Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Елена СТОЯНОВА
(Симферополь)


О НЕКОТОРЫХ СВОЙСТВАХ СОЗНАНИЯ В КОНТЕКСТЕ МИФА


Динамика мифологического сознания

Мифологизм  – элемент всякого личностного сознания вне возрастного, культурного или исторического состояния. Исследователи уверяют, что мозг неандертальца практически не изменился и через миллион лет предстает таким же в головах людей XXI века. Но мифологичность сознания все же имеет свою динамику. В частности, формы существования мифологического мышления подробно рассматривал А. Ф. Лосев, утверждая трансцендентальную необходимость присутствия мифа в сознании на любом уровне развития абстрактного мышления и научного мировоззрения.
      Древнейший этап мифологического мышления – «инкорпорированное», нерасчлененное, мышление, или «пралогическое». Инкорпорированное мышление характеризуется отождествлением субъекта и объекта, природных и культурных явлений (Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. – М., 1996. – Е. С.), вера в тождество части и целого, безразличие к временной причинности (последующее событие может быть причиной предыдущего, параллельные события могут иметь причинно-следственную связь). Человек не выделяет себя из окружающего мира, что служит основой тотемистических представлений – веры в родство людей с определенным видом животных или растений. В основе представлений о мире лежит принцип сопричастности, или мистической «партиципации», то есть отождествления различных предметов, лиц, явлений по признаку обладания одинаковыми мистическими свойствами. Согласно убеждению Лосева1, в этот период весь мир носителем мифологического мышления воспринимается органически, то есть как единый живой организм. Лосев развивал идею органичности мифа как актуальную философскую проблему в русле продолжения идей русской религиозной философии и ее принципов всеединства и соборности.
1Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука. // Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос. М. 1993. – Прим. автора.
В мифологическом сознании на этапе инкорпорированного мышления любой предмет имеет самостоятельную волю и способность превратиться в какую угодно другую вещь или существо, из чего следует принцип тождества противоположностей, подробнее рассмотренный в разборе бинарных оппозиций как свойства мифологического мышления. Картина мира пралогического мышления такова, что все может присутствовать во всем. Универсальным является принцип всеобщего оборотничества и взаимопревращения: «Диффузность первобытного мышления проявилась и в неотчетливом разделении субъекта и объекта, материального и идеального (т.е. предмета и знака, вещи и слова, существа и его имени), вещи и ее атрибутов, единичного и множественного, статичного и динамичного, пространственных и временных отношений». Здесь же проявляется и до-рациональный, чувственный характер мифологического сознания: абстракции мыслятся чувственно, овеществленно.
Следующая форма мифологического мышления – демонологическое мышление, где «демон» – «душа вещи», «субъект вещи», отделенный от материи. «Демонологическое» мышление одновременно является начальной ступенью становления абстрактного мышления. Демон «является существом стихийным, бесформенным, злым, аморальным, действующим всегда слепо: далеким от всякой человечности и даже от какой бы то ни было системы». Божество воспринимается как «сила», не имеющая определенного знака, «–» либо «+», и, следовательно, несущая в зависимости от ситуации любой из этих знаков и вне ситуаций воспринимаемая как носитель одновременно обоих знаков. Гуревич объясняет внеморальную сущность «демона» его инаковостью, иномирностью в представлении мифологического сознания «демонологической» формы, принципиальным противопоставлением его установленному порядку общества людей. На божество перекладывалась и ответственность за человеческие решения и поступки, позитивные и негативные в равной степени. Множество примеров по этому поводу Лосев предоставляет из сочинений Гомера. Хотя мы знаем, что, несмотря на фаталистские представления, в текстах «Илиады» уже присутствуют черты антропоцентризма и тенденции богоборчества, противостояния человека и божественной воли.
Наиболее интересным для нашего исследования является форма мифологического сознания, возникшая на стадии формирования государственности (а также становления философии и др.), – «номинативное мышление». Прогрессирует самостоятельность субъекта, преобладание индивидуальных представлений над коллективными. Человек осознает себя как индивидуум, как личность, приобретает личную значимость. Выделение человеком себя из окружающего мира, отделение субъекта от объекта, разделение части и целого, знака и денотата ведет к отходу закона всеобщей партиципации на второй план. Но свойство всеобщего оборотничества в культуре не исчезает бесследно. Собственно религиозно-мифологические представления систематизируются, происходит разделение «богов» и «демонов», формируется структура представлений. Подобное построение тотальной рационально осмысленной системы Лосев называет «апофеозом закономерности в той области, которая перед тем состояла из сплошной демонической анархии». В стремлении упорядочить представления о мире вообще и о чудесных силах, им управляющих, в частности мифологическое сознание в своей номинативной форме проявляет тенденции демифологизации – попытки освободиться от мифологии в принципе. «Номинативная мифология» – мифологическая система, доведенная до системы разума, т.е. осознанная, что противоречит до-логичной, вне-рациональной, пред-сознательной сущности мифа. Вместе с этим номинативное мышление не исключает присутствие мифа. «Гораздо точнее будет сказать, что номинативное мышление, во-первых, возможно без всякой мифологии, а во-вторых, если оно доходит до мифологии, то мифологию эту оно строит и понимает не стихийно, но как систему универсального разума».
Возможно, именно о такой форме присутствия мифа в сознании говорит Лосев в «Диалектике мифа», вскрывая мифологическую сущность современного ему «научного» сознания и его теорий.
Следует отметить, что перечисленные формы мифологического мышления необязательно сменяют друг друга в хронологической последовательности, но могут существовать также синхронно. Более того – именно такую разнородность форм отношения мифа и сознания мы и будем рассматривать, говоря о мифологизированном сознании личности в контексте культуры начала XX века.
Выделим следующие характеристики мифологического сознания как ментального явления: синкретизм, партиципация, принцип бинарных оппозиций, архетипическая основа, коллективный характер формирования суждений, неконвенциональность имен собственных, однократность, «оличивание» (в противоположность обезличиванию) вещей, специфическая организация времени и пространства.
Далее, рассматривая перечисленные свойства мифологического сознания, проследим, каким образом они реализуются в мифологизированном сознании. Заметим, что данные свойства мыслительных процессов и состояний тесно взаимосвязаны и взаимодействуют в ходе осуществления познавательной, аналитической и образотворческой активности человеческого сознания.


Синкретизм

Исследователи отмечают, что собственно мифологическое сознание свойственно, в первую очередь, первобытному человеку. Дальнейшие формы взаимодействия мифа и сознания требуют использования расширенного понятийного аппарата.
      Первобытная культура отличается синкретизмом. Многие явления и сущности культурной деятельности человека находятся в зародышевом состоянии, в неразличимом единстве. В форме первобытного синкретизма предстают и представления о мире. Фундаментальная оппозиция природы и культуры в архаическом фольклоре лишь едва выделяется на фоне их отождествления, концептуального неразличения. Мироздание выглядит в глазах носителя первобытного мифологического сознания единым целым, не существует «я» и «не-я», субъекта и объекта и т.п. Вместе с этим и продукты человеческой фантазии, и плоды мифотворчества неотделимы от реальности и воспринимаются в качестве «неопровержимых фактов бытия». В неразличимом единстве также пребывают формы освоения действительности. С этим свойством человеческого сознания связан тот факт, что некоторые исследователи, опираясь на его познавательную функцию, видят в мифе зародыш науки. Следует отметить, что миф таким образом не становится «колыбелью науки», а лишь зарождается одновременно с ее основаниями. Признание синкретизма мифологии как ее специфической черты не позволяет отождествить мифологию ни с религией, противопоставляя мифологию искусству, ни с искусством, противопоставляя мифологию религии (Мелетинский Е. M.  Избранные статьи. Воспоминания. – М., 1998. – Прим. автора.).
Подобным же образом соотносятся миф и искусство: находясь в зародышевом состоянии, они синкретически слиты, что не предполагает их тождество в дальнейшем. Хотя не стоит и отрицать, что на последующих этапах существования разные культурные формы будут взаимодействовать различным образом, несмотря на дифференциацию функций и способов осуществления.
Дифференциация первобытного синкретизма культуры влечет за собой частичную демифологизацию, но попытки освободиться от мифа не осуществляются вполне, демифологизация может быть только неполной, относительной, периодически ее сменяет ремифологизация, что мы находим также в XX веке. Проводя параллели древнего мифологического и современного мифологизированного сознания, отметим, что синкретизм как неразрывное единство снова становится одним из центральных принципов ментальной активности человека. Разница же заключается в том, что если единство как первоначальный синкретизм было обусловлено едиными «корнями» и синхронностью становления, то единство в XX веке это скорее синтез ранее разделенных частей.
Если учесть степень слитности различных сторон культурного дискурса рассматриваемого периода и предположить повторение цикла «синкретизм – дифференциация – синтез», то можно констатировать, что такое свойство мифологического сознания как синкретизм не теряет своей актуальности и для мифологизированного сознания.
      Вместе с тем мифологизированное сознание предполагает не единство, а напротив – множественность представлений и артефактов. Но уже намечаются тенденции к стиранию границ, которые приобретут глобальный характер в континууме постмодерна. Множественность перестает быть антитезисом единства и становится характеристикой не формы, а качества культурного материала как наполнения сознания.

Партиципация

Партиципация, «сопричастие», в качестве свойства первобытного мифологического сознания обнаружена Люсьеном Леви-Брюлем1 в рамках исследования ментальных особенностей «дикаря». Суть партиципации – всеобщая мистическая связь предметов и событий мира, абсолютная взаимозависимость и взаимообратимость.
1Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. – М., 1994. – Прим. автора.
На стадии формирования мышления и его мифологических оснований человек еще не выделяет себя из мира природы, из социума, равно как и социум не отделяет от природы. Это свойство мировосприятия и, следовательно, аксиома мифических построений вытекает из синкретических представлений о мире. Иллюстрацией и доказательством присутствия мистической партиципации могут служить многочисленные обряды и закономерности магических операций. Партиципация подразумевает тождество части и целого: например, часть человеческой плоти, волосы, ногти – и весь человек. На этом строится контагиозная магия (например, манипуляции с отрезками ногтей и волос с целью нанесения порчи).
В мифологическом мышлении не различаются: объект и субъект, вещь и ее свойства, имя и предмет, слово и действие, социум и космос, человек и вселенная, естественное и сверхъестественное, а универсальным принципом мифологического мышления является принцип партиципации: «все есть все», действует универсальная логика оборотничества (Марков В.А. Литература и миф: проблема архетипов//Тыняновский сб. – Рига, 1990. – С.137. – Прим. автора.).
В определяющем значении партиципации для мифологического сознания уверен Е.М. Мелетинский. Мифологическое мышление выражается в неотчетливом разделении субъекта и объекта, предмета и знака, вещи и слова, существа и его имени, вещи и ее атрибутов, единичного и множественного, пространственных и временных отношений, происхождения и сущности.
В языке партиципация проявляется в отождествлении слова и денотата, означающего и означаемого. Лосев назвал это особым символизмом мифа, который никогда не означает ничего иного, чем есть он сам. Особую значимость в контексте мифологического сознания приобретает имя-слово: обладая всей своей драгоценностью и характеристикой чудесного, изреченное в нужный или ненужный момент, оно способно перекроить всю карту мира, так как называющий слово осуществляет чудо.
Не-выделенность человека из мира и, следовательно, абсолютная зависимость человека от природы-социума подчеркивает первостепенное значение инициации в ряду первобытных обрядов. Суть обряда инициации заключается во включении индивида в систему природы-социума, в установлении этих самых мистических связей. Примату идеи инициации в первобытных ритуалах и верованиях посвятил свои исследования Дж. Фрезер.
В инициации, по Кассиреру, раскрывается «симпатический» принцип отношения к миру: человек чувствует свою неотрывность от природы и подходит к ней, исходя их параметров своего видения. Человек мифологический вполне реализуется только будучи «включен» в мир, слит с ним воедино.
Представление о магической партиципации как отношении между предметами и явлениями мира сохраняется и в «номинативной» форме отношения мифа и сознания и не теряет своей актуальности для мифологизированного сознания XX века.
Идея партиципации, сопричастности, лежит в основе новейших теорий, в частности, – «холотропии» как новой научной парадигмы: часть (человек и его гены) воспринимаются как модель целого. На этом принципе основывается, например, техника клонирования.
Партиципацию обнаруживаем и в тенденциях философских построений. В начале XX века «абсурдное сознание» становится толчком к возникнове-нию «экзистенциального мышления, отказывающегося от различения субъекта и объекта, мышления, в котором человек выступает как экзис-тенция, как телесно-эмоционально-духовная цельность, так как экзистен-ция находится в неразрывном единстве с бытием»1. Аналогия с мистической партиципацией и первобытным синкретизмом ментальных процессов и, как результат их, картины мира очевидна.
1Буренина О. Д. Символистский абсурд и его традиции в русской литературе и куль-туре первой половины XX века. – СПб.: Алетейя, 2005. – Прим. автора.

Бинарные оппозиции

С развитием сознания появляется необходимость структурировать представления о мире. Для систематизации картины мира первобытное сознание пользуется принципом бинарных оппозиций, при котором все предметы и явления мира противопоставляются попарно: белое – черное, свет – тьма, мужчина – женщина, солнце – луна, свои – чужие и т.п. В более развитой картине мира в качестве осеобразующей бинарной оппозиции выступает пара состояния – Хаоса и Космоса, оценки – Света и Тьмы как метафор Добра и Зла, отношения – Свое и Чужое, Мы и Они, происхождения – Демиурга-Творца и Матери-Природы. Принцип бинарной оппозиции является базовым условием для формирования картины мира независимо от временных или географически условий формирования сознания.
Мелетинский связывает принцип бинарных оппозиций с метафоричностью, символичностью мифологической логики. Такая логика «пользуется конечным набором средств, выступающих то в роли материала, то в роли инструмента и подвергающихся периодически «калейдоскопической» реаранжировке»1. Мифологическая логика широко оперирует двоичными оппозициями чувственных качеств, реализованными в конкретные образы. Бинарные оппозиции низшего порядка все более семантизируются, приобретают более обобщенный, абстрактный смысл, превращаясь в способ выражения фундаментальных морально-бытийственных оппозиций, таких как добро – зло, жизнь – смерть и другие упомянутые выше.
1Мелетинский Е. M.  Избранные статьи. Воспоминания. – М., 1998. – Прим. автора.
Бинарные оппозиции в контексте партиципации и всеобщего оборотничества сопровождаются феноменом амбивалетности. Суть феномена амбивалетности в наделении одного персонажа парой противоположных качеств, что связано с тождеством противоположностей. Аполлон, например, и лучезарный, и жестокий, и мстительный одновременно…
Своеобразное «единство и борьба противоположностей» в мифологическом сознании обретают особый смысл. Мелетинский видит в мифе стремление разрешить полярность представлений о мире. «Для мифов характерно иллюзорное преодоление подобных антиномий посредством последовательного нахождения мифологических медиаторов (героев и объектов), символически сочетающих признаки полюсов»2. Более того – представление о мистической партиципации превращает символическое сочетание полярно противоположных признаков в фигуре медиатора в конкретные и чувственно постижимые характеристики.
2Там же.
На примере текстов мифов амбивалентность раскрывается следующим образом. Принцип изоморфизма в своем предельном качестве сводит все возможные сюжеты к единому сюжету, который инвариантен всем мифоповествовательным возможностям и всем эпизодам каждого из них. Многообразие социальных ролей реальной жизни в мифе «свертывается» в предельном случае в один персонаж. Свойства, которые в не-мифологическом тексте выступают как контрастные и взаимоисключающие, воплощаясь во враждебных персонажах, в пределах мифа могут отождествляться в едином амбивалентном образе.
Структуризация картины мира по принципу бинарных оппозиций характерна и для романтизма. Диаметрально противопоставляются мир реальный – и мир фантазии, позитивный романтический герой – и негативный, непонимающий мир. Более того – господство именно бинарной картины мира, не допускающей оттенков и диалектичности образов и сюжетов, мы можем наблюдать в современном обыденном сознании. В контексте анализируемой культурной эпохи принцип бинарных оппозиций и медиативной абмивалентности ярко проявляется в конъюнктивной логике модернистских текстов. Таким образом, бинарные оппозиции существуют не только в рамках мифологического сознания, но и являются одним из ключевых свойств мифологизированного, хотя в последнем случае господствующим явлением все же оказывается амбивалентность и партиципационные тенденции.

Представления о пространстве и времени

Мифологическое сознание характеризуется особым представлением о пространстве и времени. Далее, рассматривая мифические пространственно-временные координаты, мы будем предполагать, что, несмотря на позднейшее появление дуальных представлений о пространстве и времени в мифологическом сознании, мифические время и пространство сохраняли свои определяющие качественные характеристики. Бинарное структурирование имело место лишь на более поздних этапах формирования картины мира, в то время как изначально реальное и мифическое в сознании пребывали в синкретическом единстве, обуславливающем мистическую партиципацию.
Центральной проблемой в разговоре о пространстве и времени является цикличность, которая влечет за собой вопрос множественности и единичности мифического события. Один из аргументов в пользу цикличности мифологического времени говорит о закрытости мифа. Реализуя функцию сохранения традиции, миф не предполагает внесения нового, генерирует повтор и единообразие, за счет чего достигается гармония в мифологическом сознании. «Вечное возвращение», таким образом, иллюстрирует многократное повторение мифологического события.
По мнению Лотмана как представителя тартуской школы, в мифе «время мыслится не линейным, а замкнуто повторяющимся, любой из эпизодов цикла воспринимается как многократно повторяющийся в прошлом и имеющий быть бесконечно повторяться в будущем»1. Мирча Элиаде2 разделяет идею о вечном возвращении и многократности мифического события.
1Лотман Ю.М. О мифологическом коде сюжетных текстов. // Сборник статей по вторичным моделирующим системам. – Тарту, 1973. – С.86. – Прим. автора.
2Элиаде Мирча. Священное и мирское. / Пер. с фр.— М.: Изд-во МГУ, 1994. – Прим. автора.
Так как время и пространство в мифологическом сознании обладают схожими свойствами, будем говорить о них как о пространстве-времени или «мифических координатах». Каждая из таких «координат» является для носителя мифологического сознания не однородной и не беспрерывной. Мифическое время, или, пользуясь терминологией М. Элиаде – «Священное Время», по своей природе обратимо, оно может быть возвращено и повторено бесчисленное множество раз. Такое время не «течет» (то есть лишено линейного движения), не составляет необратимой «протяженности». Заметим, что обратимость необязательно предполагает цикличность. Но религиовед Элиаде настаивает, что «священное время» всегда тождественно самому себе, «не изменяется и не утекает», «парадоксальным образом предстает как круговое, обратимое и восстанавливаемое Время, некое мифическое вечное настоящее, которое периодически восстанавливается посредством обрядов»3. К вопросу о «парадоксальности» мифических представлений мы вернемся позже. Мотив возвращения, который внешнему наблюдателю обряда может показаться инсценировкой, воспроизведением мифического события, его тиражированием, для мифологического сознания является собственно возвращением к однократному оригинальному мифическому событию. Мифологическое время таким образом не циклично, но перманентно зафиксировано в точке события. Не время мифологическое циклично, а жизнь носителя мифологического сознания. Время же в его представлении, точнее – мифическое священное время в его представлении не циклично и не линейно, оно есть некий хронотоп, к которому необходимо возвращаться.
3Там же. – Прим. автора.
Мифическое время может быть соотнесено, скорее, с вечностью, вечностью однократного мифического события, к которой хочет приобщиться носитель мифологического сознания посредством воспроизведения обстоятельств мифического события в ритуале (Элиаде Мирча. Священное и мирское/ Пер. с фр. – М.: Изд-во МГУ, 1994.).
О вечности как мифическом времени говорит и Лосев в «Античном космосе». Применяя диалектический подход, Лосев приходит к выводу, что мифическое время есть нечто не временное, то есть вечное. Такое время не имеет конца, то есть бесконечно, следовательно – вечно. Противоречие состоит в том, что вечность дана сразу в качестве феномена, время же является процессом и обладает собственной динамикой. В мифологическом сознании «время есть алогическое становление вечности», «где безграничное становление и вечное самоприсутствие есть одно и то же»1. 
1Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука. // Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос. М. 1993. – Прим. автора.
Проблема пространства и времени выходит за рамки исследований отношения мифа и сознания. В ХХ веке снова встает вопрос о понятии пространства и времени. Время, пространство интериоризуется, то есть становится неотъемлемой частью неразрывного единства наблюдателя и наблюдаемого (Картина Мира). Феномен неомифологического сознания в начале ХХ века актуализирует мифологическую циклическую модель Времени – циклического Времени аграрного культа. В литературе и философии рубежа веков становится популярным архаический миф о вечном возвращении. Апологетами вечного возвращения становятся Ф. Ницше, О. Шпенглер (учение о повторяющихся циклах), А. Дж. Тойнби, Л. Н. Гумилев. К цикличности времени и пространства обращается художественная литература: «В поисках утраченного времени» М. Пруста, «Волшебная гора» Т. Манна, «Школа для дураков» С. Соколова, «Сто лет одиночества» Г. Маркеса и др.
Противопоставляя линейное время рациональной картины мира циклическим пространственно-временным представлениям мифологического сознания, представители тартуской школы указывают на абстрактную природу линейного времени в противовес конкретности циклического. Линейное время признается безразличным по отношению к наполняющим его событиям, гомогенным и, таким образом, может восприниматься как «однородная и бесконечно делимая субстанция, равная самой себе в каждой своей части; таким образом, оно может рассматриваться как предсуществующий каркас, к которому так сказать, пригнана вселенная и в рамках которого происходит развитие событий». Циклическое время напротив не гомогенно, качественно разнородно, неразрывно связано с событиями, которыми оно наполняется. Следует отметить, что в стремлении структурировать пространственно-временные отношения в мифе, тартуская школа, возможно, увлеклась принципом бинарных оппозиций. Линейная модель времени не обязательно обуславливает «объективность» и рациональность представлений, равно как и гомогенность этого линейного времени. Например, линейность времени может предполагать его обратимость.
Наряду с циклической моделью в XX веке существует и не менее мифологичная «неоэсхатология», утверждающая нецикличность, линейность времени, но с возможностью повернуть время вспять, например, теория Николая Федорова. Это позволяет предположить, что в мифологическом сознании не властвует элементарная цикличность и убеждение в возможности многократного повторения мифического события.
Вопрос о негомогенной сущности мифического пространства и времени следует рассмотреть без отношения к цикличности. Еще раз отметим, что мифическое пространство в отличие от «физического» не оторвано от содержащихся в нем предметов. Оно, как и мифическое время, не является гомогенной, т.е. однородной средой, а состоит из дискретных теменосов. Разные «участки» времени-пространства могут иметь разные скорости течения и различную насыщенность. Мифические время и пространство не изотропны (не все равно, в каком направлении двигаться или указывать), предметы в мифических координатах не имеют четкого пространственно-временного расположения в профанном смысле. География мифа дискретна, все значимые события происходят в опорных точках пространства-времени, рождая явление «хронотопа».
Кроме того, многослойность мифологических времени и пространства приводят к тому, что «любая точка мифологического пространства и находящийся в ней действователь обладает тождественными им проявлениями в изоморфных им участках других уровней... мифологическое пространство обнаруживает топологические свойства: подобное оказывается тем же самым»1.
1Лотман Ю.М. О мифологическом коде сюжетных текстов//Сборник статей по вторичным моделирующим системам. – Тарту, 1973. – С.86. – Прим. автора.
С появлением диахронизма картины мира мифическое время и пространство существуют синхронно и параллельно с обычными, реальными пространством и временем. Священное пространство находится «поверх» профанного, либо внутри его. Различные в профанном пространстве места могут оказываться идентичными в священном пространстве.
Но диахронизм также предполагает не только и не столько разделение, сколько анализ для последующего синтеза, и оборачивается присутствием сакрального в профанном, прошлого в настоящем, вечного в конкретно-временном, единого и общего в частном и др.
Мы очертили лишь базовые свойства мифологического сознания, которые не теряют своей актуальности, хотя и предстают в несколько иной форме в современном мифологизированном сознании. В контексте обсуждения проблем мифа и сознания не менее интересным является соотношение логики мифологического повествования с   логикой абсурда в литературе XX века, над исследованием которого в настоящее время ведется работа.


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.

Лучший отдых за городом - предлагаем снять коттедж в аренду.
Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики