилами, репродукцию картины «Не ждали», предназначенную в качестве шифра при явке для резидента, законсервированного в России с 1894 года, фальшивые паспорта и денежные купюры, колбу с притертой пробкой, где в агрессивной среде культивировались столь же агрессивные трихомонады, блок сигарет «Мальборо», жевательную резинку, после которой человек начинал жевать уже все подряд до самой смерти, микстуру от кашля для пожилых женщин и еще многое-многое такое, о чем волк до этого не имел никакого представления. Филдс стойко сносил мучительную, унизительную процедуру, сносил от простого советского волка. По окончании личного лесного досмотра на лицо агента налепились комары. Агент именовал их красными москитами. Терпеть дальше становилось невыносимо. Он проклинал комаров, советского волка, столь беззаботно потрошившего его карманы, темную ночь, густой разлапистый ельник и ох какую несладкую долю агента ЦРУ. Однако... однако в памяти всплыли его холостяцкая квартира на Бабл-стрит, недорогие интеллигентные девочки коктейль-бара Бружины Стружицкой, а главное, куча долларов в швейцарском банке, и – о-хо-хо! – оказывается, жизнь не так уж и мрачна!
      А время летело. К счастью, у серого внезапно открылся поразительный нюх. Сунув морду в самый потайной карман шпиона, волчище вытащил остатки отравленной колбасы, кои, чавкая от удовольствия, съел. Филдс чуть было не воскрес из мертвых, но вовремя сдержался. Терпеть оставалось не более двух минут. Он даже улыбнулся, когда к нему за шиворот, противно пища, залетел комар, жаждущий его, Филдсовой, крови. Вдруг волк заговорил мужскими голосами: «...примите самые строгие меры к поимке рыбы...»  – «Есть, товарищ инспектор!..» – «Наш агент по кличке Серый сидит у нее на хвосте между Новыми Дышлами и Крысиным, кстати, я лично познакомился с этой гарпией по телефону и понял, что голыми руками ее не взять...» – «Так точно, товарищ инспектор!..» – «Две минуты назад связь с Серым прервалась, не могу понять, в чем дело...». Но Джон Филдс уже отлично понял, что к чему: волк, он же Серый, сдох, передающее устройство, висевшее у Серого на загривке, по какой-то причине окислилось и стало работать как коротковолновый радиоприемник. Да, шпион явно недооценил инспектора рыбнадзора! Это должно было послужить Филдсу наукой.
      Вставала заря. Компас четко указывал направление, и Филдсу ничего не оставалось делать, как укорачивать расстояние между собой и селом Крысиное. Вскоре показались бескрайние просторы полей. Месяц скрылся за частоколом елей, взошло приветливое солнце. Здравствуй, новый светлый день!
      Внезапно Филдс услышал тарахтенье мотора низко летящего самолета. Все к чертям – его засекли! Надо срочно закапываться! Шпион достал портативную лопатку и принялся быстро-быстро долбить землю. Тарахтенье нарастало с каждой секундой. Отбросив лопатку, Филдс припал к траве. Вот сейчас, еще одно мгновенье – и его мускулистое тело изрешетит пулеметная очередь. Прощай холостяцкая квартира на Бабл-стрит, прощайте девочки коктейль-бара, прощайте куча долларов в швейцарском банке! Да простит меня Господь Бог!..
      Авиетка пронеслась прямо над Филдсом, обдав смелого разведчика чем-то средним между тиофосом и хлорофосом. Опасность миновала! Агент начал догадываться, что с высоты полета его приняли за насекомое – вредителя полей и огородов, одним словом, за долбоносика. Это сильно задело самолюбие Джона Филдса. Однако, немного поразмыслив, он рассудил, что стал лишь случайной жертвой колхозной профилактики.
      Итак, взору шпиона предстало во всей своей красе село Крысиное. Повсюду, не прикладая рук, трудился люд: одни поливали цветы на частных огородах, другие сажали картошку на клумбах, третьи пасли свою скотинку, четвертые торговались на сельском рынке, в общем, жизнь била через край. Филдс непринужденно вошел в село и столь же запросто остановил первого попавшегося человека: то была сморщенная годами старушенция, которая медленно плелась на рынок с корзиной, набитой громадными, если не сказать – гигантскими, яйцами.
– Бабуся, – обратился к ней Филдс, – где тут будет свинарник?
– На что он тебе сдался?
– Нужен, бабуся, позарез нужен. Я, понимаешь ли, опытом делиться приехал.
– Откель приехал-то?
– Из Хрюковска. Знатный я, бабуся, человек. Откровенно сказать, герой. Свиноселекционер Коровкин – слыхала? Могу и паспорт показать.
– Ты случайно не сродственник нашей Маланьи Коровкиной?
– Сродственник и есть, – сбрехнул Филдс, – только дальний, седьмая вода на киселе. Ваней меня зовут.
– Так слушай, Иван, – вдруг зашепелявила старуха, – к нам намедни шпиёна подбросили! Намедни подбросили, а уж гляжу – одной курицы нет. А у Василисы Додоновой коза скоропостижно откинула копыта, чтоб ему, антихристу, пусто было, чтобы он совсем пропал, чтоб он свой документ потерял! Эх, мать твою, пресвятую деву богородицу!
     Филдс насторожился. Выходит, здешний бдительный народ каким-то непонятным образом о шпионе проинформирован: куры просто так не пропадают. Необходимо утроить осторожность! Он сунул руку в карман и хладнокровно погладил пачку порнографии – это придало ему новые силы.
– Послушай, бабуся, – решил допытаться Филдс, – есть тут у вас настоящие свиньи?
– Эка, милок, – сокрушенно вздохнула бабка, – хоть отбавляй! Возьми вон председателя – свинья свиньей. Или бухгалтера – один черт...
– Постой, бабуся, подумай хорошенько! Мне нужна на-сто-я-щая хавронья.
      Старуха призадумалась.
– Настоящая... настоящая... Да вот хотя бы агроном. Уж кто настоящая свинья – так это он! По его, аспида, настоянию засеяли все брюквой да хреном. А ведь мне с энтой брюквы, милок, по ночам нетопырь с морфозой являться стал.
      Филдсу было над чем поломать голову. Если, размышлял он, агроном настоящая свинья, то, следовательно, у него необходимо срочно взять зубной налет.
– А где сейчас агроном-то? – беспечным тоном спросил он.
– Да где ж, как не заседает, стервец, с председателем. Никак не назаседаются, окаянные! Бывало, проходишь мимо правления – только и слышно, как воду пьют. Попьют воду – ругаться начинают. Наругаются – опять воду хлещут. Давеча энтот, как его, подходит ко мне и говорит... Постой, милый, дай доскажу!
      Но «милый», он же Хихиклз, уже не слышал. Стремительным шагом Филдс направлялся к правлению села Крысиное. Еще издали шпион уловил ругань с бульканьем воды. Это и есть правление, решил агент 6407.
      А в правлении тем временем шли горячие прения по докладу председателя «Как надобно словить рыбца».
– Сообча, сообча! – кричал счетовод.
– Поодиночке! – вопил разгоряченный конюх. – Я сам пойду на него!
– Да уж не с рогатиной ли, Степан? – ехидничал бухгалтер, являвшийся тестем счетовода.
– Нет, товарищи, нет и еще много раз нет! – оборвал всех председатель. – Так дело не пойдет! Его надо взять смекалкой. Ну-ка, Степа, принеси из погреба мешок с картошкой, я покажу, как это делается.
      Все склонились над столом. Председатель вынул из мешка здоровенную картофелину и положил ее на середину стола.
– Здесь засяду я с бригадирами.
– А я? – пробасил Степан.
– А ты... – председатель порылся в мешке, вынул самую маленькую, сморщенную картошину и бросил ее в дальний угол стола, – вон там!
– Э-э, так дело не пойдет!
– А что?
– А то, не пойдет, и все!
– Довыпендриваешься ты у меня, Степка! Сгною в курятнике!
– Интеллектой меня не стращай, председатель, не выйдет!
      Но тут неожиданно распахнулась дверь: на пороге стоял человек в белом халате с суровым, но справедливым выражением лица.
– Всем раскрыть рты! – голосом, не терпящим возражений, скомандовал он. – Городская передвижная зубопротезная инспекция!
     Заседающие подчинились – изумленно раскрыли рты. Человек в белом немедля приблизился к агроному, достал перочинный нож, пустую консервную банку из-под «Завтрака туриста», выбрал во рту агронома самый большой, чем-то напоминающий лошадиный, зуб и что есть силы принялся соскабливать в банку налет. Соскоблив налет у ставшего серьезным, полным сознания собственной значимости агронома, человек в белом халате быстро направился к двери.
– А у меня? – пробасил Степан.
      Но было поздно, передвижная зубопротезная инспекция передвигалась удивительно резво...
      Как понял догадливый читатель (а эта книга рассчитана именно на такого читателя), человек в белом был не кто иной, как Джон Филдс. Профессиональная ловкость, почти собачье чутье, умение ориентироваться в сложнейших ситуациях позволили ему осуществить на первый взгляд простой, однако, если разобраться, достаточно рискованный план: Филдс, прежде чем пойти в правление, заскочил в телятник, где в упорной, вязкой борьбе отвоевал халат у телятницы Дуси, и, лишь надев халат и удостоверившись, что Дуся с нетерпением ждет от него, молодого, полного сил, логического продолжения и достойного завершения начатого дела, Филдс улизнул и поспешил в правление. Остальное нам известно.
      Важное задание было выполнено. А впереди агента 6407 ждали не менее ответственные деяния: во-первых, необходимо наладить связь с секретной ставкой в городе М., во-вторых, подыскать морально неустойчивых граждан, а также стойких борцов за права человека и завербовать их в свою агентуру, в-третьих, взорвать завод трикотажных изделий с целью проверки нового взрывчатого вещества, в-четвертых, достать чертежи подводной лодки, оснащенной ракетами и, наконец, выкрасть восходящее светило науки профессора Тарантулова и переправить его в Штаты.
      Как видите, программа была обширной. И Джон Филдс не стал задерживаться в Крысином – он сел на пригородную электричку и под видом честного советского гражданина И. А. Коровкина очутился в городе М.

                                                                     *   *   *
      Город М. понравился Филдсу как человеку и, не в последнюю очередь, как шпиону. Как тонкому ценителю древнего зодчества и прирожденному эстету ему пришлись по вкусу церковные купола, хранящие тайну веков, кривые проулки, старушки, мирно сидящие под сенью дерев в уютных скверах, милая детвора и стаи голубей, разноликая гудящая толпа на перекрестках и площадях, деловая толкотня в магазинах, приветливые лица милиционеров; он удивился размаху новостроек, отметил впечатляющую красоту городской подземки... И все это, по иронии судьбы, вполне устраивало его в качестве агента иностранной державы.
      Ставка размещалась на третьем этаже обветшалого, сокрытого от посторонних глаз особняка. Филдс достал репродукцию картины «Не ждали» и четыре раза постучал. Дверь открыл пожилой человек с взглядом копчика-сапсана.
– Что вам угодно? – сухо спросил он, скосившись на репродукцию.
– У вас продается гваделупский будуар с туалетным мылом «Заря»?
– Туалетное мыло я сдал в приемный пункт вторсырья. Могу предложить смышленую макаку-резус.
– В таком случае я куплю полное собрание сочинений Миклухо-Маклая.
– Проходите, – тихо сказал пожилой человек со взглядом копчика-сапсана.
      Миновав темный коридор, заваленный старым хламом, они очутились в зашторенной комнате, со стен которой на Филдса презрительно смотрели гравюры декольтированных дам эпохи Возрождения. Извиваясь в предсмертных муках, покрытый вековым слоем пыли, почти в натуральную величину, на дребезжащем серванте громоздился Лаокоон, сжимавший проволочный каркас от некогда имевшего место змия. У окна стоял старый мольберт с измазюканной грязными красками палитрой.
– Осторожней, не поскользнитесь, – предупредил хозяин. – Мне приходится часто натирать паркет, дабы не привлекать соседей по лестничной клетке слишком подозрительной тишиной. Кстати, вот передатчик.
       С этими словами хозяин напрягся и задом высадил дверцу серванта. В нос Филдсу ударил резкий запах дезинсекталя: резидент оберегал передатчик даже от клопов.
– Экзотика, милейший! – воскликнул Филдс, скользнув взглядом по радиаторам центрального отопления, где предприимчивые пауки налепили ажурные тенета. – Бьюсь об заклад – в помойном ведре на кухне живет жаба! Ну-с, выкладывайте все по порядку.
– Да выкладывать-то что? – смутился хозяин. – Зовут меня Горбарец Анастасий Евлампиевич, конспиративная кличка Хмырь. Родом я из Нижнего Утюжка. Отец служил надомным фельдмаршалом у купчины Воропуева, мать, можно сказать, фрейлина-старорежимница. В свое время я учился в частных классах мосье Жорж Клод Ганс Мария де ля Трюфельяни, затем окончил курсы одаренных мальчиков при Троицко-Сергиевском духовно-приходском мореходном училище. Воевал. Был трижды ранен в голову, за что имею «Анну» и «Станислава» первой степени, а также инвалидность второй группы. Бесконечно предан идеям народнодумческого социал-монархического самоуправления. После прихода большевиков специализировался на травле кровососущих домашних насекомых, мышей и сверчков, работал столоначальником в конторе по сбыту леденцов. Сейчас живу на пенсию и скромные подачки соратников-вольнодумцев, который год стоящих одной ногой в могиле.
– Как вас завербовали?
– Очень, знаете ли, просто. Пришел как-то ко мне вальяжной наружности подвыпивший мужчина, без всяких обиняков схватил за горло и стал душить. Затем, почти придушив, извинился и заметил, что так поступит со всяким сбродом, который заартачится или откажется на него работать.
      Филдсу понравился этот скромный специалист по травле насекомых со взглядом копчика-сапсана: он производил впечатление человека несуетливого, терпеливого, привыкшего в целях конспирации натирать полы, о чем свидетельствовала некоторая скособоченность его тела. Что же касается чистоплотности Анастасия Евлампиевича, то, право, не стоит слишком строго судить трижды раненного в голову вольнодумца.
      ...Первый сеанс связи прошел на редкость успешно. В ЦРУ прилетела следующая шифрованная радиограмма: «Операция «Зуб» осуществлена в кратчайший срок. Материал пересылаю самолетом через Цюрих. Действую. 6407». Из ЦРУ прилетела шифрованная радиограмма: «Операция «Зуб» осуществлена вами в кратчайший срок. Поздравляем. Материалы пересылайте самолетом через Цюрих. Действуйте. Босс».
      Высшие интересы национальной безопасности США требовали, чтобы Джон Филдс выкладывался без остатка во имя всеобщего мира и прогресса. Там рассуждали так: если нам станет доподлинно известно, что в России есть нечто такое, что способно с ходу стереть в порошок всю западную демократию, то, пока мы выясняем, что же это, мир и народы будут спать спокойно. Здесь, конечно, как понимал Филдс, сидело свое рациональное зерно, из которого в момент вырастал непомерный законопроект, как только конгресс рассматривал очередной бюджет Пентагона.
      Вечером Филдс, он же Хихиклз, решил прогуляться по городу, приобрести новый костюм и, если подвернется случай, захомутать морально неустойчивых граждан. Послонявшись по Центральному универмагу, купил импортную «тройку» с искрой, серую шляпу, вконец освоился и начал присматриваться к публике. В отделе грампластинок к нему прилип лохматый долговязый парень.
– Есть последние диски группы «Ол старз».
– Ерунда, беби! – воскликнул Филдс. – Предлагаю пять «незапиленных» хит-парадов с «Ливерпульской четверкой» в придачу.
– Идет! Сколько берешь?
– Сколько кинешь.
– Два «куска», согласен?
– Только из уважения к твоим хипповым трузерам.
      Они договорились встретиться на квартире у Фрэнка. «Это моя кликуха», – пояснил парень.
– Я познакомлю тебя с Жекой, – доверительно сказал Фрэнк. Потом подумал и добавил: – Если не возражаешь, забежит первосортная девочка.
      Шпион понимал, что это всего-навсего мелкая плотва, однако знал, что лишь терпение, помноженное на умение и деленное на хотение, позволит ему добраться до кашалотов.
      На следующий день он зашел к Фрэнку. Кричал магнитофон. В квартире витал запах табака и винного перегара. Погруженные в полумрак, ловили вечный кейф Фрэнк, Жека и первосортная девочка.
– Что, детки, веселимся? – улыбнулся одетый с иголочки гость.
– Кто это?.. – томно проворковала первосортная девочка.
– Познакомься, это...
– ...свой в доску парень, – представился Филдс. – Хелло, крошка! Хау ду ю ду?
– О ес, андестенд!
     Филдс легко вошел в компанию Фрэнка. Как ни смешно, она чем-то напоминала ему фрагмент коктейль-бара Бружины Стружицкой, его вычурную имитацию. И эта девочка... Она сверлит гостя столь многообещающим и недвусмысленным взглядом! Она определенно воспламеняет в нем нечто такое, что принято называть сильным чувством. Так почему же, черт подери, это сильное чувство не трансформировать во всепожирающую страсть?! И Филдс решил взять от жизни те удовольствия, которые жизнь сама клала ему в руки. Незаметно для остальных он подсыпал в дешевую «бормотуху» снотворное средство фирмы «Систерс энд бразерс».
– Ну, а теперь я предлагаю, как в староиндейском ритуале, пустить бутылку по кругу!
– Да здравствует обычай древних: разделяй и властвуй! – завопил Фрэнк и выдул из горлышка сразу половину.
– Раздевай и лавствуй! – поддакнул Жека, привычным движением опустошив бутылку до дна.
– А про меня забыли?! – взвизгнула первосортная девочка.
      Филдс вплотную придвинулся к ней, обвив упругой рукой ее пластичную талию.
– Не волнуйся, моя ласточка, – вкрадчиво произнес он. – Тебе не придется ни в чем раскаиваться...
      В это время раздался мерный храп Фрэнка и Жеки.
– Ты будешь долго меня любить? – прошептала она.
– Ровно столько, сколько отпущено природой...
      Ай-ай-ай! Какой конфуз! Ласточке так далеко до недорогих интеллигентных девочек коктейль-бара...

      Прошла неделя. Надо отметить, что агент 6407 значительно преуспел в своих делах. Помимо компании Фрэнка, которая, включая очаровашку Мери (как нарек ее Филдс), была у него в кармане, шпион свел деловое знакомство со спекулянтом дядей Сашей, вошел в тесный контакт с ловкой продавщицей культтоваров Софочкой и, наконец, усиленно шантажировал пенсионера с темным прошлым Зосиму Петровича Боцманова. Пенсионер из последних сил сопротивлялся, но, как говорил Филдс Хмырю, старая шхуна дала течь.
– Итак, любезнейший, вы у нас в руках! – резюмировал шпион, лениво развалясь в качалке на даче пенсионера. – Да, да, не возражайте! Вам не уйти от ответа перед народом, который во гневе сделает из вас и вашей дачи свиную отбивную. Или, быть может, вы предпочитаете котлету по-флотски?
      Боцманов напряженно молчал.
– Мы знаем о вас все, – продолжал Филдс, – вы о нас – ничего. В Гражданскую вы были адъютантом генерала Краснова. А в Отечественную? Ну-ка вспомните, уважаемый Зосима Петрович. Запамятовали? Кто являлся штатным инспектором в зондерштабе по изобразительному искусству? Кто вывозил в Германию шедевры мировой живописи?
– Это преднамеренно сфабрикованная ложь! – парировал пенсионер с темным прошлым. – Много вы понимаете в шедеврах мировой живописи!
– Между прочим, Зосима Петрович, и я кое-что смыслю в этих вещах...
      Филдс аккуратно развернул закатанный в рулон холст с изображением Моны Лизы Джоконды кисти гениального Анастасия Евлампиевича Горбарца.
– Творенью нет цены, – торжественно произнес Филдс. – Оно принадлежит не вам и не мне, а всему человечеству.
      Зосима Петрович недоверчиво всматривался в холст, зрачки его постепенно наливались кровью, кончики пальцев начали дрожать.
– Сколько... вы хотите за картину? – выдавил пенсионер.
– Даже если вам посчастливится обчистить до последнего цента «Чейз Манхетн Бэнк», то и в этом случае вырученная сумма составит лишь ничтожную часть истинной стоимости шедевра.
– Сколько вы хотите за картину?! – настаивал пенсионер.
– О! Да вы никак мультимиллионер? Давайте поговорим серьезно. Я предлагаю вам руку и честное сотрудничество по известному принципу: вы – мне, я – вам. Только учтите: малейшее несоблюдение условий игры я буду рассматривать как предательство наших общих интересов.
– А каковы условия этой вашей игры? – не без сарказма спросил пенсионер.
– Вот таким, дружище, вы мне начинаете нравиться! Я, поверьте, высоко ценю деловой подход в людях. Работа, которую мы вам предлагаем, явится для вас продолжением той, начатой в зондерштабе, – сбор художественных ценностей, кои необходимо срочно спасать и переправлять на Запад...
      И Филдс углубился в подробности этого во всех отношениях перспективного и важного начинания. Предполагалась экспроприация полотен выдающихся живописцев и, насколько позволят силы, творений ваятелей (имелись в виду скульптуры и скульптурные группы весом не более 80 тонн), а также произведений художественной керамики и народного промысла – все это нелегальным путем следовало перекинуть на Запад, причем и организационно-техническая сторона дела также ложилась на пенсионерские плечи Зосимы Петровича.
– Можете не сомневаться, – заключил Филдс, – в том, что касается переброски скульптурных групп и монолитов, вы в нашем лице найдете полное сочувствие и самый горячий отклик.
– А что я стану с этого иметь помимо горячего отклика? – кисло поинтересовался пенсионер.
– Все что пожелаете! Женщины будут предоставлены вам в неограниченном количестве: брюнетки и блондинки, шатенки и цвета морской гальки, выбирай – не хочу! Вино заструится рекой, а в реке – вы и куча неотразимых женщин! Много золота не обещаю, но украсить фасад дачи, террасу и калитку уникальными безделушками из захоронений древних скифов вы сможете вполне. Нравятся бриллианты – в вашем распоряжении алмазные россыпи. Одним словом, получите все, что захотите... А, кстати, чего бы вы желали?
      Зосима Петрович глубоко вздохнул:
– Когда нет того, что любишь, нужно любить то, что есть...
– Простите?
– Отсутствует альтернатива. Я согласен.
– Отлично, Зосима Петрович! Не сомневался, что вы правильно меня поймете. Честно говоря, я знал, что вы не дурак, но то, что большой умник, – увидел только сейчас. А теперь подпишите, пожалуйста, вот эту бумажку, где ваше устное согласие облекается в письменную форму... Так, не торопитесь, хорошо... С этого момента можете смело считать себя моим закадычным другом.
– Весьма польщен, – сквозь зубы процедил Зосима Петрович.
       Внезапно большой умник сорвался с места и налетел на Филдса. Новоиспеченные закадычные друзья сцепились в мертвой хватке. Они катались по полу, сшибая шаткую мебель. Не выдержав механического воздействия, с треском рвалось полотно, принадлежащее всему человечеству. Летели осколки дачного сервиза, стонала качалка, а они все катались и катались. Зосима Петрович Боцманов ни в какую не желал мириться со своим темным прошлым. Точно угорь, увертывался он от леденящих душу ударов Филдса, превращавших в жалкие руины предметы дачного интерьера. Но вот шпион, улучив момент, выхватил часы-пистолет и приставил циферблат к виску пенсионера. «Тик-так-тик-так...» – звенело над ухом Боцманова.
– Ну, что скажешь теперь, нацистский оборотень?! – тяжело дыша, спросил Филдс. – Будешь моим закадычным другом? Да или нет? Отвечай!
– Б-буду... только убери свою пушку-будильник.
      Филдс положил в карман часы-пистолет и тут же почувствовал сильнейший удар в солнечное сплетение. Ах, вот ты как?! Ну, берегись же! Он артистично сполз на пол и притворился мертвым. Вожделенно пискнув, Зосима Петрович легко вскочил на ноги, словно его и не давил груз темного прошлого, отряхнулся, усмехнулся и в клочья порвал бумажку, где его устное согласие облекалось в письменную форму... Раздался глухой выстрел. Всплеснув руками, цепляясь за ветвистые оленьи рога, висящие на стене, Зосима Петрович отошел в лучший, полный вечной радости потусторонний мир...

                                                                   *   *   *
      Дела Джона Филдса двигались недурно, совсем недурно. Достаточно сказать, что за небольшой отрезок времени он подыскал себе таких компаньонов, о которых поначалу мог только мечтать. Это были: амнистированный рецидивист Коля Курчавый; обломок старой империи девяностолетняя графиня Тулупова, некогда фаворитка попа Гапона; молодой дворовый хулиган Петя; борец за гражданские права писатель-диссидент Генрих Иванович Швайковский (литературный псевдоним Швандя); вор-бандюга мелких масштабов Савелий Новиков; вор крупных масштабов директор продовольственного магазина Пал Палыч Презентович. Теперь-то Филдс мог по-настоящему раскрыть свой незаурядный талант заплечных дел мастера! И он не стал тянуть резину, а начал с того, что разработал во всех отношениях сокрушительную операцию «МЫ».
      Однако, прежде чем познакомить читателя с планом операции, следует остановиться на том, как Филдс явился Генриху Ивановичу Швайковскому в образе Адиса Абебовича Николадзе-Нидворадзе...
      О изнуряющие, опустошающие муки творчества! Когда Генриху Ивановичу пришло сухое официальное уведомление из Союза писателей-моралистов об его исключении и лишении членства в Союзе, Генриха Ивановича пожирали творческие муки. Он ждал, жаждал этого удара и принял его стойко, как подобает настоящему мужчине-писателю, с чувством снисходительного пренебрежения к непоследовательным, подверженным коллективному заблуждению коллегам по перу и бумаге. Он ощутил, как в чело вонзились колючки тернового венца страдальца и борца за права человека. В голове стали рождаться главы монументальной трилогии под названием «В борьбе за дело и права». Ему грезился семитомный труд, распродаваемый по бешеным ценам на черном рынке, слышался чей-то осипший голос: «Куплю Швайковского! Меняю Льва Толстого на Швайковского!». Он видел себя на запрещенном читательском митинге в роли оратора-трибуна у магазина «Букинист», где его славословила многотысячная толпа неоперившейся литературной молодежи. Затем они шагали в красочной шеренге интеллектуальных работников, смяв кавалерийские кордоны милиции...
      В дверь позвонили. Щелкнув замком, Генрих Иванович впустил незнакомого усатого, с огромной черной шевелюрой человека, который, по доселе неизвестному обычаю, сбросил с плеч бурдюк вина вместе с бараньей ляжкой и, присев на корточки перед хозяином, молча поцеловал полу его домашнего халата.
– Адис Абебович Николадзе-Нидворадзе, – представился незнакомец. – Певец горных стремнин и ущелий древнего Кавказа.
– Да встаньте же, голубчик! – растрогался Генрих Иванович.
– Я не встану до тех пор, – с восточным акцентом молвил вошедший, – покуда не дозволишь облобызать священные твои стопы.
– Голубчик, это же негигиенично, – совсем смутился Генрих Иванович.
      Но южанин был неумолим:
– Я должен сделать это по поручению творческих работников Кавказа и Средней Азии.
      Ступни Генриха Ивановича защекотали усы певца горных стремнин. Нервно хихикнув, прозаик предложил гостю пройти в комнату.
– Как горные орлы, писатели Кавказа и Средней Азии зорко следят за вашим творчеством, наш дорогой Генрих, – подчеркнул усатый. – Трудно найти такой аул, невозможно отыскать такую саклю, где бы ни упивались, словно живительной влагой арыка, вашей неиссякаемый мудростью. «Откуда она у него?» – задают себе писатели Кавказа и Средней Азии вопрос. И сами же себе отвечают: великий человек без мудрости – что ишак без поклажи. «Когда я слышу имя Генриха Швайковского, – говорит детский поэт мулла Захер ибн Захер, – я плачу».
      Жадно вгрызаясь в сочную ляжку и запивая душистое мясо игристым бурдючным вином, Генрих Иванович старался не пропустить ни одного слова посланца восточных литераторов. Он начинал ловить себя на мысли, что в лице этого экспрессивного, импульсивного человека неожиданно обрел верного соратника и почитателя своих гражданских и литературных изысканий.
– Я позволю себе продолжать без акцента, – заявил Николадзе-Нидворадзе, отлепив усы и срывая с головы мощную шевелюру. – Вы даже не можете представить, как нужны современной литературе! Герои ваших замечательных произведений уже давным-давно, стряхнув с себя книжную пыльцу, живут и мучаются среди нас, борются и страдают. Где, в каких талмудах вы найдете столько сермяжной правды, столько остроты вперемешку с глубиной?! Какой еще писатель во все времена так прямо и открыто отдался истине во имя гуманизма? Если, конечно, отмести величайших классиков мировой литературы, то имя этому непревзойденному художнику слова – Генрих Иванович Швайковский!
      Еще никогда и ни с кем Швайковский столько не целовался, не миловался и не обнимался (даже с собственной женой!). И, если быть совершенно точным, никогда и ни с кем столько не пил. Вконец захмелев, стуча в грудь бараньей ляжкой, он поведал Адису Абебовичу о своем житье-бытье.
– В свое время, Абебыч, я имел несчастье быть женатым на ограниченной, бездарной бабе, называвшей себя литературным критиком. Нимфузия Зуевна Забубенная-Конобобель – тебе должно быть знакомо это имя. Как всякая начитанная особь, к тому же стерва, она пользовалась грандиозным успехом у маститых литераторов; минуя секретарш, пяткой открывала двери главных редакторов всех крупных издательств, не пропуская ни одного творческого сабантуя, и считала, что она меня «сделала», чем, кстати, ужасно гордилась. Я привык к лестным отзывам в печати о своем творчестве, как привыкаешь к марочному вину и ресторанной пище. Моему роману «Дочь альбиноса» прочили всеобщее признание, но прогнозы критиков оказались безосновательны... Затем наступил спад. У нашего брата-писателя такое случается на каждом шагу. Я был безразличен ко всему, мне все опротивело, один вид пишущей машинки приводил меня в состояние прострации или бешенства. И тогда-то я случайно узнал, что Нимфузия изменяет мне с малоизвестным беллетристом Глебом Фроловым, которого она «нашла» и «открыла» с тем, чтобы, представь себе, как и меня, «сделать»! Был шумный развод, скандал, потом пошли нелепые инсинуации, но... в один прекрасный день я плюнул на все это мельтешение и махнул в Тиберду. И вот, заполучив спокойствие, я потерял популярность. Стал плодить писанину, но меня не печатали, стал выступать, но меня не слушали. Тогда я стал бороться, но надо мной только смеялись, говорили: ты, мол, Швайковский, наивный болвашка, нечего было лезть в бутылку из-за какой-то семейной склоки, выносить сор из избы и устраивать показательные демонстрации своего никому не нужного мужского самолюбия – все мы небезгрешны, а Нимфузия как экспансивная женщина восприимчива ко всему новому. Ты слышишь, Адис, ко всему новому! Быть может, я и был плохим писателем, но, поверь, всегда оставался хорошим мужем!
      Генрих Иванович уронил голову на плечо Адиса Абебовича и муторно засопел...
– Швандя, друг! Если хочешь знать мое мнение, ты поступил совершенно правильно, порвав с этой забубенной особью! Честное слово, она тебе только мешала. А вся ее литературная челядь не стоит и кончика твоего мизинца! Сбросив семейные оковы, ты как истинный художник и гражданин увидел свое призвание в борьбе за справедливость, а это, скажу откровенно, не идет ни в какое сравнение с твоими прошлыми личными дрязгами... Давай еще раз выпьем за нашу дружбу, ты отоспишься, и у меня к тебе будет одно величайшее дельце. Идет? Ну, борец, твое здоровье!
      ...Хмурым утром Генрих Иванович, явно смутившись, попросил гостя одолжить ему рублей этак десять-пятнадцать, если, конечно, можно.
– Видишь ли, Абебыч, теперь мне приходится туговато... вот я и...
      Николадзе-Нидворадзе протянул писателю бумажник и, садясь побриться, бросил через плечо:
– Когда прославишься вторично – вернешь.
– Да тут около двух тысяч! – сосчитав деньги, ахнул Швайковский.
– Мужская дружба, Генрих, не измеряется деньгами. А теперь поговорим о деле. Мы, кавказцы, народ хоть и горячий, но верный до гробовой доски: раз я помог другу, значит, и друг мне поможет. Ну а в противном случае, сам понимаешь, тело одного из друзей будет найдено в снегах седого Казбека. Итак, ты должен написать книгу. Эта книга, по моему замыслу, станет на Западе бестселлером, ее будут рвать из рук в Штатах и Японии, во Франции и Дании, одним словом, везде, где существует свобода и демократия. В ней ты правдиво расскажешь о притеснениях и гонениях, мастерски вскроешь пласты, критически проанализируешь ситуацию, создашь яркие образы борцов за права человека, а также выпуклые портреты тех, кто грубо попирает инакомыслие.
– Но я их толком и не знаю...
– Узнаешь в процессе работы и борьбы. Не хочу, чтобы у тебя создалось превратное впечатление, будто я давлю на тебя как на творческого индивидуума. Напротив! Пиши раскованно, сочно, без оглядки, не стесняйся в выборе крепких выражений, круши направо и налево, смело обливай грязью. И не сомневайся в одном: твой честный труд возместится сторицей, ты станешь миллионером с мировым именем, а там, глядишь, переберешься на Запад, где и заживешь в свое удовольствие. Вот тогда-то мы с тобою встретимся вновь, и ты, если пожелаешь, вернешь своему старому другу этот небольшой должок, только уже в иностранной волюте! По рукам?
      И Филдс сжал липкую длань оторопевшего Генриха Ивановича.

      Но вернемся к операции "МЫ". Вот ее план: 1. Развернуть обширную спекуляцию товарами широкого потребления, подрывая тем самым конкурентоспособность и экономический авторитет торговых точек города М. Ответственный – дядя Саша, первый помощник – Софочка, наблюдатель – графиня Тулупова. 2. Наводить страх и ужас на юное население города М. Ответственный – хулиган Петя, первый помощник – Савелий Новиков, наблюдатель – Коля Курчавый. 3. Нагнетать страх и ужас среди взрослого населения города М. Ответственный – Коля Курчавый, первый помощник – Савелий Новиков, наблюдатель – хулиган Петя. 4. Наводнить книжный черный рынок брошюрами «самиздата», вкривь и вкось разносящими любые внешне– и внутриполитические мероприятия. Ответственный – Шваковский, первый помощник – Пал Палыч Презентович, наблюдатель – графиня Тулупова. 5. Морально и физически раскрепощать население в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет в духе сексуально несдержанных героев западной поп-культуры. Ответственная – очаровашка Мери, два первых помощника – Фрэнк и Жека, наблюдатель – графиня Тулупова.
      Таков был план, к осуществлению которого все приступили с небывалым рвением. С опережением графика шла группа дяди Саши. Ненамного отставали хулиган Петя и очаровашка Мери. Кипела работа на «трепачовой фабрике» Генриха Ивановича Швайковского. Коля Курчавый старался изо всех сил, его фас и профиль знал весь личный состав милиции города М. Только у Пал Палыча Презентовича дела шли из рук вон плохо: к нему в магазин нагрянул фининспектор, которого еле-еле удалось одурманить коньяком, сбить с толку поддельной документацией и, в конечном счете, нейтрализовать богатым презентом.
     В целом, Джон Филдс, он же Хихиклз, был доволен. Под видом честного советского гражданина И. А. Коровкина он ежедневно появлялся в оперативных районах, хвалил, журил, подбадривал, в общем проявлял неусыпное внимание к точному выполнению всех пунктов плана.
– А ну-ка, папаша, разверните вашу эквадорскую дубленку. Вот это я понимаю ве-е-ещь! – восторгался шпион у «Женской одежды» и шепотом вопрошал: – Как дела с подрывом экономического авторитета?
– Полный порядок, шеф, – отвечал дядя Саша. – Магазин пустует, дамочки летят на импортную шмотку как мухи на мед. Дефицит – он и в Месопотамии дефицит!..
– Ну, что напекла нам авторская кухня? – спрашивал Филдс Швайковского о его романе «В борьбе за дело и права». – Мне интересно, как ты ухватил саму суть проблемы, как раздраконил тему оболванивания передовых масс.
– Вот, пожалуйста, послушай: «…Приостановившись, Марфа взглянула на Ефима и поняла, что их оболванили. Скорее уехать! Уехать в такую страну, где они отыщут свое лицо, автомойку и виллу. И такой страной, по ее твердому убеждению, были Соединенные Штаты. С ее уст слетело непроизвольное: "Хочу к небоскребам!" И она зашлась звонким смехом, как курский соловушка...».
– Великолепно! – кричал Филдс. – Очень жизненно и правдиво! А как художественно, достоверно! И этот «курский соловушка»... Нет, Генрих, ты, видно, еще не знаешь, сколько сокрыто в тебе силы и величия!
      Затем он брал такси и ехал на хату к очаровашке Мери.
– Как успехи, крошка? Твои перенсы не потревожат нас в этом уютном гнездышке? – весело осведомлялся он, увлекая ее в постель. – Говорят, маркиза Помпадур перед тобой просто бледнеет. Смотри, я ревнивый! Вечером жду у «Армении».
      Пал Палычу Презентовичу он говорил:
– Быстрее, быстрее, быстрее, дражайший! Торопитесь, нам некогда больше ждать. Нужно материально стимулировать производительность труда всей многочисленной агентуры. Кто, как не вы, несравненный денежный туз, обязан смазывать колесики и пружины операции? У одного лишь хулигана Пети во дворах нашего необъятного города более трех с половиной тысяч юных подражателей. А это немалая цифра!
– Я приложу все усилия! – заверял Презентович. – Вот только обведу вокруг пальца народный контроль – и порядок!
– Как поживает фирма «Петр и орава»? – дружески хлопал он по щеке хулигана Петю. – Что греха таить, нравится мне ваша акселератщина!
– Норма-а-ально... – баском, срывающимся на фальцет, гундосил Петя, одной рукой ковыряя в носу, другой – обчищая Филдсовы карманы.
      Колю Курчавого Филдс по-отечески наставлял:
– Поменьше мокрых дел, Коленька. Не надо попусту компрометировать свое честное имя. Больше уличных запугиваний, пьяных драк и ограблений.
– Людей порядочных нету, кругом одна шваль.
– Браво! Коля Курчавый открывает Америку! Я, между прочим, тоже работаю не с ангелами, друг мой Колька. Один лишь вольнодумец со взглядом копчика-сапсана отнимает у меня полжизни!
      Глухой графине Тулуповой Филдс кричал в самое ухо:
– На вас я возлагаю большие надежды, графиня!
– Что вы сказали?
– Большие надежды, черт побери!
      И операция «МЫ» разворачивалась полным ходом. В ЦРУ летели шифровки, из ЦРУ летели шифровки...
      Единственное, что в какой-то мере омрачало боевое настроение шпиона, – это секретная квартира и Анастасий Евлампиевич, он же Хмырь. Во-первых, его стали настораживать частые внезапные, ничем не мотивированные налеты жэковских слесарей, которые подолгу непонятно чем занимались в их заросшем мхами и лишайником туалете. Во-вторых, стратегически грамотные полчища клопов. Чем только не пытался воздействовать на этих паразитов Филдс, вплоть до снотворного фирмы «Систерс энд бразерс», – ничего не пронимало! Правда, после снотворного клопы впадали в некоторое оцепенение, но только днем.
      И, наконец, Хмырь. Лишившись из-за жэковских слесарей возможности отправлять свои естественные физиологические функции в удобное для себя время, Хмырь после долгих мытарств по хозяйственным и комиссионным магазинам приобрел так называемую ночную вазу работы мастеров китайской династии Цинь, где филигранная фарфоровая ручка была инкрустирована перламутром, а собственно ваза украшена уникальными барельефными изображениями на темы сюжетов древнекитайского фольклора. Целыми днями Хмырь, застыв, словно китайское божество, торжественно восседал посреди квартиры на ночной вазе, рисуя в воображении захватывающие дух картины китайских церемоний в императорском дворце, не решаясь признаться себе и Филдсу в том, что у него появилось твердое ощущение личной принадлежности к императорской династии. Филдс, минуя Хмыря в такие моменты, удостаивался лишь легкого кивка надменного мандарина. Душимый злобой и вонью, он только открывал форточку в своей комнате, как тут же доносился повелительный голос Хмыря из соседнего помещения: «Закройте форточку!». На встречный вопрос: а в чем, собственно, дело? – Филдс слышал знакомое: «Сдувает с вазы!».
– Не кажется ли вам, – пытал Хмырь Филдса, – что мою конспиративную кличку Хмырь следует сменить на более звучную – Цинь?
– Я полагаю, – раздраженно отвечал Филдс, – что, проконсультировавшись с психоневрологом, мне придется удовлетворить вашу просьбу, если, разумеется, вы не найдете в себе сил отречься от императорского престола. Я, конечно, понимаю: ночная вульгарная посудина затмила здесь все остальное, но это еще не означает, что я и дальше позволю вам корчить из себя восьмое чудо света!
– На колени, жалкий сатрап!! В шанхайскую каталажку!
      Филдс так и не свыкся с хмыревскими всплесками великоханьского шовинизма, которые он относил к хромосомной несостоятельности сына надомного фельдмаршала и фрейлины-старорежимницы.
      Полное отсутствие интеллекта, духовной красоты и личной гигиены у Анастасия Евлампиевича раздражали агента 6407. Хмырь не понимал и не ценил тонкого юмора Филдса, а также не развивался культурно: единственной его любимой книгой была «Из пушки на Луну» (он мечтал поскорее избавиться от земных хлопот). В кино он не ходил («Обман зрения!»). Женщин не воспринимал («Создал боженька три чуда: черта, бабу и верблюда»). Правда, обожал наблюдать за пернатыми («Интересно птичка серит: вся нагнется и дрожит»). Современную поп-музыку игнорировал («От нее мухи дохнут»). Закладывал за воротник («Вредно, но не могу сдержаться!»). Ноги никогда не мыл («А мне вот нравится, и все тут!»). Был на редкость упрямым («Я принципиальный человек») – и т.д. и т.п.
      «Мы с Хмырем – антагонисты, – твердил себе в свободное от работы время Филдс. – Этот прокитайский недоумок и замшелый куркуль неисправим, нам придется расстаться». Но одно дело – убрать нерадивого гражданина Боцманова, другое – лишить разведку резидента с секретной ставкой.
      Филдс запросил ЦРУ: как быть? Ответ гласил: исправить ублюдка методом душевного проникновения.
      Если помнит внимательный читатель, наше повествование начиналось словами: Джон Филдс, он же... и т.д., он же Эльза Мичигановна Горбарец. Тут нет ничего удивительного – такова многоликая профессия агента ЦРУ. Так вот, однажды...
      Анастасий Евлампиевич восседал на антикварной ночной вазе, упиваясь драматическими коллизиями бессмертной жюль-верновской «Из пушки на Луну». Пушка успела выстрелить, когда раздался протяжный звонок в дверь.
– Уж эти мне жэковские слесаря! – ворчал Хмырь, отодвигая тугие входные задвижки. – Почто им так приглянулся наш мшистый сортир?
      Хмырь приоткрыл дверь и... растерялся: перед ним стояла незнакомая женщина.
– Что вам угодно? – нерешительно произнес он.
– Мне угодно видеть вас.
– Меня?
– Именно вас. Но, может быть, вы будете так любезны и пригласите даму войти?
– О да, прошу!
      Они очутились в полутемном коридоре, заваленном старым хламом.
– Осторожней, не поскользнитесь, – предупредил вольнодумец. – Мне часто приходится натирать паркет с целью придания жилищу надлежащего вида...
      Но Хмырь опоздал: дама поскользнулась и, растянувшись на полу, бездыханно замерла.
– Эй!.. Как вас... очнитесь! – тормошил ее Хмырь. – Будет вам валяться посреди коридора! Нашла место, где соблазнять кавалера «Анны»! Слышите, вставайте или я позову городового, то есть милицию!
      «За какие-такие грехи свалилась ты на мою голову?!» – растерянно думал Хмырь, волоча даму из коридора в комнату. Взвалив неподвижное тело на диван, Анастасий Евлампиевич, тяжело отдуваясь, машинально уселся на ночную вазу и стал думать дальше.
      Облегчившись и обретя уверенность, он встал, взял сумочку, оброненную незнакомкой, и вытряхнул на стол содержимое: губную помаду, пудру, тени для век, бумажные клочки, таблетки бромкамфары, ключи, паспорт и конверт с надписью: «Анастасию Евлампиевичу от мамы». В паспорте значилось: Горбарец Эльза Мичигановна, 1938 года рождения, нацменка, место рождения – Верхний Утюжок, место проживания – Жмеринка, не замужем, в графе «Дети» стояло: Горбарец Анастасий Евлампиевич. Тысяча чертей! Быстро вскрыв конверт, Хмырь прочитал: «Ненаглядный сынуля! Прости свою легкомысленную мать! Бросив тебя посреди проселочной дороги в возрасте трех месяцев, я сбежала от твоего отца, бабника и пропойцы, к зам. председателя жмеринского производственного объединения «Кафельная плитка», товарищу Горбарцу. Он оказался негодяем, обманув меня в лучших чувствах. Вернувшись на проселочную дорогу, я тебя там не нашла. Очевидцы рассказали, что ты был подобран хорошими людьми и увезен в неизвестном направлении. Я была безутешна! Но вот, в конце долгих скитаний, потеряв всякую надежду, я совершенно случайно обнаружила тебя на улице, подпирающего водосточную трубу, навела справки и отыскала адрес. Думаю, что при виде тебя упаду в глубокий обморок. Поэтому я заранее написала это письмо с тем, чтобы, когда я буду в обмороке, ты смог его не торопясь прочесть, простить свою легкомысленную мать и расцеловать меня, лежащую перед тобою». Отложив письмо, Хмырь замер, не в силах произнести ни звука...
– Что ж ты, подлец, не целуешь свою мамашу?! – раздался голос с дивана. – Я, между прочим, уже очнулась!
– Постойте... постойте... – туго соображал Хмырь. – Значит, вы... моя мать?
– А чья же? – обиженно отозвалась дама.
– Но ведь я гожусь вам... в деды! В пращуры!
– Выдумал тоже – в ящеры! Ах ты чумазый мордоворотик, постреленок эдакий! Конечно, ты вытянулся, возмужал, но черты лица остались те же, ты такой же лысый и беззубый, каким я кинула тебя на проселочной дороге.
– Какого ляда вы надо мной издеваетесь?! – не своим голосом заорал Хмырь.
– Ну, ну, малютка, прекрати паясничать, – спокойно сказала дама. – Таким ты напоминаешь мне своего придурковатого отца – бузотера и волокиту. Сходил по-большому – и не капризничай, расскажи лучше маме, как ты учился, много ли колов имел в кондуите, но не серчай, если я в воспитательных целях отдеру тебя по попке... Да вытри ты, пожалуйста, соплюшки: такому большому гимназистушке плакать не резон!
      Анастасий Евлампиевич, он же Хмырь, ревел, ревел горючими слезами. Тем временем мамаша нацепила очки и стала внимательно разглядывать заблудшее чадо. В комнате повисло тягостное молчание, прерываемое всхлипами Анастасия Евлампиевича.
– Нет, это не он!! – заломив руки, вскричала дама. – Какой ужас! Это не мой сын!
      Хмырь, не отдавая отчета своим поступкам, принялся взбивать подушку, окутавшись шлейфом пуха.
– Это какое-то чудо в перьях! – сокрушалась дама. – И рыльце в пуху!
– Послушайте! – вдруг быстро заговорил Хмырь. – Давайте вместе искать вашего сына, увезите меня отсюда в Жмеринку, куда хотите, только поскорее увезите, прошу вас! Мне обрыдла эта шпионская жизнь! Куда угодно, только увезите... А-а-а!!
      В безудержном порыве Хмырь схватил ночную вазу и со всего размаха бросил в Лаокоона. В звоне фарфора и гипса утонул изумленный крик Эльзы Мичигановны Горбарец. Туча пыли, поднятая Лаокооном, на время скрыла от Хмыря образ безутешной матушки. Но вот пыль улеглась и... Анастасий Евлампиевич не верил своим глазам: перед ним стоял ДЖОН ФИЛДС!!!
– Хватит, с меня довольно... – ворчал шпион, стягивая с ноги капроновый чулок. – Если до сегодняшнего дня я еще сомневался в том, кто ты – дурак или пройдоха, – то нынче мои сомнения окончательно рассеялись. В тебе одно дополняет другое!
      Хмырь, словно землеройка, энергичными телодвижениями зарывался в гипсовую пыль.
– Нет, каков прощелыга! – продолжал Филдс. – Увезите его в Жмеринку! Ему, видите ли, осточертела наша полная романтики и тревог отважная жизнь! А в перуанский заповедник к нестандартно мыслящим страусам вы не хотите?.. Я-то, глупец, верил в него, платил деньги, чтобы этот ханжа покупал себе антикварные ночные горшки. И потом, с кем я сотрудничал? С женоненавистником, который ни разу не удосужился вымыть перед сном свои ноги. Свои, не чужие! Уж больно ты грязен, как я погляжу! Сейчас же радирую в Центр, тем самым ставя точки над «i» в наших отношениях. Не хочешь честно трудиться – выметайся к чертовой матери!
– Я буду, буду! – взмолился Хмырь.
– Что «буду»?
– Мыть ноги... с мылом.
– Гм, а еще что ты «будешь»?
– Чистить зубы... щеткой.
– Щеткой? Это уже совсем иное мировоззрение.
– Просто я... ленив по натуре.
– А лень, как известно, охранительный режим? Хорошо! Даю испытательный срок ровно неделю.
      И Анастасий Евлампиевич оправдал высочайшее доверие Джона Филдса. На ночь он, как сумасшедший, докрасна натирал стиральным мылом свои подагрические ноги, мало того – он ежедневно ходил в кино, сжег «Из пушки на Луну», светлой любовью полюбил женщин, млел от поп-музыки, перестал быть упрямцем, без удержу хохотал от тонкого юмора Филдса и целиком и полностью отдался их «полной романтики и тревог отважной жизни».
      В ЦРУ прилетела радиограмма: «Ублюдок исправлен методом душевного проникновения. 6407». Ответ гласил: «Я в отпаде от результативности вашей работы. Босс».
– А где этот перуанский заповедник с нестандартно мыслящими страусами? – вскоре осторожно поинтересовался Хмырь, дохнув легким перегаром.


                                                                      *   *   *
      Прямо над головой инспектора рыбнадзора Шельмягина висел плакат: «Миногой можешь ты не быть, но осьминогом быть обязан». Перед инспектором лежали вещественные доказательства: чешуйки кожного эпителия гражданина Боцманова, его почти китовый ус, рога оленя, а также хитиновый покров неизвестного мужчины.
– Из отряда хордовых, – заключил Шельмягин про Боцманова. – Живородящих.
      Младший инспектор рыбнадзора Воробьев продолжил его мысль:
– Под личиной инфузории с туфелькой скрывалась щука, затаившаяся в тихом омуте пригородной дачи...
– ...куда и заявилась оборотистая рыба-пила, дабы препарировать инфузорию-Боцманова в плане его темного прошлого.
– А как же ветвистые рога? – неуверенно спросил Воробьев.
– Вне всяких сомнений, наш подстреленный повеса, помимо всего прочего, был рогоносцем. В пользу этой версии свидетельствует, как ты сам говоришь, туфелька на даче старой инфузории.
      Тщательно изучив хитиновый покров неизвестного мужчины под увеличительным стеклом, Шельмягин составил себе полный портрет автора злодейского убийства.
– Это заморская, коварная, беспринципная рыбина с прямым носом и твердым характером. Охотится на подслеповатых обитателей луж и сточных канав, клюющих на сомнительную наживку с душком. Представляет потенциальную опасность для трудолюбивых карасей, застенчивых и безвольных бычков, а также падкой до заокеанской мормышки молоди. Ну... коварен и опасен – это я уже сказал. Да! Любит выпить газированную воду. Отсюда вытекает задача...
      У всех водоавтоматов и других питейных источников города М. были искусно расставлены сети. И результаты превзошли самые смелые ожидания: в сетях затрепыхались центнеры всякой всячины с прямым носом и твердым характером. Планктон, жуков-плавунцов и мелюзгу тут же отделили от основной массы – и завертелось, и закрутилось: тритон за тритоном, рыбеха за рыбехой, нос за носом, характер за характером... «Дары данайских волхвов», – заметил Шельмягин при виде улова.
      Сортировку проводил подающий большие надежды младший инспектор рыбнадзора Воробьев.
– Значит, так и будем прикидываться зеркальным карпом, мутить воду, зарываться в донный ил? – постукивая пальцами по чучелу зубастой акулы, спрашивал он мужчину с прямым носом. – Или же чистосердечно всплывем на поверхность, расправим жабры, вдохнем воздух и начнем откровенный разговор?
– Вы меня с кем-то путаете, – отвечал мужчина. – Честное слово, ни какой я вовсе не карп!
      Дошла очередь и до Филдса, который, возымев желание выпить газированной водички в конце жаркого, перенасыщенного хлопотами дня, не заметил, как очутился в сетях.
– Итак, гражданин Коровкин, доколе будем брыкаться, извиваться, отсиживаться в водорослях, пускать пузыри? Нереститься соизвольте в другом месте, а у нас потрудитесь заглотнуть живца и отвечать на вопросы.
      Воробьев забарабанил пальцами по чучелу морского хищника, кивнув на гарпун и капустный тесак в углу кабинета: здесь, мол, и не таких кальмаров свежевали, как ты.
– Не понимаю, – безразличным тоном произнес Филдс, – к чему весь этот камуфляж: гарпун, сети, ваши тритонистые вопросы? Никогда не считал себя рыбой, а тем более безмозглой каракатицей. Это не мой профиль. Я – человек, а не империалистическая акула. Я буду жаловаться!
– Что ж, давайте в открытую... – сказал Воробьев, пряча в шкаф чучело акулы, гарпун и тесак. – Итак, будем запираться или признаваться?
      «М-да, напрасно я так грубо сорвал маску с рыбнадзора! – пожалел агент 6407. – Оставался бы себе каракатицей да пускал пузыри. Теперь уж поздно».
– Признаваться так признаваться!
– Совершенно правильно, – оживился Воробьев, – чистосердечное признание намного облегчит вашу участь. Расскажите все с самого начала.
– Когда мне стукнуло восемнадцать лет и я смог принять участие в выборах, – начал подследственный, – отец, помню, усадил меня перед собой и сказал: «Трудно тебе придется, Ванек, с твоим прямым носом, но еще труднее – с твоим твердым характером». Тогда я не придал значения словам отца. Шли выборы, жизнь текла своим чередом, но с каждым годом мне становилось все труднее и труднее. Я ломал голову: почему так происходит? Я выбрал женщину, но она отвергла мои домогательства: ей больше нравился боксер с искривленной носовой перегородкой. Я выбрал работу, но был прямолинеен с начальством и в результате скатился вниз по служебной лестнице. И только тогда, когда я получил по носу за свой твердый характер от своего единственного друга, я понял, как прав был отец...
– Хоть и занятно, – прервал Воробьев, – но нас больше интересуют мотивы убийства гражданина Боцманова.
– Постараюсь ответить и на этот насущный вопрос. Видите ли, как вам известно, гражданин Боцманов приказал долго жить, однако, если рассудить трезво, упомянутый гражданин, как видно, в общем и целом, представляя себе все это дело, а также по ряду неустановленных причин, в силу их взаимозависимости, где-то в чем-то, говоря совершенно откровенно, с той лишь разницей, что в данном случае, приняв во внимание вышеизложенное, я совершенно официально должен заявить о своей полнейшей непричастности к этому темному делу.
      Воробьев, казалось, был несколько озадачен:
– Понимать ли мне вас так, что вы признаетесь в убийстве?
– Если я похож на бесформенную Горгону Медузу, тогда понимайте.
      В кабинет вошел Шельмягин:
– Продолжайте, товарищ Воробьев.
– Вот вы говорите, что похожи на бесформенную медузу с гонором. Тогда почему же вы убили гражданина Боцманова?
     «Э-э, – подумал Филдс, он же Хихиклз, – дело принимает дурной оборот. Ежели, паче чаяния, Шельмягин узнает мой телефонный тембр – это приведет к глупейшему провалу!».
– Хи-хи-хи! Хо-хо-хо! Ха-ха-ха!! – не своим голосом закатился смехом Коровкин.
      Шельмягин с Воробьевым переглянулись.
– Крыша поехала? Отправим его на обследование в стационар. Без ясной картины состояния здоровья товарища Коровкина мы не имеем права задавать ему наводящие вопросы.
      Вызвали «скорую». Занемогшего подхватили два дюжих санитара и бросили на носилки.
– Алкоголик?
– П-почти... – отозвался с носилок тот.
      Когда завывание сирены стихло, Воробьев задумчиво сказал:
– Похоже, типчик догадался, что мы не рыбнадзор... У нас в руках пока единственная ниточка.
– Что ты имеешь в виду?
– Нить китового уса гражданина Боцманова, за которую мы и потянем.
– Как бы не оборвалась, – усомнился Шельмягин.
– Не оборвется. Мужик был крепкий, отчаянный...

      Джона Филдса поместили в хирургическое отделение городской клинической больницы. Строгая стерильная медсестра больно уколола шпиона в ягодицу, после чего тот ощутил неодолимое желание уснуть.
      Проснувшись, Филдс осмотрелся. Рядом на койках лежали ушедшие в свои болячки перебинтованные и загипсованные люди.
– Что, сокол, глухо торчишь? – спросил сосед с койки.
      Коля Курчавый! Вот это дела! У Коли была туго перебинтована грудь.
– Послушай, а ты-то как очутился в приюте хворых? – удивился шпион.
      Коля, подмигнув Филдсу подбитым глазом, тихо поведал шефу о случившемся. За ним гнались дружинники, положение становилось безвыходным. Скрываясь от погони, Коля ворвался в районную женскую консультацию, где под страхом смерти вынудил чуть живого врача-гинеколога срочно госпитализировать его с диагнозом «лактационный мастит». Наспех перевязав грудь, он, получив направление на госпитализацию, выбежал из консультации и под самым носом у дружинников, юркнул в детскую коляску для двойни, которая, к счастью, была пуста. Коля заорал голодным плачем младенца, тут же к нему подбежала какая-то сердобольная бабка, быстро доставившая Колю (под страхом смерти) на четырех колесах в больницу. В приемном отделении дежурный врач долго пытал Колю, почему тот не прихватил с собой грудного малыша, на что Коля ответил, что ребенок напрочь отказался от груди и не пожелал ехать с ним в клинику. Тогда, сказали ему, мы дадим вам своего грудничка, у матери которого не прибыло молоко, иначе лечение будет малоэффективным. И подавленного Колю с орущим пеленашкой поместили в отдельный бокс. На вопрос Филдса, почему никто не удивился, что он мужчина, Коля ответил: для медицинских работников диагноз превыше всего остального.
– Я упросил, чтобы меня перевели в общую палату, – удрученно промолвил Коля Курчавый. – С минуты на минуту должны принести этого неутолимого горлопана. Тут у меня для него припасены сырок «Волна» и полбутылки портвейна.
      Вскоре начался врачебный обход. К Филдсу подсел доктор и попросил снять рубашку.
– Что беспокоит?
– Все, доктор. Причем, беспокоит с самого рождения и по настоящий момент.
– Так, понимаю... Вера, – обратился врач к медсестре, – запишите больного на консультацию к кардиологу, невропатологу, психиатру и педиатру.
– Доктор, а зачем к педиатру? – спросил больной.
– Во-первых, вы там что-то бормотали про детство, а еще затем, что в своей диссертации я должен опираться на мнения узких специалистов.
      Мимо Коли Курчавого хирург прошел, возмущенно буркнув, что отделение, как всегда, завалено непрофильными больными...
      Кардиолог долго слушал сердечные тоны Филдса, после чего заключил, что у пациента типичное предынфарктное состояние. В какой связи? Переутомление, недоедание, недосыпание. Больной, случайно, не директор крупного предприятия? Ах простой служащий? Ну, тогда это для терапии...
      Невропатолог, установив асимметричность лицевой мускулатуры пациента, прямо спросил, почему больной в свое время скрыл от врачей инсульт с левосторонней парализацией. Из-за того, что он учился в далекой стране, где лечение слишком дорого? И его бы просто уволили? Интересно, интересно...
– М-да, батенька, – покачал головой психиатр. – Внутренний дискомфорт порождает у вас манию преследования, галлюциноз, и все это развивается на фоне маниакально-депрессивного психоза. Вам не кажется, что за вами следят?
– Ха! Я в этом совершенно не сомневаюсь, доктор.
– Ну и... кто же за вами следит?
– Вы умрете со смеху – рыбнадзор.
– Ничего, ничего, – ласково, как родная мать, успокоил психиатр. – Мы их всех перехитрим!
      Педантичная педиатр, заботливо пропальпировав Филдсово темечко, сокрушенно произнесла:
– Как ни прискорбно, но у вас незаращение малого родничка!
      «Вот теперь мой хирург с блеском защитит диссертацию», – решил Филдс.
      Авторитетный врачебный консилиум, рассмотрев со всех точек зрения малоутешительное состояние больного Коровкина, взвесив все «за» и «против», пришел к единому мнению: показана срочная операция по удалению аппендикса с последующим зашиванием малого родничка, после чего больной нуждается в принудительном лечении хронического алкоголизма. Таков был суровый приговор всемогущей медицины. И Коровкина стали готовить к экстренному хирургическому вмешательству.
      Перед операцией Филдс во что бы то ни стало хотел связаться с кем-либо из своих людей. Оказывается, это легко было сделать: кормящего Колю Курчавого изредка навещал дядя Саша.
– Что-то задерживается наш дядя, – волновался Филдс, забивая с Колей «козла». – Дуплюсь... Видно, не сбагрил свою продукцию и крутится у магазина как белка в колесе. Дуплюсь... Кстати, он обещал принести мне грейпфрут: с больничного комбикорма недолго и отдуплиться.
      Дядя Саша наконец явился. Протягивая Филдсу пакетик с остро пахнущими кореньями, он, подлизываясь, присовокупил: «То, что просили, – хрен-хрунт. По нашим временам большой дефицит!». Вконец испортив настроение Филдсу, спекулянт сказал, что встревожен внезапным исчезновением любимого шефа. Дела пошатнулись. Юный хулиган Петя препровожден в детскую комнату милиции. Продавщица Софочка находится под следствием за хищение цветного телевизора, школьного пенала и копировальной бумаги. Писатель Швайковский рвется вместе с очаровашкой Мери за границу. Пал Палыч Презентович под колпаком у народного контроля. Положение катастрофическое! Необходимы срочные контрмеры.
– Как Хмырь? Чем занимается он?
      Анастасий Евлампиевич сделал предложение полуглухой графине Тулуповой и в качестве приданого припас две сногсшибательные ночные вазы. Теперь графиня желает видеть Хмыря не иначе, как обер-бургомистром (она так и сказала) Земли Франца и Осифа. Хмырь мечется в поисках профсоюзной путевки в какой-то заповедник.
      Шпион в душе рвал и метал! Могучее антисоветское здание, возведенное им с таким трудом, рушилось словно карточный домик. На кого он рассчитывал?! На кого возлагал надежды?! На продажных щелкоперов и глухих графинь, которые в свои девяносто лет выскакивают замуж за аморальных ничтожеств, на прикарманивающих детские пеналы продавщиц, на мямлей-акселератов! А эта шлюха Мери! О, она получит у него по заслугам!
– Что делает Савелий Новиков?
      Савелий уже сидит. Ему дается восемь лет, чтобы не торопясь и всерьез поразмыслить над своим светлым будущим.
     «Это все Шельмягин! – негодовал Филдс, кусая ногти. – Кто-то из отщепенцев пробалтывается – и его берут со всеми потрохами». Ну уж нет! Запросто так его не прижмешь! «Дудки!» – как говорил старый фермер дядюшка Боб.
      Неустойчивое положение Джона Филдса усугублялось еще двумя обстоятельствами. Во-первых, за ним, не спуская глаз, следил Воробьев, мечтавший продолжить допрос, как только Коровкину проведут необходимые манипуляции по части аппендикса и малого родничка (принудительное лечение от алкоголизма рыбнадзор брал на себя). И во-вторых, надвигающаяся операция, которую шпион опасался больше всего на свете. Агент 6407 понимал, что в сложившейся ситуации его спасет лишь одно – бегство в американское посольство. Необходимо срочно прикрыть шпионскую наготу фиговым листком дипломата...
      Больничные часы показывали десять. Завтра на это же время назначена операция. Филдс, как ни в чем не бывало, резался с Колей Курчавым в «буру».
– Да, Николай, дела наши ой как плохи! Скажу больше – ужасны как никогда. Чует мое сердце, что ты со своим чадом беспросветно увяз. Посуди сам, взять тебя голыми руками ничего не стоит.
– Пускай сначала докажут!
– Вот заладил! Будь спокоен, еще как докажут. Запомни: на свете нет ничего недоказуемого, кроме злоупотребления властью.
      Коля сунул младенцу соску с портвейном и цыкнул на раскричавшегося приемыша.
– Нет, Филя-шеф, я не хочу, чтобы вскочило фуфло на моей репутации!
– Так выпала фишка. А что делать?
– Что делать? Давить на клавиши, вот что.
– Слова, достойные Коли Курчавого! Перебинтован, но не сдается! Теперь слушай меня внимательно...
      Шпион обрисовал Коле план бегства: Филдса ведут в операционную, внезапно он вспоминает, что забыл сходить по нужде, бежит в туалет, где его поджидает Коля Курчавый, быстро гримируется под своего хирурга, переодевается в его костюм, который Коля заведомо выкрадывает из ординаторской (хирург имел привычку из-за жары в операционной оперировать в одном халате поверх трусов), затем они спускаются к выходу и со всех ног тикают на Колину воровскую «малину».
– Ну, Филя, таких фраеров, как ты, я еще не встречал!
      Наступило долгожданное завтра. Филдс лежал на больничной койке и старался отогнать мрачные мысли. Если дело сорвется – все пропало! За десять минут до операции Коля Курчавый дал знак, что одежда хирурга находится в его надежных руках.
Пять минут... три... две...
– Коровкин! В операционную!
      Филдс неторопливо встал и пошел в сопровождении медсестры. Внезапно остановившись, он схватился за живот.
– Что с вами?
– Как всегда, заячья болезнь...
– Скорее бегите и возвращайтесь.
      В туалете его ждал Коля Курчавый. Сделав все, что необходимо, они вышли и разошлись по разным коридорам. Филдс шагал быстро и уверенно. Как и следовало ожидать, по дороге с ним любезно здоровался медперсонал хирургического отделения. Когда, казалось, все было на мази и Филдса отделяло от выхода несколько шагов, его окликнули тревожные женские голоса:
– Максим Борисыч, а Максим Борисыч! (Так звали хирурга.) Скорее, скорее сюда!!
      Шпион обернулся: на него надвигалась белая лавина медсестер, круша все на своем пути. Вспомнились слова из памятки: «Нет ничего страшнее возбужденных женщин, влекомых к одинокому мужчине».
– Кто дал вам право уходить перед операцией?! – голосили они. – Скорее назад! Больной Коровкин переоделся в ваш халат, обзывается вашим именем, стоит в операционной, кричит, что мы дуры, и хочет оперировать сам себя!! Это какой-то кошмар! Мы сойдем с ума!
      Филдс понял – отступление бесполезно.
– Скорее же, черт возьми, ведите меня в операционную! – гаркнул он. – Я не допущу, чтобы больные из лечебного заведения устраивали бесплатный цирк! Этому неприкрытому хамству должен быть положен конец!
      Женские заботливые руки подхватили Филдса и потащили в операционную. Там, окруженный, словно мегерами, злыми медсестрами, стоял подавленный Максим Борисыч.
– Что здесь происходит?!! – взревел Филдс. – Я хочу знать, что здесь происходит?!!
      К нему подлетел ассистент:
– Максим Борисыч! Нужно немедленно начинать! Сегодня у нас еще грыжесечение, перелом бедра, язва желудка и камни в желчном пузыре. Быстрее мойте руки и приступим.
      С несчастного Максима Борисыча содрали халат и маску, облачили во все это Филдса и, угрожая административным взысканием по месту работы, уложили хирурга на операционный стол.
      Филдс, решив сразить всех медицинской эрудицией, обратился к Лжекоровкину, но почему-то в среднем роде:
– Больное, у вас есть выделения? Мою диссертацию зарежут, окажись я несведущ в этом вопросе.
– Да поймите же вы! – взывал хирург. – Не Коровкин я, не Коровкин! Это он помешан, а не я!
– А вы не волнуйтесь, – утешал его наркотизатор, – вы уснете и ничего не почувствуете. Считайте до десяти. Вера, гексенал!
      Филдс стоял в предоперационной и вертел в руках обмылок. В такую передрягу он, кажется, попадал впервые...
– Максим Борисыч! – позвал наркотизатор. – Больной уже спит.
      Будь что будет, перекрестившись, сказал себе Филдс и бодрячком влетел в операционную:
– Ну-с, где этот коверный эксцентрик?


                                                                     *   *   *
      Дорогой читатель! Автор просит его извинить, поскольку нам просто необходимо перенестись на некоторое время в штаб-квартиру ЦРУ.
      Хлопоты, хлопоты, хлопоты! Мистер Робертс, координатор агента 6407, совсем было приуныл.
– Теряюсь в догадках! – говорил он своему боссу, доктору Уикли. – От 6407 ни ответа, ни привета.
– Вы старомодны, Робертс, как, впрочем, и безответственны! Сейчас надо поискать таких глупцов, которые сбрасывают своих людей с самолета, – грубый, бесшабашный метод. Его нужно было внедрять в качестве туриста или, на худой конец, как дипломата.
– Согласен. Однако мой грубый, как вы говорите, метод имеет одно неоспоримое преимущество: агент полностью обезличен в сравнении с дипломатом или туристом. Вряд ли он столь блестяще осуществил бы операцию «Зуб», заявись в колхоз на «Форде».
– Что показала экспертиза?
– Биохимический анализ зубного налета свиньи определил наличие в нем гниющего белка муцина, фермента амилазы, а также следы алкоголя и никотина, что, согласитесь, весьма подозрительно в отношении свиньи. Микробиологический анализ установил присутствие колонии гонококков, с дюжину бледных спирохет в поле зрения, возбудителя так называемой «травопольной горячки» и несколько ничем не примечательных дафний, что указывает на...
– Послушайте, Робертс! – перебил босс. – В гробу видал я ваших дафний с горячей травой, здесь вам не малайская кухня, а разведывательное управление!
– Радиологический тест определил: уровень радиоактивности налета в пределах нормы. Это говорит о том...
– Можете не договаривать! – побагровел босс. – Это указывает лишь на то, что вас, Робертс, пора списывать. Какого дьявола вы послали 6407 именно в эти пресловутые Новые Дышла? С таким же успехом вы могли его сбросить в «Роллс-Ройсе» над Рио-де-Жанейро. Не столь накладно, по крайней мере. Вы свободны, Робертс.
      Это означало, что хлопоты мистера Робертса возвелись в квадрат. Он много думал над провалившейся затеей, но все было бессмысленно, пока не восстановлена связь с 6407.
Решив хоть как-то отвлечься, Робертс подался в небезызвестный коктейль-бар Бружины Стружицкой. Там его ждал сюрприз: Беви, любимая дочь, интеллигентная девочка, недавно окончившая колледж, к немалому изумлению отца, выбрала столь экстравагантную работу. (Движение протеста приобретает порою в Штатах самые неожиданные формы.)
– Чем ты здесь занимаешься? – так, ради приличия, поинтересовался отец.
– Протестую против гонки вооружений, инфляции и роста преступности. Тебе этого мало?
– Подобный протест гонка вооружений может и не выдержать, доченька.
      Робертс в общих чертах поведал о своей неудаче. Беви нахмурилась. Сидя у стойки, она потягивала коктейль. В полутемном баре медленно лились звуки блюза.
– Папа, – внезапно очнулась она, – я, кажется, знаю, что нужно делать! Ты подыграешь своему боссу на все сто. Джимми, подойди к нам!
      Перед ними стоял атлетического сложения негр-вышибала.
– Вот кто поедет на выручку твоему человеку! – восторженно воскликнула она.
      Робертс начал понемногу догадываться.
– Вы отправите его в Африку, – лепетала Беви, – предварительно снабдив документами на имя бедного радикала-африканца, который стремится получить образование в Советах, ну и...
– Ты моя прелесть! – воскликнул Робертс. – Отличная мысль! Но согласится ли мистер повысить свое образование в... Советах?
– Для мисс Робертс я готов повышать образование хоть в самой преисподней! – обрадовался вышибала (расовая дискриминация обошла стороной бицепсы темнокожего детины).
      Итак, за мирной беседой в небезызвестном коктейль-баре созрел еще один план, благодаря которому удалось... Но не станем забегать вперед, а вернемся к Джону Филдсу.

                                                                      *   *   *
– Ну-с, где этот коверный эксцентрик?
      Шпион ощутил прилив сил и энергии, но мало представлял, как надо применить их во время операции. Филдс встал у операционного стола, где лежал сладко спящий Максим Борисыч.
– Начнем! – твердо сказал он.
– Давно пора, – вздохнул ассистент.
– Не перевелись еще наглые люди, – поддакнула медсестра. – Вам дать перчатки?
– Не надо. Я с мерзавцем разделаюсь голыми руками.
      Наступило неловкое молчание.
– Понимаю, Максим Борисыч, вы не в своей тарелке, – заметил ассистент, – но асептика и антисептика, мне кажется, должны быть выше личных счетов...
– Скальпель! – скомандовал Филдс. – Возьмите сами. И, сделайте такое одолжение, разрежьте больного.
      Молчание.
– Вот ведь довели человека...– прошептала медсестра.
      Тишина.
– К-как... я его разрежу? – спросил подавленный ассистент.
– Что значит – как?! Вы кто – мясник или, извините за выражение, хирург?
      Ассистент сделал надрез.
– Неплохо! – вскричал Филдс, почувствовав себя настоящим хирургом. – Смелее! Перед вами пузо человека, бросившего тень на медицину, – так чего же вы ждете?
– А вы? – спросил ассистент.
– В самый ответственный момент. А впрочем, вас, молодежь, необходимо постоянно натаскивать... Ну-с, так, дайте-ка я войду в полость. Гм, какая странная селезенка. Вы когда-нибудь встречали такую странную селезенку?
– Это... в некотором роде, двенадцатиперстная кишка, – отозвался ассистент. – Зачем вы тащите на себя отдел тонкого кишечника?!
– Этот отдел мне не внушает большого доверия, – сморщился Филдс. – Вы посмотрите, сколько здесь всего, нет, вы посмотрите внимательно, – отдел следует вдвое сократить. Совесть реаниматора подсказывает мне: не сократишь, Борисыч, отдел, сократят, Борисыч, тебя!
      Все вопросительно уставились на Филдса.
– Да, да, я не оговорился. Вместо него мы вживим вот эту резиновую трубочку, даже можно ту, что поменьше. Без экономии средств наша работа превратится в халтуру.
– Но эта трубочка, простите, катетер! – не выдержал ассистент.
– Вы, молодой человек, еще ходили в штаны, когда я вынашивал идею замены катетером блуждающей брыжейки, тонкого отдела и еще кое-чего. Но это – для диссертации.
      Операционную наполнил неодобрительный ропот ассистента, наркотизатора и медсестры.
– Через такой заменитель не пролезет даже сметана! – в сердцах воскликнул ассистент.
– А мы посадим его на строгую диету. Станет возражать – дадим успокоительные капли. Станет кашлять – предложим микстуру от кашля для пожилых женщин. И вообще, какого рожна мы пререкаемся?! У нас впереди еще желудок с камнями и грыжей! Работайте!
      Ошарашенный ассистент принялся рывками оперировать ни в чем не повинного коллегу. Филдсу настолько понравилась сноровка и умение ассистента, что, оттолкнув медика, он сам взял какой-то замысловатый инструмент и с его помощью попытался разобраться в строении брюшной полости ничего не подозревающего Максима Борисыча. Шпион воскрес от счастья! Теперь Филдс, как малый ребенок, получивший в подарок новую игрушку, хватал различные штуковины и шуровал ими во чреве «коверного эксцентрика». Когда агент 6407 немного притомился, он выдернул иголку с ниткой из халата рядом стоявшей медсестры и кое-как заштопал отверстие, отделяющее тонкий кишечник Максима Борисыча от внешнего мира.
– Уф, кажется, с одним покончено! – радостно отдуваясь, сказал он. – Следующий!
      Следующим в коллапсе оказался ассистент. Недалеко от обморочного состояния находилась и медсестра, которая, тихо раскачиваясь, тараторила: «Господи, Господи, как я буду отчитываться? Весь инструментарий зашит в животе, зашит в животе...». Наркотизатор с отрешенным взглядом жевал катетер... Оценив ситуацию, Филдс быстро скинул халат Максима Борисыча, которому он искренне сочувствовал в эту минуту, и... был таков.
      А на следующий день по городу М. поползли слухи о бесовщине, вселившейся в опытного хирурга, выпотрошившего у тяжелого больного все внутренности и вместо них вживившего операционный стол. И все во имя никому не нужной диссертации.
Джон Филдс сделал удивительный вывод: если поэтами рождаются, то шпионами и хирургами – становятся.



   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики