Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты


Главная страница сайта

Андрей ДМИТРУК
г. Киев, Украина

Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)
  
ВЕТВИ БОЛЬШОГО ДОМА
Фантастическая повесть
     
      ПРОЛОГ. ОДНИ ПОСРЕДИ ОКЕАНА
     «8 августа. 14 часов 51 минута восточного стандартного времени. Высота Солнца 68°10'5". Координаты: 5°29' южной широты, 116°14' западной долготы. За истекшие сутки пройдено 58 миль».
     Окончив писать, Пётр подул на страницу – чернила высохли не сразу, – поставил ручку в бамбуковый стаканчик, прикреплённый к столу, закрыл журнал, положил его в ящик и запер на ключ. Здесь аккуратность была абсолютно необходимой. Если бы они не закрепляли и не прятали мелкие предметы, первый же удар волны привёл бы к хаосу.
     Пётр поправил белый платок, которым была повязана его голова, и вышел на палубу. Строго говоря, он мог бы ещё отдохнуть: до вахты оставалось более двух часов, но душу не покидало смутное беспокойство. Как будто во время его короткого отдыха могло случиться непоправимое.
     За месяцы плавания Пётр настолько привык к качке, что теперь ноги сами, независимо от сознания, пружинили на пляшущем помосте, а тело принимало нужный наклон. Залитый солнечным золотом плот двигался вперевалку, качая бортами, задирая то нос, то корму. Плот увесисто хлопал по воде, белые пенные языки выхлёстывали сквозь щели между брёвнами, трёслойная связка бальсовых стволов зыбилась, точно клавиатура под незримыми пальцами, – и всё же складывалось впечатление, что судно стоит на месте. Полтора месяца – с тех пор, как окончательно утонул южноамериканский берег, – вокруг было строгое кольцо морского горизонта. На мачте, сколоченной в виде циркуля, надувался и опадал холщовый грот*; рулевой вцеплялся в тугой штурвал, прочие колдовали с такелажем** – плот неизменно покоился в центре мироздания. Океан, накрытый жарким куполом, повторял древние модели Вселенной, чудовищные часовые механизмы, где под скрежет тайных колёс ползут нарисованные созвездия, безумное Солнце в огненных космах, кривой Месяц с улыбкой скряги... Ночью брёвна скрипят и ноют, будто заржавевшее полушарие Земли проворачивается, выволакивая за хвост Большую Медведицу... но нет, с ней не справиться, засела крепко, лишь три звезды на виду.
     Сейчас плот шёл хорошо, точно по ветру. Штурвал был закреплён, крашенная алым средняя спица наверху. Разумеется, при таком положении дел за рулевого могла стоять Бригита; она и стояла, расставив пошире сильные ноги, с наклейкой на носу. Это Нгале дразнил её вчера, что нос облупился.
     Вдруг решив, что Нгале не худо было бы подтянуть, с его вечными шуточками и зубоскальством, Пётр закричал:
     – Слепой, что ли?! Не видишь, рыскает! А ну...
     Тому не надо было долго объяснять. Только что сидел у самого планширя***, вспарывая брюха пойманным рыбам, –  и  вот  уже,  зверино  ловкий,  облитый шоколадной глазурью, ослабляет парус. Всё правильно. Впрочем, не надо было бросать на палубу кривой малайский нож. Может смыть.

* Г р о т – нижний прямой парус на грот-мачте (в данном случае, на передней).
** Т а к е л а ж – все снасти на судне.
*** П л а н ш и р ь – в данном случае, брус, барьером огораживающий борт.
     Проходя по палубе, Пётр в очередной раз покосился на круглые ягодицы и крепкую загорелую спину Бригиты. Возможно, девчонка была бы не против уединиться с ним или с Нгале – на корме за каютой, штилевой звёздною ночью. Но... Положение сложилось бы прелукавое. Один пользуется благами жизни, другой терпит. А потом как? Поменяться ролями? А если Бригита взбунтуется? Или счастливому избраннику не захочется «отдавать» возлюбленную? Здесь, на деревянных клавишах над бездной, всякая ссора губительна.
     Ветер продолжал дуть наполненно и ровно, грот больше не тревожил Петра. Правда, осталось то необъяснимое беспокойство, точно саднящая боль, – но от него всё равно нельзя было избавиться, и «капитан» дал команду обедать.
     Как обычно при хорошей погоде, расположились на помосте между входом в каюту и грот-мачтой. Бригита выложила на блюдо куски жаренного утром тунца. К сему была подана еда инков: шарики из мокрой ячменной муки – мачики, сушёный картофель – кумара, а на закуску сахар-сырец с чёрною патокой, называемый чанкака. Запивали всю эту поднадоевшую снедь водой, хранившейся в пустотелых тыквах. Кокосовые орехи Пётр приказал беречь: Бригита и Нгале, обожавшие млечный сок, уже в первую декаду плавания ухитрились истребить половину запаса...
     Изо всех действий, постоянно повторявшихся на плоту, не приедалось лишь одно – послеобеденный ритуал кормления акул. Поев, мореплаватели отправились на корму, присели на корточки и стали колотить мисками по брёвнам. Немедленно из мутно-зелёной глубины поднялась, трепеща множеством плавников, сигара в два человеческих роста. Раскрыла рот; сильно выгнутая пила зубов почти касалась пуговично-бесстрастных глаз. Собственно, акулы никогда и не отставали от плота, шли за ним сотни и тысячи километров. Они были идеальными мусорщиками, подбиравшими всё, что падало за борт, – но стук мисок вызывал особую жадность. И свежая, и жареная рыба портились через несколько часов; поэтому, съев лучшие части тунца или макрели, ребята бросали остальное своим молчаливым, как смерть, спутникам.
     Вопреки тому, что писали классики об акулах, человека они не трогали. Вот и сейчас: вывалив объедки и прополоскав посуду, так что дымка разошлась в воде, Бригита шаловливо опускает за борт ступню. Хищница, всплывшая первой, даже не делает попыток приблизиться, висит на месте, мощно работая плавниками. Был случай, когда Нгале тянул левый брас*; внезапный натиск ветра повернул рею, и «помощник капитана» оказался среди волн. Снасть, правда, не отпустил – но минут десять ушло на то, чтобы вытащить Нгале, и всё это время вокруг него вертелись два высоких спинных плавника... Неужели они настолько умны, что понимают: экипаж плота можно съесть лишь однажды, а живые мореходы будут подкармливать регулярно? Пётр не удивился бы, узнав об этом. В любом случае, какое-то диковинное уважение сдерживает кошмарных тварей, с их глазами чучел и ртом «человека, который смеётся». Кто и когда внушил его акульему роду?..
     К четырём часам пополудни ветер сменил направление и усилился. Начали оправдываться тёмные предчувствия Петра. Вместе с Нгале он зарифил** грот: при такой погоде было достаточно кливера*** и бизани****. Штурвал освободили, «капитан» самолично встал за него, поскольку сейчас могли понадобиться и мастерство, и мышечная сила. Тяжёлый руль, сделанный из мангрового дерева, становился всё более капризным, но до поры удавалось идти в бейдевинд*****. В ящике перед штурвалом дрожала стрелка боль- 

* Б р а с – снасть, служащая для поворачивания реи в горизонтальной плоскости.
       ** З а р и ф и т ь – уменьшить площадь паруса.
     *** К л и в е р – передний треугольный косой парус.
   **** Б и з а н ь – косой парус на задней мачте.
***** Б е й д е в и н д – курс парусного судна при встречно-боковом ветре.
шого компаса, чуя близкое бешенство стихий. Очевидно, некие душевные струны Петра были сродни земному магнетизму...
     Черта горизонта расплывалась впереди по курсу, там накапливался скверный жёлтый туман. Несмотря на зловещие предзнаменования, морская живность играла вокруг плота: дельфины гонялись за летучими рыбами, и те, словно синие стрекозы над прудом, расчерчивали небо вокруг мачт. Бац! Одна из оперённых стрел натыкалась на упругий шест, падала и начинала панически биться на помосте.  Бригита привычным движением стукала рыбу головой о палубу, швыряла в корзину.
     Кончились часы беспечности. То, что ещё недавно выглядело рыхлым туманом, теперь сгустилось, стало плотнее, сплошным массивом от моря до неба тронулось навстречу.  В последний раз циркачи-дельфины показали мокрые лоснящиеся горбы – и ушли себе в глубину, где покой, подальше от наваливающейся беды.
     Всё, пошло веселье! Со звуками ружейной стрельбы встали дыбом сухие банановые листья на крыше каюты. Море запестрело кипящими гребнями, воздух сделался сырым и липким, будто холодными руками схватил за разгорячённые плечи. Долой грот – он и зарифленный принимает на себя слишком много ветра! Нгале берётся за правый нирал*, Бригита за левый... Что за чёрт! Она дергает изо всех сил, она плачет, она размазывает по лицу слёзы и кровь – ладонь содрана до живого мяса...
     Литого свинцового стекла, ростом с двухэтажный дом, стена лениво вспучивается перед бушпритом**. Хоть и не первый это шторм на пути, но всё равно каждый раз обрывается сердце: сейчас рухнет жидкая громада и размечет хлипкие брёвнышки по яростному морю... Точно в аквариуме, в недрах вала виден мечущийся толстый тунец.
     Наехав, подмяла пахнущая йодом, необоримая масса; оглушил грохот. Пётр до боли вцепился в штурвальное колесо – только бы не оторвало, не выметнуло прочь! Когда тяжесть стала невыносимой и удушье колом вонзилось под рёбра – схлынула волна. Пощадила. Осела грузно, ушла в зазоры помоста.
     Плот вертело и раскачивало всё сильнее, несло на зюйд-вест, обратно к берегам Южной Америки. «Команда» до сих пор билась над застрявшим ниралом – не могут догадаться, безмозглые...
     – Блок! – завопил Пётр, тыча пальцем вверх, в сторону реи. Ну разумеется, верх нирала застрял в блоке – тут можно руки оборвать, ничего не сделаешь. Надо лезть по вантам*** и освобождать проклятую верёвку. Вот, Нгале так и делает... Осторожно! Хоть ты, брат, и ловчее всех обезьян – но уже вздымается, хищно изгибая верхушку, волна повыше прежних...
     К вечеру, против всех надежд, погода не угомонилась. Низкое солнце кровоточило сквозь грубые бинты туч. Мужчины сделали всё, чтобы уменьшить парусность: до предела зарифили бизань, убрали кливер. Извлечены были на палубу выдвижные кили. Бригита, освобождённая от работ, тихонько постанывала, втирая в ладони индейский бальзам.
     В сумеречной полумгле, в столбах водяной пыли уже не шторм – единый ревущий поток бесповоротно сносил их к давно оставленной широте порта Гуаякиль. Шёл насмарку полуторамесячный каторжный труд. Леденящий, вовсе не тропический ливень наотмашь сёк по плечам и лицам.
     – ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО СПРАВИТЕСЬ?
Ну, а это уж совершенно некстати: Бригита вполне может сдрейфить... Ровное сияние разливается по бушующим волнам. И они стихают, словно звери на арене под ладо-       
    
* Н и р а л – снасть, служащая для опускания паруса при его уборке.
       ** Б у ш п р и т – брус, выдающийся с носа судна.
     *** В а н т ы – снасти судового стоячего такелажа, раскрепляющие к бортам мачты и стеньги.
нью дрессировщика, и покорно ложатся в круге мягкого золотистого света.
     – У ВАС ДО СИХ ПОР НИ ОДНОГО МИНУСА, А ПОЛОВИНА ПУТИ ПРОЙДЕНА...
     Держа плот в конусе рассеянного луча, висела над головами спасательная платформа, и робот-наблюдатель вещал с него голосом сказочного великана опасные, утешительные истины.
     ...Нельзя, нельзя, родненькие вы мои, это стыдно! Всё равно что попросить сейчас разносолов у Всеобщего Распределителя или сунуть Бригитину руку в регенератор. Нельзя...
     Слава Богу, роботу ответили единодушно и, пожалуй, даже слишком пылко.
     Платформа с места набрала скорость и, стараясь не задеть крошечный плот фронтом перепада тяготения, улетела во мглу, будто случайно приблудившаяся светозарная планетка.
     – Ветер меняется! – опомнившись, загорланил Пётр. – А ну, живо на грот!
    
      НАСТАВНИЦА  В  ЛЮБВИ
     Зовут меня Имант Нориньш, и родом я из Курземе. Там, неподалеку от города-памятника Вентспилса, на берегу реки Венты стоит наш Большой Дом. А лет четыреста тому назад на этом самом месте жил в своей хате старый Мартин, прямой предок бабушки Аустры. Впрочем, это мы по привычке его старым называем. Был Мартин силён и молод, когда налегал на плуг, идя за приземистой кобылкою, и была у «старого» Мартина здоровая круглолицая жена, фотография которой сохранилась, и пятеро чумазых пострелят бегало по его двору. Дети так и окончили жизнь крестьянами; ну, а уж внуков раскидало по белу свету. Одного из них, Арвида, занесло в самую Америку. Устроился там неплохо – но до конца дней безумно тосковал по родной Венте и, не жалея денег, собирал курземские прялки, расписные сундуки, вышитые полотенца; а всё своё состояние завещал латышскому землячеству в Нью-Йорке. Когда же в разных концах мира стали возникать Большие Дома, прапра... и так далее... внучка Арвида, наследница его антикварной коллекции Аустра Круминя отыскала под речными наносами остатки хаты старого Мартина, точнее – глиняный пол, и выстроила вокруг него главное здание, позднее названное Стволом. Аустра – моя прабабка. Она жива-здоровёхонька и живет в Доме, который сама сработала. То есть, конечно, не своими руками, но с помощью усагров, универсальных строительных агрегатов.
     Когда Аустра привела в своё жилище любимого человека, тот, понятное дело, спросил: почему у них такой странный дом, одноэтажный, круглый, с центральным залом и стыковочным устройством на крыше? Тогда моя прабабка объяснила возлюбленному идею Большого Дома. Тот не был в восторге, но всё же лет пяток прожил с Аустрой. Потом они разошлись; ну, а троих своих детей наша родоначальница воспитала, как хотела. Дети выросли, обзавелись семьями; внуки тоже понаходили себе мужей и жён; настало время, когда на нижний этаж – комель – пришлось насаживать первую мутовку, квартирный узел со стыковочными устройствами с разных сторон, для будущих ветвей...
     Сейчас Ствол, поднявшийся на полсотни метров, несёт на себе шесть мутовок, в каждой – по две-три ветви. Расстояния между мутовками велики – что ж, каждая семья имеет право на уединение и тишину. Всего в Доме обитает семьдесят семь человек, считая недавно родившуюся Инесу Кастельон, мою внучатую сестрёнку. Год назад я отделился от матери с отцом – вызвал усагр и соорудил себе хорошенькую веточку в той же мутовке, две звукоизолированные комнаты и шаровидную пристройку под мастерскую. Нет, я был слишком юн, чтобы заводить семейство, и при родителях мне жилось вполне уютно. Просто хотелось работать в одиночестве и на свободе. Я пытался восстановить громкозвучную медь, забытые духовые инструменты доэлектронной эры – гобои, бюгельгорны, саксгорны...
     Вообще-то, я по склонности музыкант и акустик, но мне никогда не были чужды дела, общие для всего Дома. Я просто не могу стоять в стороне, когда настаёт мой черёд нести взяток в улей бабушки Аустры. Да у нас и мудрено было бы мне вырасти другим! Всеобщим Распределителем мы пользуемся только для того, чтобы получать вещи, которые не можем сделать сами. Теребят Распределитель, главным образом, девчонки, например, заказывая себе ко дню рождения «настоящее» (атомную копию музейного) платье Марии Антуанетты, или серьги с зелёными брильянтами, или ещё какую-нибудь, столь же бессмысленную мишуру. 
     Пищи синтезированной мы подавно не приемлем, и никто нас не уговорит, что она даже на уровне элементарных частиц подобна хлебу из пекарни или молоку из подойника. Ещё лет трёх от роду я помогал взрослым сажать огуречную рассаду, позднее – молоть проросший ячмень на солод для пива, делать домашний сыр и ухаживать за коровами. Но охотнее всего я ворошил сухую душистую траву в сенном сарае. Главными игрушками моими были всякого рода ушаты, корзины, лубяные короба, лохани, корыта – многие ещё из коллекции Арвида. Подростком я столь же увлечённо возился с микротракторами, с изящными, как часовые механизмы, машинами для беспахотной заделки семян; строил гнёзда для пауков, защищавших наш сад от вредителей, и вводил ген быстрого роста молодым яблоням.
     И не было на моей памяти ни одного жильца Дома, кроме работавших за пределами Кругов Обитания, кто не участвовал бы посильно в наших сельских хлопотах. Тетя Велта, например, обожала печь домашний хлеб, даже собрала для этого в своей семейной ветви настоящую крестьянскую печь. Ветвь увенчалась дымовой трубою!.. Родичи, склонные к иронии, даже говорили, что хлеб получается у тёти намного лучше, чем плоды её основной профессии – приборы для внепространственной связи. Как бы то ни было, на выпечку Велты сходились все, кто был к этому времени в Доме, и ждали, принюхиваясь, пока искусница вынесет на подносе золотистые тёплые караваи – каждый с крестом, начерченным  ещё по сырому тесту сверху, как велит древний латышский обычай... Некоторые гости утверждали, что нами движет национальная домовитость – ничего подобного, все члены семьи, вышедшие из других народов, охотно включались в хозяйственную жизнь. Скажем, дедушка Жан-Этьен, зять Аустры, оставлял свои геотермальные воды, по которым он плавал в недрах Земли на маленьком сверхпрочном судёнышке, и появлялся в Доме затем, чтобы дни и ночи просиживать над восстановлением старинного ткацкого стана. Сперва станки у него получались громоздкие и недолговечные. Потом однажды дедушка зазвал нас, младших детей, в свою ветвь и показал, к нашему ликованию, большущее мотовило, с визгом и стуком наматывавшее на себя пряжу с двух барабанов. Домочадцы дружно включились в дело: скоро у нас стали получаться отличные холсты – и в шесть, и в восемь нитей, гладкие, полосатые, клетчатые! Дальше – больше: мы перестали заказывать через Распределитель новые полотенца, одеяла, простыни, а там и рубахи...
     На Ладожском озере, в региональном учебном городе, кроме своей же родни, я за много лет не встретил никого, кто происходил бы из Большого Дома. Наверное, во всём мире ещё немного было таких Домов. Преобладали ребята, в самом учгороде и жившие – родители изредка их навещали – и, конечно, из традиционных малых семей. Однажды я запросил Великого Помощника, и он подтвердил мне, что и в нашем регионе, и на всей Земле, и вообще в Кругах большинство детей воспитывается у отца с матерью или у одного из них. Чуть поменьше детей росло прямо в учебных городах. Были детские сады при разных сообществах: на планетных исследовательских базах, космических станциях Кругов, в профессиональных коммунах, боттегах, ашрамах... В Больших Домах, действительно, пока рождалась и обитала буквально горстка ребят.
     Меня, моих братьев и сестёр, двоюродных и троюродных, племянников и племянниц как-то сразу стали выделять среди прочих. Говорили, что у нас особый характер – терпеливый, ровный, покладистый... «Ну, ещё бы! – сказал мне однажды Арам Шахбазян, грубоватый парень, родившийся в десантном лагере на одной из новооткрытых планет. – Ещё бы! Станешь тут терпеливым, когда вокруг тебя вечно толчётся куча народу, и все старшие, и все командуют, и ни днём, ни ночью не побудешь наедине с собой!..» Я, конечно, ринулся возражать: дескать, никто не командует и побыть в одиночестве – всегда пожалуйста, тем более, что кругом луга нетронутые и лес до самого моря; а множество родных людей, готовых в любую минуту прийти на помощь, не только не угнетает, но, напротив, несёт душе покой и гармонию. Арам презрительно пожал плечами: «Чудаки! По-моему, с каменного века молодые люди только и смотрели, как бы удрать от стариков и зажить своим домом. Одни вы гребёте против течения. Сектанты какие-то!..»
     Тут я ему и выдал. Говорил, понятно, со слов бабушки Аустры, но с такой горячею верой, что каждая мысль как бы становилась моей. Может быть, именно тогда, когда пара молодых супругов впервые ушла из родового жилища и построила собственную хижину, человечество и сделало первый шаг к социальному неравенству, к тому рубежу самоубийства, который оно едва проскочило три столетия назад, укротив, на грани термоядерной войны, хищную империю Запада. Сильно сказано? Ничуть! Лишь с появлением малой семьи расцвело подлинное себялюбие, пусть и окрашенное благородными тонами супружества, материнства!.. Забота о брачном партнёре и своих детях стала для многих изнанкой безразличия к остальным соплеменникам. От семейных запасов, уподобивших людей хомякам, пошло накопительство, приведшее к имущественному расслоению, к тирании всех видов, к воровству «детишкам на молочишко», к грабежам и войнам.
     Неумеренное чадолюбие правителей возводило на троны психопатов и садистов; капиталы, любовно накопленные отцами, позволяли сыновьям расти сибаритами, презирающими трудовой люд. Даже у обычных, не «ответственных» родителей нередко вырастали маленькие деспоты, нравственные уроды, не обученные ни любви, ни творчеству, ни ответственности за свои поступки. Концентрация всех лучших чувств на семье приводила к жутким перекосам сознания. Так, рабочий, собирая в цехе термоядерную боеголовку, грозившую гибелью миллионам, думал лишь о прокормлении своих чад и радовался высокой плате... Воскрешение большой семьи-рода, Большой Дом – это попытка утвердить в потомках доброту, широту души и деятельную любовь ко всем ближним. У нас младший всегда знает, что старший и защитит, и научит; труд разложен на всех, капризных малолетних божков нет и в помине, даже годовалая девочка сама кормит кур, убирает свою постельку; для решения важных вопросов собираются мудрейшие, а надо всем этим царит... нет, не авторитет, не опыт, даже не ум – великое сердце бабушки Аустры. Во всяком случае, за шесть десятков лет ни одна ветвь не отломилось от посаженного бабушкой Ствола. «Домострой!» – фыркнул Арам. Я больше не спорил. Бабушка Аустра не одобряла споров «до победного конца», считая, что никакая логическая победа не искупает обиды, неизбежно наносимой побеждённому.
     ...Ах, бабушка, была ты, как всегда, права! И самые головоломные события моей тихой домостроевской жизни начались именно со спора.
     Накануне большого весеннего праздника, называемого «языческим новым годом», в марте, коллегия учебного города, как обычно, устроила костюмированный бал. Ранее, будучи крайне юным, я на подобные торжества являлся то шахматной фигурою, то пажом или поварёнком. Теперь же, в канун семнадцатилетия, как раз недавно начитавшись Валишевского, Забелина и других знатоков русской старины, решил обрядиться в полный, исторически верный костюм дворянина времён царя Алексея Михайловича. Не желая пользоваться услугами Помощника, я двое суток просидел над источниками, пока составил грамотный заказ для Распределителя. Зато уж и раздувался от гордости, прохаживаясь по залу в синем кафтане-чуге с трёхцветным намотанным поясом, в красных штанах, заправленных в жёлтые сапоги с задранными носками, надев набекрень отороченную соболем шапку, прицепив саблю в осыпанных самоцветами ножнах да ещё накинув на одно плечо клюквенный верхний кафтан – опашень с белыми нашивками и с рукавами, которые били по коленям. Танцевать в таком наряде было неловко, пот на мне выступил обильный, будто в сауне; только и оставалось, что, в соответствии с образом, прогуливаться, нарочито гремя подковами, ухарски подбочениваясь и кидая орлиные взгляды на девиц.
     Тут я и заметил её – как раз в ту секунду, когда она брала стакан белого вина со льдом у андроида, великолепно выполненного в виде арапа, носящего чалму и пышный восточный костюм. «Арап» держал на серебряном подносе второй такой же стакан; изнемогая от жажды, я схватил холодный напиток. Получилось неожиданно удачно, словно мы с ней заранее решили вместе выпить. (Позже я узнал, что это не было случайностью: Гита следила за мной с начала вечера и успела вызнать моё имя и происхождение.)
     – За что пьём, сыне дворянский? – сказала она, верно поймав тон мгновения, и грациозно подняла стакан.
     – За весну-матушку и новый год на Руси, – ответствовал я. Это было всё, что удалось придумать: от её голоса меня бросило в доменный жар, и язык не слушался.
     Мы столкнули свои стаканы и, как положено на весеннем празднике, поцеловались. Лет ей было, пожалуй, за тридцать – я уже различал людей действительно молодых и тех, кто прошёл очередное обновление; ростом с меня, широкоплечая и узкобёдрая. Глаза хитровато посмеивались – чуть раскосые коричневато-зелёные глаза крупной самоуверенной кошки на скуластом лице. Волосы, убранные в высокую причёску, отливали соломенной желтизною. Пожалуй, только скулы и форма глаз слегка оправдывали её японский костюм. Шёлковое, с нежно-пастельными хризантемами кимоно; пояс под самую грудь – оби, завязанный сзади наподобие ранца...
     – Я – Бригита, – сказала она, отпив глоток. – Бригита Багдоева-Гросс. А тебя как звать-величать, добрый молодец?
     От простоты её обращения мне стало легче; сердце, бившееся под кадыком, вернулось на место, и я, обретя дар речи, предложил Бригите отведать мороженого.
     Скоро мы с ней сидели за столиком в розарии, на террасе над искусственным водопадом, и болтали о разных пустяках; я швырнул в пенные столбы идиотский опашень, шапку и саблю. А перед рассветом перебрались в отель.
     Строго говоря, главным образом для этого и затевались наши весенние балы. Младшие воспитанники были всего лишь шумными, бестолковыми гостями, а хозяевами – мы, шестнадцатилетние парни и девушки, и старшие мужчины и женщины со стороны, склонные к любовному наставничеству. Женщин-наставниц иногда называли «ликэнион», по имени героини весьма древнего эллинского романа о Дафнисе и Хлое: сия опытная особа взялась обучать таинствам соития невинного пастушка Дафниса... Бывало так, что первая ночь становилась и последней; близость наставника и наставляемого не складывалась, кто-то из двоих был разочарован и честно признавался в этом другому. А нам с Бригитой с первых минут не захотелось расставаться. То ли она, при всей своей иронии, здорово умела слушать и понимать, то ли отменно играла, актёрствовала – хотя зачем бы ей, – но впечатление сложилось такое, что у меня появилась ещё одна старшая сестра, умная и весёлая. И не только сестра...
     Я сказал Бригите об этом. Она дёрнула углом большого свежего рта:
     – Просто я настоящая женщина, глупенький! Я умею жить твоей жизнью, я – твоё зеркало; пока мы с тобой, я всегда буду переживать твои радости и горести острее, чем ты сам.
     – А где же тогда ты? – спросил я. – Твоё... неповторимое содержание?
     Я понимал, что говорю плохо, книжно, но она не засмеялась.
     – Оно совсем иное, чем у тебя, – моё неповторимое содержание... – Гита шутливо прижала мне пальцем кончик носа. Сбросив наши маскарадные костюмы, мы сидели, поджав ноги, на клонированной шкуре перед камином. – Мальчики и девочки сделаны из разного теста...
     Мне стало не по себе. До сих пор меня учили совсем иному, да и мой куцый жизненный опыт подсказывал, что мужчины и женщины имеют одинаковые творческие склонности, умом и талантом один пол ничуть не уступает другому и вообще различие полов куда меньше, чем сходство. Мне даже казалось порой, что любая женщина более сходна с мужчиной своего культурного и духовного уровня, чем с женщиной, стоящей выше или ниже. И – осёл из ослов – вместо того, чтобы поскорее прижать свои губы к этим губам, кружившим мне голову, я ввязался в спор...
    
      ПОХОД  ЗА  ЛЕСНЫМИ ОРХИДЕЯМИ
     – Я не могу сейчас точно вспомнить, чем именно мне были опасны эти люди... мне – и, конечно, той маленькой девочке. Да, я чувствовал, что отвечаю за неё... она была совершенно беззащитна! А вокруг нас ходили эти люди, буквально кружили, как вороны... вроде бы и не делали ничего угрожающего, улыбались нам и друг другу, говорили о каких-то пустых вещах... но я знал, что живыми они нас из дворца не выпустят. Сделай она... или я... но к ней интерес был явно больше... сделай она хоть шаг к дверям, они напали бы, и... и...
     – Спокойнее, – сказал гуру Меак, и Абрахам послушно сложил руки перед грудью. – Вспомни хорошо, кого ты обидел месяц или год назад. Твои опасения за девочку, твоё желание защитить её обозначают вину и раскаяние. Вспомни, перед кем и в чём ты виноват, и расскажи нам всем.
     – Наверное, это моя мать, учитель, – после недолгого раздумья сказал Абрахам. – В день новолуния мы встретились с ней, она меня навестила.
     – Я знаю.
     – Но ты не знаешь, учитель, что произошло между нами! Мать жаловалась. Что никак не может найти себя, пытается заняться то одним, то другим делом. Её связи с мужчинами очень коротки и оканчиваются болезненными разрывами. Она ждала от меня мудрого совета, а я... сделал настоящий выговор.
     – Не то, – покачал головой гуру. – Ищи дальше, глубже. Я не тороплю тебя. Но корни твоей вины должны быть обнаружены – для твоего же покоя... Теперь ты, Иштван. Снились ли тебе этой ночью сны?..
     Сай Мон, сидевший в кругу таких же, как он, воспитанников, подобно всем – на пятках, обхватив пальцами колени, напряжённо думал: а всё ли он рассказывает о своих собственных снах? Утренняя исповедь – обязательная часть духовного самоочищения, которое, как учит гуру Меак, должно быть постоянным. Но от чего же очищать душу, если Саю являлись во сне только беззаботные, мирные картины, похожие на вид с холма, где стоит здание ашрама*? Разве что от одного, назойливо повторяющегося видения... Среди зелени и солнца – глядящие снизу вверх, доверчивые, словно у детёныша антилопы, и столь же бархатисто-тёмные глаза... Нет. Он правильно сделал, что не сообщил об этом. Ничего определённого. Подумаешь, глаза... ресницы, слишком пышные и вычурно изогнутые для маленького, круглого молочно-белого лица...
     – Учитель, – сказал Сай, поразившись внезапной звонкости своего голоса. – Я видел во сне ту девушку, что принесла нам заказ на большой корабль. Ханку Новак.
     Поперхнулся веснушчатый Иштван, прерванный в своей медлительной и чрезмерно подробной исповеди. Гуру Меак, даже не обернувшись в сторону Сая, невозмутимо сказал:
     – Думаю, она являлась многим. Но ты оказался самым честным.
     Кое-кто из  воспитанников прыснул в ладонь, перешепнулся с соседом. Гуру, все так же
    
      * А ш р а м – здесь: место проживания группы воспитанников во главе с духовным наставником, гуру (традиционные для Юго-Восточной Азии санскритские термины).
сидя с опущенным бесстрастным лицом, выпростал из рукава худую коричневую руку, взял деревянную чашу, отхлебнул. До своего фруктово-овощного обеда он не ел ничего более плотного, чем молоко или сок.
     Когда окончился пересказ снов и прошла групповая медитация – дхьяна, Сай вернулся в мир видимых феноменов и подумал, что гуру отшутился неспроста. Он предпочёл подчеркнуть смешную сторону события, чтобы не слишком привлекать внимание учеников к девушке, которая может присниться. В ашраме юноши живут в целомудрии и воздержании и послушны духовному учителю. Горячие сны Сая опасны ему самому и другим...
     Следовало срочно переключиться – на что угодно, лишь бы не усугублять растущее вожделение, не расшатывать налаженный внутренний строй. Сай Мон, как сидел на траве под гранатовыми деревьями возле деревянного дома ашрама, в одних шортах и босиком, – так и дунул к берегу Меконга. Разрешения у гуру он не просил, ограничился легким поклоном. В определённые часы проходили только утренние и вечерние «очистительные» собрания, трапезы и занятия хатха-йогой; остальное время в общине распределялось произвольно. Каждый сам для себя определял, когда отдыхать, когда – трудиться.
     Сай читал, что когда-то, много сотен лет назад, подобные лесные дома, уединённые и оторванные от полной соблазнов цивилизации, служили только личному совершенствованию людей. В ашрамах затворялись, поскольку верили в сансару – цепь перевоплощений души. Делали это, чтобы улучшить свою карму – программу следующих телесных жизней – и, в конце концов, обрести свободу от новых рождений. Во всём этом было нечто, столь же эгоистичное, как и в укладе христианских монахов, норовивших малыми страданиями в земном мире, отказом от временных благ заплатить за вечное блаженство. Ни от монастырей, ни от ашрамов истинный, творящий дух не исходил. Ныне всё иначе. Ученики-брахмачарьи, живущие в нравственной чистоте, закаляющие тело и волю, делают всё это ради укрепления творческого начала. Каждый из них готовится к работе огромной важности, доступной лишь человеку огромной душевной силы и целеустремлённости. А иные, в том числе и он, Сай, с благословения гуру уже заняты серьёзным научно-практическим делом...
     Он спустился с берега. Джунгли здесь были сведены мутагенными прививками, вода в реке очищена до прозрачности бактериями, пожирающими муть. Жёлтый, точно лакированный бамбук теснился на плоских островах, пойменные луга блестели лужами, где над затопленной травою плавали розовые кораблики лотосов. Трепетали на ветру флаги банановых рощ – а дальше, в дымке болотных испарений, сизо-зелёная, непроницаемая, стояла чаща. Над диким сплетением фиговых и каучуковых деревьев, лиан,  колючих кустов шевелили перьями одноногие страусы – высокие пальмы.
     Для купания Сай давно уже выбрал чистейшую песчаную полосу за тростниками. Плавал взад-вперёд, распугивая стаи мальков, – и вдруг нашёл решение вчерашней хитрой задачи. Стало ясно, как надо строить гравизащиту экипажа при околосветовых скоростях. Вот это кстати! Чем раньше будут готовы расчёты, тем скорее он увидит... Опять?! Нет уж! Долой суетные, эгоистические цели. Как там говорит гуру Меак? «Преданное служение Абсолюту в образе вашего замысла – единственный надёжный путь к самореализации...»
     Мигом выскочив из воды, Сай стал чертить палочкой на влажном песке. Он написал несколько кратких эвристических уравнений, простых по начертанию, словно птичьи следы, – в ашраме не жаловали традиционной математики с её громоздкими многоэтажными формулами. А затем в сознание снова властно вторглась – и осталась там Ханка Новак.
     Впервые Сай увидел её на веранде столовой. Девчонка девчонкой, скромница, и ростом маловата – не сразу заметишь, как ладно сложена, – и блестящие каштановые волосы собраны в девический «хвостик», и глаз не видно под густыми опущенными ресницами. Сидела за столом рядом с гуру и молчала, лишь кратко отвечая на вопросы. Ещё Сай заметил, что гостья как-то очень смиренно, истово ест фруктовый салат – по принятому в ашраме определению, «пищу, дорогую тем, кто в гуне* добродетели»... После обеда учитель представил её как посланницу самоуправляемой общины из Восточной Европы. Ханка явилась в ашрам у Меконга, поскольку они там, на Днепре, наслышаны о замечательных научных разработках воспитанников гуру Меака. Община хочет обратиться к ашраму с просьбой. Нужен проект звездолёта, но не обычного, а неслыханно огромного, способного унести с Земли не менее чем тысячу человек.
     Если бы не привычка к сдержанности в выражении чувств, воспитанники, наверное, стали бы визжать и обниматься от восторга. Шутка ли – такая великолепная проверка на творческую зрелость! И сам гуру, хотя ни одна мышца не дрогнула на его дублёном, лишённом возраста лице, так и светился гордостью. А Ханка, смущённо глядя под ноги, стояла в своём сером шелковистом комбинезоне с застёжками из воронёной стали и рассказывала тоном примерной ученицы: да, необходим корабль исполинских размеров, но инженерная сложность не сводится только к этому. Расстояние, которое должен преодолеть гигант, равно более чем трёмстам световым годам, так что без абсолют-двигателей не обойтись; и, кажется, в Кругах ещё не строили абсолют-двигателей такой мощности...
     Право же, Саю во время этих серьёзных девичьих объяснений казалось, что тёмно-бархатные, наивно-строгие глаза Ханки нет-нет да и поглядывают прямо на него. И, пожалуй, он не слишком ошибся. После долгой и углублённой беседы о звездолёте, когда мальчики распределяли между собой задания – кто займётся досветовой тягой, кто посадочными модулями, коммуникациями, жилой частью, – Ханка направилась к Саю и спросила, где можно найти лесные орхидеи. К своему величайшему стыду, Сай этого не знал. Девушка слегка смутилась, но, вероятно, сумела бы продолжить разговор, если бы не вклинился между ними старший воспитанник, помощник гуру по хатха-йоге Мельхиор Демл. Он предложил показать орхидеи, и Ханке было неудобно отказаться...
     Сай видел, что гостья хочет пригласить его третьим на поиски цветов. Но видел он также, что его присутствие расстроило бы Демла, и, не желая огорчать старшего, стушевался, отошёл...
     Потом они с Мельхиором провожали Ханну к платформе Переместителя. Девушка несла букет зеленовато-белых цветов с навязчивым, дразнящим запахом. Эти цветы в бледных полудетских руках волновали Сая необычайно, рождали непонятную тоску... Голова Ханки была упрямо отвёрнута в сторону. Она явно ощущала беспокойство Сая, но попрощалась сухо, едва подав руку. Поднялась по трём ступеням на белую, парящую над травою площадку. Закрыла глаза, мысленно вызывая на себя энергию Переместителя. Тот сработал, как всегда, незримо и беззвучно: вот стояла над ними девушка в сером комбинезоне, маленькая стройная брюнетка, и – нет девушки, словно выключили изображение.
     Единственное, что тогда Сая утешило, – это явно разочарованный вид Мельхиора.
     Брызнув на себя водой, Сай Мон в который раз отогнал сладко-щемящий образ и начертил высшую из форм, окружность. Гуру Меак учил: в минуту разлада с самим собой сосредоточься на одной из божественно-мудрых мыслей, завещанных нам великими учителями, и повторяй эту заповедь, пока она не наполнит тебя, не вытеснит прочь всё остальное, все пустые печали и терзания. Сай решил раствориться в словах  Кун Фу-цзы**: «Как отёсывание и опиливание придают форму драгоценному камню, так и человек должен стремиться посредством беспрерывного труда к красоте и внутреннему совершенству». Он произносил это снова и снова, пока не почувствовал себя истинным, свободным от прихотей тела; себя – в облике  пуруши, активного мирового начала. Но тут же вспомнил о том, что
    
       * Г у н а – понятие традиционной индийской философии, одно из качеств материи, постигаемых через свои следствия. Есть три гуны: добродетели, страсти и невежества.
     ** К у н  Ф у - ц з ы, иначе Конфуций, – великий китайский философ VI – V в.в. до н. э.
 для полноты бытия пуруше должна противостоять, сливаясь с ним, сама природа, нуждающаяся в оплодотворении, – женское начало, пракрити...
     Отбросив палочку, Сай лёг на спину в тени тростников, подложил руки под голову, закрыл глаза – и погрузился в приятные думы о Ханке Новак.
          
      КООРДИНАЦИОННЫЙ СОВЕТ  В  ЗАТРУДНЕНИИ
     – «...В определённом смысле, общеземная культура даже на её нынешнем этапе, в условиях полной творческой реализации каждого рождённого, абсолютной доступности любых духовных и материальных благ, – эта культура является мужской. Не столь прямолинейно и грубо, как раньше, со всеми ухищрениями интеллекта, но она заставляет женщину чувствовать себя объектом, а не субъектом культурной деятельности». И вот, дальше, занятный отрывок: «На чём основано так называемое превосходство мужчин? Только на физической силе, на относительно малой уязвимости более примитивного устройства. Женщина – носительница будущей жизни и потому вдвойне сложна, а значит, хрупка; мужчина же, по сути, является тараном эволюции, живым орудием, подготавливающим землю для потомства. Его выигрыш, как главы семьи, государства и цивилизации, – это выигрыш молота перед квапьютером». Ещё одна фраза, очень показательная: «Самое древнее и беспощадное угнетение, не подвластное никакому социальному прогрессу, – это угнетение женщины мужчиной»...
     Пётр Осадчий положил листок с только что проявившимся текстом манифеста на край стола.
     – Лихо! – поскрёб каракулевую макушку Нгале Агвара. – Даже откровеннее, чем до референдума. Можно сказать, берёт за душу. Кое на кого может очень даже подействовать, я таких знаю...
     – Согласен, – кивнул длинноволосый, совиноглазый, мучительно элегантный Роже Вилар. – У них будет немало последователей.
     – Последовательниц, – уточнил Нгале.
     – Нет, и мужчин тоже. Найдутся, так сказать, особо рыцарственные, галантные. Сейчас это не редкость. – Поджав губы, Вилар глянул на сверкающие носы своих туфель.
     – А есть ещё такой психотип – промежуточный, ни мужской, ни женский, – прогудел крупный, с тяжёлыми веками, Хосе Феррер. – Я знаю, некоторые художники специально себя так переделывают. Чтобы испытывать особые чувства...
     Все семеро присутствовавших членов Совета переглянулись, пробежал общий говор. Хосе, недавно вернувшийся из орбитального города с малым тяготением и ещё не успевший уменьшить телесную массу, жадно отпил чаю со льдом.
     – Так всё-таки – ваши предложения? – на правах председателя спросил Пётр.
     Перед ними были расставлены по столу кубы объёмных снимков, сделанных летающим робоглазом. Разлив некошеных трав, крутобокие холмы в зелёном мехе сосен, тихие речные заводи с камышами... и везде – женщины. Только женщины. Совсем девчонки, каждая – словно натянутая тетива лука; тридцати- и сорокалетние, статные, исполненные зрелой силы; моложавые внешне, но чем-то неуловимо странные, будто покрытые невидимым лаком матроны под сотню лет и за сто... Всех объединяет настроение уверенности и независимости. Женщины, одетые в серые мешковатые комбинезоны с застёжками воронёной стали – или почти нагие. Они запечатлены в разных сценах: ухаживают за посевами, возятся на фермах, командуют строительными машинами, играют в теннис, купаются, объезжают норовистых лошадей... Амазонки! Никто из них не кокетничает, не пытается казаться красивее, чем есть, не принимает соблазнительную позу – поскольку нет зрителей-мужчин. Ни косметики, ни тщательных причёсок, и даже нагота какая-то будничная. Опасность? Может быть. Их дерзкие воззвания разлетаются по всем Кругам... Но, право, в этой общине, смело занявшей лесостепные угодья по обоим берегам Днепра южнее города-памятника Киева, есть некое очарование, задор, свежесть грозового разряда. Амазонки твёрдо знают, чего хотят, и неразлучно держатся вместе, что для нынешних землян не столь уж характерно...
     – Пре-це-дент! Так это называлось в старинном судопроизводстве, – вспомнил Вилар. – Решение, принятое когда-то, но пригодное для того, чтобы решить какую-то нынешнюю проблему. Пьер, ты знаешь исторические прецеденты нашего дела? Ну, существовали ли когда-нибудь подобные  общины, и как с ними поступали?..
– Это всё зависело от конкретных условий, – ответил Пётр, чувствуя, что Роже хочет переложить на него груз окончательного приговора. – Бывали общины, конечно... и разбирались с ними по-разному. Вон, раскольники на Руси сами себя сжигали, чтобы только не принять чужой закон, чужую веру... – Нгале тревожно пошевелился, поднял брови. – Да нет, к нашему времени, к нам это никакого отношения не имеет... В общем, всё наоборот: мы должны создать прецедент. Чтобы было легче следующим составам Совета.
     – Э, пускай сами о себе заботятся! – беспечно махнул рукою Нгале.
     – Извини, но ты рассуждаешь по-детски! – Роже сердито поставил на стол пустую чашку; гибкий манипулятор серва забрал её, чтобы через полминуты вернуть наполненной дымящимся кофе. – Если мы сейчас не справимся, в дальнейшем история станет стихийной, неуправляемой!..
     – А может, так и надо? – спросил маленький плосколицый, всегда сосредоточенный Иван Пуя. – Самоорганизация, соревнование любых инициатив?
     – До поры до времени мы так и двигались, – кивнул Пётр. – С тех пор, как умерло последнее государство. Сходы, вече, те же референдумы... Теперь, наверное, придётся искать новые способы управления. Беспрецедентные...
     Нет – они, конечно, пытались решить проблему амазонок привычными средствами. Например, объявив всемирный референдум.
     Координационный Совет Кругов Обитания отнюдь не был мировым правительством: он лишь согласовывал и увязывал между собой волеизъявления групп или отдельных людей. Не было у Совета ни армии, ни полиции, ни судов, ни тюрем. До сих пор одной только располагал он властью: через Великого Помощника опрашивать по тому или иному вопросу десятки миллиардов землян и жителей Кругов. Если большинство опрошенных приходило к единому мнению, Помощник принимал так называемый совокупный импульс и исполнял волю человечества. Это и был референдум. На предыдущем, лет сорок назад, люди с помощью своей мировой машины схоронили чудовищно опасный проект «двигателя красного смещения». Помощник просто распылил уже готовую энергоустановку на Титане. Авторы повозмущались, потом переделали проект – и вот, первая очередь двигателя, продуманного неизмеримо лучше, чем поначалу, уже работает, снабжая живительной силой несколько орбитальных городов...
     А в году нынешнем, на исходе мая, в домашних приёмо-передатчиках Помощника – видеокубах – сначала появилась образцово красивая дикторша и задала вопрос от имени Совета, затем тот же вопрос загорелся яркой, настойчиво мерцающей надписью: ЧТО ДЕЛАТЬ С ОБЩИНОЙ АМАЗОНОК?
     Дикторша говорила вроде бы неоспоримые вещи. Если есть на свете неравенство, то оно уже давно не имущественное, не расовое, не религиозное и уж наверняка не половое. Существует лишь неравенство личных качеств: природных способностей, интеллекта; да и то, в принципе, каждый может усовершенствовать себя с помощью биореконструкции, просто не все хотят. Любая попытка вернуться к разделению людей на высших и низших по групповым признакам может воскресить глубоко схороненные, позорные для разумных существ распри. Сегодня амазонки трубят о врождённой нравственной неполноценности мужчин. А завтра найдутся умники, которые «докажут», опираясь на данные этногенетики или, допустим, ноосферного резонанса, что чернокожие эволюционно ограниченны, а белые созданы, чтобы быть пионерами прогресса...
     Теперь зрители могли одним чётким мысленным представлением – Великому Помощнику слов не требовалось, – адресуясь к видеокубу, снять проблему амазонок. Вплоть до крайнего решения: упразднить общину, расселить «мятежниц» по Кругам и не дать им собраться вновь...
     Но зрители этого не сделали. Члены Совета просчитались.
     ...В том, что после референдума наступит ясность, не сомневались они даже на минуту.
     – Строго говоря, решив один вопрос, нам предстоит взяться за другой, – с наследственной чукотской основательностью рассуждал Пуя. – Если мы даже запретим общине действовать в Кругах – а я не уверен, что люди решат именно так, – позволим ли мы ей создать внесолнечную колонию? Ведь они, кажется, собираются...
     – Прецедент на сто тысяч лет вперёд! – весело воскликнул тогда Нгале. – Человечество начинает размножаться черенками? Я заранее согласен!
     – Плоховатый прецедент, – поднял палец Феррер. – Эти сбегают от «мужского мира»... кто может основать следующую колонию? Дети, удравшие от учителей?
     – Да уж, – многозначительно поджал губы и покивал Вилар. – Из черенка может вырасти дерево с ядовитыми плодами...
     Пётр, любовавшийся в окно дикой красотою скал и далёким белым ледником на лиловом склоне, подумал, что Роже не столь далёк от истины. Целая планета во власти технотронного матриархата! Рожать мальчиков они, видимо, не намерены. Об этом позаботятся их генетики... Значит, феминизм будет прогрессировать до степеней чрезвычайных. Скоро и впрямь сочтут себя божественной расою. А что потом? Через сто лет, через пятьсот? Флотилии звездолётов с женскими экипажами, утверждающие в Галактике принципы высшей женственности? И, наконец, где-нибудь, когда-нибудь – прямое столкновение с «консервативным мужским началом»...
     Пожалуй, Роже немного сгущает краски. Но это всё лучше, чем беззаботность Нгале или всеприемлющая мудрость Пуя.
     ...Они даром ждали тогда в помещении для собраний Совета, переделанном из трапезной бывшего тибетского монастыря. Настойчивые призывы виртуальной дикторши пропали втуне. Подавляющее большинство обитателей Кругов вообще не пожелало думать о какой-то там шутовской общине амазонок. Те же немногие, кто соблаговолил ответить на вопрос Помощника, мыслили однозначно и кратко: «Оставьте их в покое, пусть делают, что хотят».
     Безразличное молчание миллиардов лишний раз заставило Совет прислушаться к часто звучавшим в видеокубах выступлениям «школы распада». Её сторонники, жившие в своеобразном, не семейного характера Большом Доме под городом-музеем Киото, утверждали, что человечество, едва лишь став более или менее единым целым сотню лет назад, уже перестаёт им быть. Нет уже, по сути, и народов. Да и что сегодня может соединить – даже не народ, а десять, двадцать тысяч индивидуумов? Раньше люди выполняли совместную работу, вынужденно сближала и жизнь в городах. Теперь нет разделения труда: единая техноэнергосфера, подчинённая Великому Помощнику, оставила человеку лишь чистое творчество. Города благополучно скончались. Живя в любом глухом углу вновь одичавшей, сбросившей асфальт и бетон Земли или на орбитальной станции за Плутоном, можно получить какие угодно сведения, предметы, материалы, энергию. Поскольку нормой является созидание – большинство «нетворцов» попросту вымерло от наркомании и других излишеств, – люди используют своё могущество исключительно в благих целях. Но личность, вырванная из общения, капсулируется: возникает сверхиндивидуализм, нечеловеческая замкнутость и изощрённость души. Люди-вселенные; люди, каждый из которых говорит и думает на языке, понятном ему одному, и становится, по сути, отдельным биовидом. Да, биовидом, поскольку плоть может быть переделана, как угодно, и для многих двуногость и двурукость уже тягостны... Ни один христианский аскет-отшельник или индийский садху не были столь отделены от мира, как наш просвещённый современник, живущий, скажем, во льдах Гренландии и ставящий там физические эксперименты с расходом триллионов киловатт. Ну, разве что выберется в свой любимый ресторанчик на берегу Сены, исторический заповедник Париж, съест там порцию клонированных устриц и луковый суп, выпьет красного вина, поболтает с парой-тройкой таких же затосковавших творцов-одиночек (если поймут друг друга), послушает пение видеофантома Мориса Шевалье, завершит обед крепчайшим кофе – разумеется, уже в одной из кофеен Стамбула-Константинополя – и скорее домой, скручивать штопором бытие... Коллективы (кроме временных, ученических) сохраняются только в десантных лагерях межзвездья да на строительстве новых станций периферии Кругов. Вместе держатся театральные и цирковые труппы, оркестры, некоторые школы художников – но это капли в море... вернее лужицы среди рассеянных капель. Есть попытки сознательно противостоять распаду: профессиональные цехи и корпорации, клубы, движения (вроде естественников, урбиков или Второго Ренессанса), родоплеменные посёлки, Большие Дома... Однако их вес в масштабах Кругов невелик, а будущее – смутно. Так что, если, не дай Абсолют, возникнет некая проблема, а то и опасность для всего рода людского в целом – отреагирует ли он именно как целое? Кто  выступит в качестве вожаков? Кто заставит организоваться? Ведь Помощник – всего лишь орудие...
     ...И вот, вновь собрался Совет в горах Тибета, чтобы обменяться мнениями о беспокойной днепровской вольнице. Их-то, амазонок, уж не упрекнёшь в «распаде», они сильны именно единством. Уже раздаются голоса о том, что вовсе не опасны решительные дамы, а, наоборот, подают прочим благой пример – почему бы не собраться под их знамёна? Пуя вполне готов к такому повороту событий. Кшижевская, одна из двух женщин в Совете (вторая в дальней экспедиции), вообще многозначительно молчит. Думать надо, срочно думать...
     – Они уже хотя бы выбрали звёздную систему? – интересуется Нгале.
     – Давно, – пожимает плечами Пётр. – Уже гоняли два разведывательных корабля. Координаты у меня записаны, триста восемь с чем-то световых лет отсюда. Планетка прелесть, просто рай.
     – А теперь, значит, заказали ковчег ребятам из ашрама Меака, – извлекая из-за пазухи какие-то листки и взмахивая ими, хрипит Феррер.
     – И ничего, ничего мы с этим не сможем поделать! – возвышает свой тонкий голос Роже. – Ни-че-го! Надо воскресить вымершего зверя, называемого «общественным мнением». А как мы этого добьёмся? Как раскачаем наших благородных эгоцентриков?..
     Пётр опять пристально глядит в узкое, высокое окно. На сизом потустороннем хребте фиолетовой каймою очерчены вечные снега. За голыми корявыми соснами ближнего отрога над вишнёвым морем заката плывут медузами три призрачных пика.
     Нет, знали древние ламы, где селиться, и мы правы, выбрав это место для собраний. Хорошо, остро думается на земле Авалокитешвары*... И раздражение куда-то уплывает, рассеивается, словно блеск снежных пиков при наступлении сумерек. Выбрали меня рулевым – ладно, пусть так и будет, значит, такова моя роль. Или, как когда-то говорили здешние ламы, карма...
     – Ну, есть одна идея, – будто нехотя, говорит Пётр. И воцаряется тишина.
    
      НИКОЛЬ НАХОДИТ ПОДРУГ
     К радости Николь, поездка верхом не разбудила Сусанну: девчушка всё так же спокойно спала в своём мешке, притороченном за спиной матери.
    
      * А в а л о к и т е ш в а р а – божественное существо, бодхисаттва, мифический покровитель Тибета.
     Николь огляделась. Её гнедой, с рыжей чёлкою конь Баярд стоял у подножия странного, правильно закруглённого бугра. Бугор был словно бы окружен рвом и насыпью, только очень старыми, почти стёршимися. Он сидел, будто нарочно  насыпанный, среди пологого, покрытого густым разнотравьем склона. Направо и налево, широкие, лесистые, подковой шли холмы, охватывая равнину. Там, внизу, виднелись квадраты полей, крыши, блестели пруды, а далее луга чередовались с лесами до самого берега громадной синей реки.
     Если верить Помощнику, которому Николь задала маршрут, Переместитель вместе с конём и дочкой перенёс её как раз в те места, где жила община амазонок. Она уже успела проехать от платформы с километр по грунтовке среди леса; затем влево, сквозь заросли акаций, свернула просторная тропа. Чутьё подсказало: тропа ведёт куда следует. И точно, внизу лежало селение.
     Николь тронула Баярда шагом, направляясь к утоптанному спуску. Конь пошёл осторожно, приседая на задние ноги...
     – Куда торопишься, малышка? – позвал сзади слишком хорошо знакомый, вяловато-небрежный голос. Когда-то ей очень нравился голос Карла-Хендрика, в нём чудилась сдержанная сила, от этой хрипотцы просыпалось желание. Позднее Николь поняла, что муж кокетничает, позирует... всю жизнь он носил маску этакого расслабленного сверхчеловека. К сожалению, Помощник, не умевший ошибаться, определил, что именно Карл-Хендрик – отец Сусанны...
     Да, не кто иной, как её первый муж шёл к ней сейчас по косогору, от опушки акациевой рощи; и Золтан, конечно, был вместе с ним, они здорово сдружились за последнее время – вернее, Карл-Хендрик подмял горячего, наивного Золтана, развратил его своим цинизмом. А ведь поначалу Николь казалось, что прелесть этой пары состоит как раз в противоположности двух её мужей. Мудрый, уравновешенный Карл-Хендрик и пылкий, юношески порывистый Золтан.
     Оба неторопливо спускались к ней по траве, залитой жёлтым и белым цветом. Николь обругала себя идиоткой: ведь могла же запретить Великому Помощнику сообщать кому-либо свой маршрут! Эх, не привыкли мы секретничать... Карл-Хендрик согнул перед грудью левую руку и словно невзначай положил на сгиб толстый ствол парализатора. Он – конструктор оружия, применяемого для ловли животных, которых затем поселяют во внеземных заповедниках Кругов. Всё же, какая древняя и мрачная профессия – оружейник! Наверное, она накладывает печать на личность.
     Парализаторы не вредят ничему живому, они лишь на несколько минут или часов погружают его в оцепенение. Настоящее орудие убийства, если б оно появилось на Земле после двух веков полного мира, Великий Помощник не дал бы и поднять. А тут – дело безнадёжное. Николь, конечно, тоже может попросить для себя у Помощника парализатор и тут же получит его, и... что дальше? Поединок? Перестрелка с залеганиями, засадами и перебежками? Мужчины быстро возьмут верх, Николь боевым приёмам не обучена. Выпросить у той же мировой машины  защиту от луча? Но сомужья мигом попросят не давать Николь такой защиты; в побуждениях гравипьютер не разбирается, а совокупный импульс двоих перевесит... Для Помощника всё, что не связано со смертью или увечьями людей, – не более, чем игра! Он не вмешивается в  отношения своих хозяев.
     Можно, конечно, поступить хитрее. Для виду сдаться, позволить увезти себя домой – а там быстренько созвать референдум. Хотя бы региональный. Или ещё проще – обратиться к суду чести корпорации оружейников... Нет. Противно. Унизительно. Прятаться за спину Помощника, в семейную ссору впутывать суды и референдумы – фу!..
     – Ну, всё, девочка, – побаловались, и хватит! – уже не напрягая связки, с десяти шагов сказал Карл-Хендрик. Золтан казался слегка смущённым, прятал глаза и норовил отстать от сомужа, но тот колючим боковым взглядом возвращал его на место. – Давай-ка, поворачивай домой! Сама поворачивай!..
     Он выразительно подвинул к запястью дуло парализатора.
     ...Проще простого – обратиться сейчас же к Переместителю, исчезнуть, на сей раз держа в тайне маршрут, и вынырнуть где-нибудь на Сейшелах или за Юпитером, на орбитальном комплексе Ксанаду! Сусанна скоро позабудет о своих соотцах. Спокойно жить можно где угодно...
     Почему-то Николь сочла постыдным для себя и бегство. Сидела в седле, ожидая. Баярд тревожно поскрёб копытом – и вдруг заржал, явно посылая кому-то привет.
     Снизу поднимались три всадницы в серых комбинезонах с застёжками из воронёной стали. Головная остановила лошадь и властно вскинула руку ладонью вперёд; другие слаженно выехали из-за её спины и встали по сторонам – все, как одна, рослые и угрожающе спокойные. По лицу Карла-Хендрика пронеслось загнанное выражение, но затем он вновь обрёл показную удаль и крикнул:
     – Здорово, подруги! Так это вы и есть те самые амазонки? Слышали про вас, слышали!..
     – Отлавливаете зверей? – с несколько зловещей вежливостью спросила  головная всадница.  Длинные багряно-рыжие волосы лежали у неё на плечах, чёлка спускалась до горбатой переносицы. – Интересно, кто тут водится?..
     – Мы не обязаны отчитываться перед вами! – набравшись храбрости и сразу мальчишески порозовев, выпалил Золтан. – В Кругах нет запретных мест – а если вам охота поиграть в...
     Он запнулся, не находя продолжения. Рыжая сказала всё с той же хищной предупредительностью:
     – О нет, мы очень серьёзны. И думаем, что, если уж в Кругах нет запретных мест, то, наверное, нет и людей, лишённых свободы?..
     – Это наша сожена, и мы хотим вернуть её домой, – заявил Карл-Хендрик. – Есть ещё вопросы?
     – Вернуть таким образом? – Она кивнула на парализатор. – Приглашение более чем галантное...
     Сусанна, дремавшая до сих пор за спиною Николь, завозилась и запищала, видимо, почуяв напряжённость момента. «Ну, ну, папочки не позволят тебя украсть!» – откликнулся Карл-Хендрик. Золтан, с пылающим лицом, втихомолку утёр слёзы на глазах. Николь подумала, что могла бы любить его одного... если бы он не оказался такою тряпкой.
     – Вы действительно думаете, что женщина может быть вашей помимо своей воли? – надменно с высоты седла спросила другая всадница, блондинка с персиковым румянцем и жёсткой, волевой линией рта.
     – Вы! – чуть не  взвизгнул от возбуждения Карл-Хендрик. – Если уж вы так ратуете за свободу, то почему вмешиваетесь в чужие домашние дела?! Вам не кажется, что вы тем самым ограничиваете свободу двоих ради каприза одной? Не слишком ли это по-женски?..
     – Возможно, – сказала старшая, жестом удержав готовую вспылить блондинку. – Но свобода вершить насилие – единственная, достойная ущемления. – Затем она спросила, обращаясь к Николь: – Милая, может быть, Вы хотите уйти с ними? Если так, то мы оставим Вас.
     – Ни за что! – мотнула каракулевой головою беглянка. – Пусть хоть всю жизнь меня держат в параличе – не буду с ними!..
     – Ах ты... – Карл-Хендрик вскинул парализатор, но Золтан вдруг сильно ударил его по руке, и луч ушёл в землю, образовав круг поникшей травы – клеймо осени на щеке июля. Первый муж, охнув и выронив оружие, схватил второго за шиворот; Золтан с размаху влепил Карлу-Хендрику пощёчину...
     Ширк! Словно странный порыв ветра прошёл вплотную над головами мужчин. Словно пролетела невидимая птица.
     Там, вверху, на гребне холма, листья полосой посыпались с акаций, сворачиваясь в полёте, будто от внезапного холода.
     – Хватит, – сказала рыжая амазонка, и все три всадницы подняли перед собою раструбы чёрных воронёных стволов. – Не воскрешайте время ярости, столь любезное мужчинам. Убирайтесь вон!
     Уходя, Карл-Хендрик не обернулся, а Золтан через плечо бросил умоляющий взгляд на Николь. Но та была уже занята раскричавшейся Сусанной...
     Её окружили амазонки на высоких мускулистых конях.
     – Вы от них – или к нам? – задорно спросила рыжая, назвавшаяся Клариндой.
     – От них... и к вам! – несмело ответила Николь, переместив на грудь и баюкая заходившуюся воплем дочь. Тогда Кларинда коснулась лба Сусанны пальцами, подобными стали в шёлковой оболочке; ласково и уверенно погладила девочке щёки, и та мгновенно уснула. Николь счастливо засмеялась и обеими руками схватила руку Кларинды. Но рыжая, высвободив руку, сказала:
     – Никаких благодарностей. – И добавила, глядя в глубину смоляных глаз Николь, туда, где ещё дрожали блики испуга: – Ты в краю подлинного равенства – не по праву рождения, а по праву тех, кто рождает.
     Они поехали рядом по тропе, всё вниз да вниз, к видневшемуся среди посевов селению. Сусанна спала, чувствуя вокруг себя добрую и непоколебимую защиту. Десяти минут не прошло, как Николь рассказала новым подругам нехитрую свою историю. Жизнь в старозаветной парной семье; деспотичный отец и безвольная мать; растущее год от года желание построить свою судьбу совсем иначе. Цепь неудачных увлечений, затем Карл-Хендрик, поначалу страстно влюблённый и бесконечно предупредительный... их свадьба... возвращение из межзвездья Золтана, первой девчоночьей любви Николь... её терзания, попытки разорваться между двоими... наконец, встреча втроём и решение создать расширенную семью.
     Казалось бы, всё прекрасно: у неё два ласковых, преданных мужа, сразу и семья, и компания друзей. Но Карл-Хендрик скоро проявил свой нрав тирана; он остро нуждался в том, чтобы мять, будто глину, и её, и Золтана. Более молодой и внушаемый муж стал делаться копией старшего собрата – то, что было едва терпимо в одном, превратилось в пытку из-за удвоения... Нет, не было никакого отдельного события, подтолкнувшего её к уходу, – какой-либо особой жестокости мужей, грубой деспотичной выходки или бешеного скандала. Просто однажды Николь стало нечем дышать в доме – почувствовав впереди глухой тупик, она собралась, взяла дочь и отправилась на ближайшую площадку Переместителя, заказав предварительно Помощнику цель внепространственного броска. Об амазонках она слыхала давно и немало;  читала их манифесты. Да, то было быстрое и несложное решение...
     – Многие из нас пришли сюда, оскорблённые мужским обыкновением утверждать себя любыми средствами, – сказала Кларинда, отводя от Николь низко нависшую ветку придорожного тополя. – Один муж, два мужа; лебединая верность или ежедневная смена партнёров – каждая женщина чувствует, что её антипод примитивнее, чем она сама. И это не изменить никаким прогрессом общества, никакой биореконструкцией... Кстати, что ты умеешь делать?
     – Боюсь, что ничего, полезного для вас, – ответила Николь, изрядно смущённая вопросом. – Моя склонность годится только для Космоса. Я родилась на Ио, в посёлке Чкалов; родители занимались гидропоникой и аэропоникой, ну, и я тоже...
     Николь хотела добавить, что она – известный человек в своём искусстве; что её клубнику, выращенную без земли и воды, в среде питательных газов, велели скопировать Всеобщему Распределителю и подать на свои столы миллионы людей. Но это могло бы прозвучать как похвальба, и она смолчала.
     Амазонки переглянулись; в глазах белокурой Эгле сверкнуло откровенное торжество.
     – Нет, ты как раз очень кстати, – сказала Кларинда. – У нас у всех недавно появился интерес к гидропонике и аэропонике – с чего бы это?..
     Эгле прыснула в ладонь. Третья женщина, Аннемари, молчаливая, коренастая, словно борец, с малоподвижным квадратным лицом, вдруг басисто проговорила:
     – И ещё хорошо, что у тебя девочка.
     Николь вздрогнула от этих слов, её тёмно-оливковая кожа чуть побледнела. Но Кларинда усмехнулась дружески и сказала с нажимом, словно утверждая некий постулат:
     – Мы рады всем детям.
     Впереди был перекинут мостик – четыре доски через овраг, а под ним, виясь в лопухах, лепетал чистый ручей. Копыта простучали по доскам. Дорога пошла через поле ржи, выглядывали навстречу любопытные васильки. В окружении садов близились островерхие черепичные крыши.
     Кларинда звонко скомандовала:
     – А ну-ка, рысью марш! Скорее домой!..
    
      СТРАТОСТАТ
     Почти год мы с Бригитой жили душа в душу, и не было между нами ни ссоры, ни едкого слова. Не то чтобы Гита мне потакала или исполняла каждое моё желание – хоть она и называла себя моим «зеркалом». Чаще бывало даже наоборот: я ловил себя на том, что послушен, как палец. С шуточкой, с поцелуем умела моя «ликэнион» направить меня по тому пути, какой считала нужным, и при этом у меня не исчезало чувство свободы и радости.
     Несколько раз я привозил её в Большой Дом. Родня встречала Гиту радушно, тем более, что она умела сразу войти в доверие к самому подозрительному человеку. Только бабушка Аустра, не изменяя своей обычной блаженно-просветленной приветливости, заметно лишь для меня отводила взгляд и чуть поджимала губы. Она не слишком одобряла любовное наставничество, считая, что начало интимной жизни должно совпадать с началом подлинной любви, от которой рождаются дети.
     Однажды на Гиту обрушилась Эва Торони, золовка моей двоюродной сестры Марите. Эва у нас историк-медиевист, знаток рыцарских времен, и ко всему, что случилось после тринадцатого века, относится без восторга. За обедом, в присутствии целой ветви родственников, она с топорной прямотою заявила, что просто не понимает, как можно изгнать из жизни таинство первых ласк, робкого сближения влюблённых и заменить его каким-то профессиональным обучением: «Цинизм, которому нет равных!» В ответ моя Гита, разом став острой, словно режущий луч, сказала, что всё хвалёное «таинство» часто сводится к взаимному мучительству двух сексуальных несмышлёнышей, а цинизм – это как раз достояние тех, кто не прошёл науку любви, не понял высокой одухотворённости Эроса...
     Эва в тот раз оказалась прижатой к стенке, больше подобные столкновения не повторялись, и дни в Большом Доме мы проводили мирно и безоблачно. Я тоже кое-чему смог научить свою наставницу. Например, она понятия не имела, как в марте собирают берёзовый сок. Я при ней бережно, чтобы не повредить дереву, пробуравил один ствол, вбил в отверстие лоток из расколотой вдоль и выскобленной ветки, подставил кувшин. Когда ветер стал отклонять струйку – дал соку стекать по длинному сухому стеблю... Все эти мои действия, памятные с младенчества, для Гиты были внове, хотя она многое повидала: успела и на плоту переплыть Тихий океан (такой экзамен по практической истории они с друзьями придумали себе в учебном городе), и слазить в гипоцентр землетрясения, на сто километров под земную кору, и поработать на исследовательской станции в ядре Солнца, что было стократ опаснее штормов и подвижек магмы... Но, понаблюдав, она охотно взялась подражать мне, просверлила берёзу рядом, и скоро мы набрали несколько бутылей сока. Впоследствии он забродил, стал хмельным; мы пили его со льдом из толстых фаянсовых кружек со щербатыми краями и выпуклой надписью «Лейпциг 1899».
     Мои горны, корнеты и тромбоны так и остались для Гиты малоинтересными. Но я гордился тем, что привил ей теплое чувство к нашему хозяйству, а главное, к бесконечно любимому мною двору.
     Я, между прочим, тоже не сидел при маминой юбке первые семнадцать лет жизни. Посещал учебный город со всеми его реальными и фантомными экскурсиями; в надувной лодке, гребя одним веслом, скатился по бешеному потоку в Андах; вблизи видел снящийся мне до сих пор, чудовищный красно-бурый котёл Юпитера... Но, право же, не знаю ничего увлекательнее и богаче впечатлениями, чем наш двор. На нём всегда лежит тень одной, а то и нескольких усаженных сферами и кубами ветвей Дома. Летом всюду зелено; нарочно сделанных дорожек нет – они протоптаны стихийно, многими поколениями, в густой траве. Повсюду зреют крыжовник и смородина, вьются по верёвкам цветущие бобы, благоухают мелкие обильные розы. А далее широким кольцом – наши огороды и посевы, фермы, пасеки и рыбные пруды. За ними, с одной стороны, тихая Вента, с другой, до самых приморских дюн, – лес, которому мы не даём чрезмерно густеть, сохнуть или заболачиваться.
     В ночь на Янов день мы с Гитой, как водится, пошли в лес искать цвет папоротника. Найдя заветную полянку среди непролазной гущи орляка, железным стержнем я провёл по земле черту вокруг нас, постелил шёлковый платок и велел Гите ничего не бояться. Должны мы вытерпеть ужасное присутствие призраков, которые соберутся сюда к полуночи, не закричать и не убежать – тогда на платок упадёт огненный цвет папоротника, и нам под землёю откроются клады, даже те, что не засекает геолокатор...
     Каюсь, в ту ночь мы призраков проглядели, поскольку были заняты совсем другим; и цветок не упал к нашим ногам – наверное, обиделись языческие духи на пренебрежение. Зато вместо скучного, употребляемого лишь для научной аппаратуры золота и никому не нужных цветных кристаллов открылись мне иные клады: страстной игры, и саморастворения, и нежнейшей заботы, и таких вещей, для которых не найдены слова...
     На следующий же день, когда мы, выкупавшись в родниковом озерце, прибежали домой, и на дворе был вкопан шест с весело трещавшим огнём на верхушке, и все наши домочадцы тащили с разных сторон здоровенные букеты, и под нестройную, но отменно громкую песню «Лиго» моя Гита возложила дубовый венок на седую голову бабушки Аустры – да, Гите доверили такую честь! – я понял, что, прикажи мне подруга навязать на шею мельничный жёрнов и прыгнуть в Балтийское море, я не промедлю и секунды.
     ...Беда случилась вскоре после рождественских праздников. Ох, недаром смутило меня старое гадание! Когда перед самой полуночью Марите и моя невестка Хосефа выбежали на галерею и поглядели через окно на сидящих за столом, у меня вроде бы не оказалось головы. Раньше это обозначало, что человек не доживёт до следующего рождества. Теперь, под крылом Великого Помощника, мне, по меньшей мере, грозили крупные неприятности.
     Хотя в наши дни каждый знает, что достоверные случаи проскопии – предвидения – никакого касательства к гаданию не имеют, всё же на душе у меня кошки скребли. Не исправили настроение даже последующие озорные глупости девчонок. Марите, Хосефа и ещё две-три умницы их возраста попёрлись на овечью ферму, ловить в темноте животных: которая ухватит барана, та в течение года выйдет замуж. «А за какое место хватать?» – пискнула самая младшая...
     Через полмесяца меня вызвали в учебный город.
     Наслушавшись рассказов Бригиты о её океанском плавании на плоту, вместе с Осадчим, нынешним главой Координационного Совета Кругов, и не желая показаться менее мужественным, чем она, я ещё прошлым летом пожелал сдавать выпускной экзамен по практической истории. Теперь была утверждена  предложенная мною тема; пришла пора её воплотить. Я стал готовиться...
     Утром тринадцатого февраля мать даже всплакнула, готовя мне кофе. Успокоив родителей, я надел толстый, неуклюжий высотный костюм с подогревом и вышел на крыльцо – ждать. Скоро за мной пришла допотопная, точнее доатомная, колымага с шумным и чадным бензиновым движком. Впереди сидел и держал круглый руль водитель в кожанке на меху, с бритым затылком и висками – согласно составленной мною программе воспроизведения, всё было реализовано очень точно, подробный портрет эпохи. Я надеялся, что так пойдёт и дальше и что мне не снизят оценку за какой-нибудь анахронизм. В прошлом году один выпускник так-то получил штрафные баллы – за мобильный телефон в Нью-Йорке 1890-х годов...
     Мы заехали далеко в лесную зону города, туда, где я никогда не бывал. Над голыми чёрными кронами горделиво покачивался белый купол, вытянутый кверху, точно куриное яйцо.
     Открылась истоптанная снежная поляна, набитая народом, уставленная подобными же колымагами – автомобилями. Я подивился тому, сколько наш наставник по практической истории, Манев, набрал статистов, как подробно их одел и каким умелым оказался режиссёром. Описание, данное мною, воплощено во всех подробностях! Были тут и кинооператор в бриджах и кепке козырьком назад, крутивший ручку своего ящика, и строгие милиционеры, и седобородые академики, и военные с деревянно-прямыми спинами... и, кажется, все с удовольствием играли свои роли. Предположив было, что задействованы младшекурсники, я стал искать знакомые лица – но не нашёл ни одного. Видеогрим? Это так и осталось невыясненным...
     Посреди поляны хоровод багровых от напряжения парней в шинелях и будённовках держал колышущегося белого гиганта на веревках, словно лилипуты пьяного Гулливера. А высоко над их головами парил человек, подвешенный к маленькому шару-прыгуну. Человек медленно поднимался рядом с боком стратостата, прочерченным бороздами, будто китовье брюхо. Он в последний раз проверял целость швов. Вокруг проверяющего свешивались стропы, точь-в-точь лианы, покрытые инеем.
     Действие развивалось согласно моему же сценарию. Меня свели с двумя товарищами по полёту, также похожими на нелепых кукол в своих костюмах. Мы подали друг другу руки в тяжёлых, негнущихся рукавицах. Раньше я никогда этих людей не видел. Ещё на этапе утверждения проекта Манев не разрешил мне залучать никого из товарищей: «Это будет твоё индивидуальное задание...»
     Вперевалку прошли мы, трое, сквозь расступившуюся толпу. Командир наш, светловолосый, чеканнолицый, настоящий былинный богатырь, принял от военного в высоких чинах расшитое красное знамя. Военный был хмуро торжественен. Я тоже вовсю священнодействовал, прикладывая рукавицу к шлему. И вдруг почувствовал, что мне совсем не так забавно, как должно было бы быть во время столь архаичной церемонии. В скупом ритуале читались и благородство, и величие. Я стоял, затаив дыхание; даже глаза пощипывало. «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Кажется, в же годы зазвучала с экрана эта песня...
     Клубы пара перестали вылетать из командирского рта вместе с литыми твёрдыми словами. Последние рукопожатия, блицы фотоаппаратов... Цепляясь за верёвочную сеть, взобрались мы к люку гондолы. Гондольная команда цепко держала стальной шар, упиралась в него плечами, будто актёры в старинной революционной аллегории: Красная Армия – опора всей трудовой Земли... Сквозь хромоникелевые, антимагнитные стены услышал я зычный, тренированный на плацу голос хмурого военачальника:
     – Выпускайте!
     И крики любующегося собой стартёра:
     – Э-тдать поясные! Э-тдать гондолу!
     В иллюминатор я видел, как бросили канаты и отбежали красноармейцы.  Затем гондола лифтом пошла вверх. Слабостью в коленках и беглой тошнотою был отмечен для меня миг невесомости...
     В следующие часы, вплоть до последних роковых секунд, мы самозабвенно работали, только иногда заправляясь горячим чаем из термосов, – а стратостат наш белой свечою плыл в пустом гулком пространстве, один-одинёшенек, словно до сих пор никто не бывал на таких высотах. По счастью, иллюзию не нарушил ни один авион, ни один робоглаз – наблюдатель Великого Помощника...
     Кабина была тесна и напичкана примитивными устройствами: высотомерами, анероидами, вариометрами... Рядом с рыбьим оком перископа висел плоский снимок Сталина в застёгнутом под горло френче. Мы трудились, забирая пробы воздуха, фотографируя облака и землю в разрывах между ними, следя за стрелками, за самописцем метеорографа, за тем, как вспыхивают треки космических частиц в паровой камере Вильсона, – а русый наш красавец командир время от времени отрывался от приборов, чтобы ликующе бросить в микрофон: «Земля, я – Сириус! Штурмуем двадцатый километр... двадцать первый!» Как будто всё было по большому счёту, и всё – впервые; и никакой чёрт не заставил бы меня сейчас лениться, узнавая узнанное триста с лишним лет назад...
     И мы, честное слово, почти не замечали нараставшей банной духоты, и капель, катившихся по нашим лбам, и тошной тяжести в груди – не замечали, пока всё это не стало вдруг нестерпимым. Тогда второй мой товарищ, чернявый и подвижный, игравший «роль» конструктора статостата, врубил вентилятор, чтобы прокачать воздух через патроны для поглощения углекислоты. Но с вентилятором было что-то не то, и закружилась по кабине пыль, словно летом на горячем пустыре, противно садясь нам на мокрую кожу, забиваясь в глотку...
     Должно быть, в эти лихорадочные минуты кто-нибудь из нас неловко дёрнул клапанную верёвку; но прикрыть затем клапан не удалось, поскольку верёвка зацепилась за один из датчиков, налепленных на бока нашего баллона. Мы так и не справились с бедой: газ утекал потоком, стратостат худел ежесекундно на сотни кубометров и хотя бодрился, порой взмывая на сострадательных воздушных потоках, но тем не менее уже неотвратимо падал.
     Весь балласт, полтонны свинцовой дроби, был отправлен за борт... напрасно. Меня рвало, попросту наизнанку выворачивало, изнутри болью взрывалась голова. Конструктор с хрипом катался по полу гондолы, и лишь командир, держась нечеловеческой волею, что-то ещё выкрикивал по радио от имени «Сириуса».
     О, как помню я надсадный вой рассекаемого воздуха и сжигающее удушье! Когда гондола уже пробивала нижние плотные облака и влага кипела пузырьками, испаряясь на её раскалённой броне, – вместе с муками телесными пережил я и жестокий душевный разлад. Чуть с ума не сошёл, решая: воззвать ли мне в душе к Великому Помощнику, что называется – перейти на биосвязь? Но может быть, катастрофа запланирована наставниками, как своеобразный суровый тест, и я своей несдержанностью заслужу низкую оценку? Вон, спутники мои, судя по всему, даже не думают о спасении – иначе к нам бы давно уже примчался спасательный авион. Впрочем, эта парочка вполне может оказаться и фантомной, не распознаешь...
     Но, с другой стороны, – а если всё происходит всерьёз? Тогда надо срочно звать на помощь. Иначе Помощник вмешается лишь в момент, предшествующий моей физической гибели. Возможно, я успею испытать неописуемую боль, побыв несколько миллисекунд с раздробленными костями... Кто пережил нечто подобное, рассказывает, что в миг удара время бесконечно замедляется! Обращаться – не обращаться, обращаться – не обращаться...
     Признаюсь честно: я завыл, точно раненый зверь, и впился зубами себе в руку.
     Тут бешеный визг за иллюминаторами начал делаться ниже, басистее, перешёл в расплывчатый гул и утих вовсе; падение стало плавным, жесты моих спутников странно замедлились, потом командир с конструктором застыли и расплылись... Забвение мягко обволокло меня, и я блаженно смежил веки.
     Первым, что я увидел, придя в себя, был искристо-сиреневый, уютно гудящий шар высотой в полтора человеческих роста. Он казался нематериальным. Шар висел над полом среди тепличных растений, всяких там эпифитов и гибискусов, а я лежал напротив него на кушетке с высоким изголовьем. Это был наш регенераторный центр.
     Значит, немало у меня сгорело нервных клеток, да и сердце, видимо, было надорвано напряжением, если понадобилось всовывать меня в искусственную матку – регенератор. Сидя рядом, в свои длинные смоляные усы смущённо улыбался Манев. Он у нас оригинал – бреет голову. Наверное, кто-нибудь сказал ему, что так живописнее. Бритоголовый и усатый, Манев похож на средневекового турка.
     Кроме наставника по практической истории, стоял у моего одра, сложив руки за спиной, и рассматривал меня запавшими жёлтыми глазами, словно некую редкость, неизвестный мне  высоколобый мужчина.
     – Ну, как, отважный аэронавт? – нарочито громко спросил Манев и даже запел: – «Тебя я, вольный сын эфи-ира...» Всё в порядке?
     Я молчал. Манев совсем застеснялся, стал глядеть в пол. Наконец, желтоглазый сказал тоном проигравшего сражение полководца, обращающегося к солдатам:
     – Мы должны извиниться перед вами, Имант.
     Я вяло кивнул. Как всегда сразу после лечебного обновления тканей, тело одолевала ломота. Мне так и казалось, что наставники должны просить прощения. Кем надо быть, чтобы с нашей техникой не обеспечить надёжности прадедовских механизмов!..
     Потом мне пришло в голову, что они хотят извиниться за другое – за специально подстроенную катастрофу. Но если так, то с какой целью всё было затеяно? Понаблюдать реакции погибающего, собрать экспериментальный материал?..
     – Нет, брат, ты о нас слишком плохо не думай, – покачал головою Манев, неплохо владевший биосвязью. – «Не судите, да не судимы будете...»
     Он покосился на желтоглазого, и тот пояснил:
     – Дело в том, что никакого полёта не было, Имант. Это не натурный запуск. И не фантомный.
     Я разом всё уразумел и чуть было не выругался по-латышски. Галлюцинаторный тренажёр, психоимитация! То-то я дивился, что Манев собрал, подробно одел и экипировал такую толпищу! А толпы-то и не было; все детали взяты из моей памяти, начинённой сведениями во время работы над проектом, из подсознания, которое, как известно, пробелов не терпит – взять любое сновидение... Должно быть, всё время я просидел в том автомобиле, вернее в камере тренажёра, замаскированного под автомобиль. Но ведь тогда, чёрт побери, Манев и его дружок оказываются просто подлецами. Психоимитация всегда идёт строго по программе; значит, меня нарочно мучили и пугали неминуемой смертью.
     Я сказал им об этом, не постеснявшись в выражениях. Они дружно вздохнули, сознаваясь, – но желтоглазый всё же принялся возражать:
     – Да, программу составили мы, но при этом ослабили все воздействия по сравнению с подлинными. Однако следящий квапьютер протестировал Вас и решил снизить защитный порог. Может быть, квапьютер переоценил Вашу стойкость, Вашу волю?..
     Он верно рассчитал, хитрюга. Я не мог признать себя более слабым, менее мужественным, чем то решила машина. Тем более, что мне наговорили кучу похвал: и вел-де я себя наилучшим образом, и собран был, и храбр, и сообразителен, и не только заслужил лучшую выпускную оценку, но стал звездой, гордостью учебного города.
     Словом, грамотно меня успокоили... Но вот прошло несколько дней, и снова я заволновался, ощутил здоровенный подвох. Горчичное зерно сомнения заронил в мою душу Ишпулат Акбаров, приятель из младшей, предвыпускной группы. Ишпулат бредил воздухоплаванием, избрал его профилирующим предметом и, начиная с первого курса, готовил проект какого-то «атмосферного острова», развлекательно-экскурсионного супердирижабля невиданных размеров. Приятель мой считал, что пора вернуться времени неторопливых и не пожирающих уйму энергии путешествий над миром: человек давно перестал суетиться, спешить и может себе позволить зависнуть на час или на день, сидя с бокалом вина в летучем ресторане, где-нибудь над цветущею дельтой Янцзы или над синими фиордами Норвегии... Так вот, Акбаров сообщил мне, что он отлично знает желтоглазого. Зовут того Ян Шприхал, и никакой он не спец по психоимитации, а наставник по аэростатному делу...
     Затем случай свёл меня с девчонками из начальной группы: на дружеской вечеринке крутили они собственной работы голофильмы. Одна из них, снимая зимнюю жизнь леса, вдруг наткнулась на пустошь, набитую странно одетым народом. Над всем этим сборищем медленно поднимался ввысь аппарат, похожий на громадную белую каплю узким концом вниз. А потом... Явственно дрогнули руки у снимавшей девицы. Аппарат коснулся туч, и пёстрая толпа, заколебавшись, растаяла: милиционеры, военные, бородатые профессора, их нелепые колёсные экипажи.
     Наступила полная ясность. Манев и Шприхал загнали меня в самый настоящий стратостат, окружили армией дотошно (по моей же разработке!) сделанных видеотактильных фантомов – но, по нашей современной самонадеянности, не учли одного: что машины и механизмы прошлого, в отличие от нынешних, могут выйти из строя. В проекте я подробно перечислил все материалы, из которых триста лет назад делались высотные пилотируемые шары, и привёл схемы всех бортовых устройств: стратостат был до последней верёвочки таким, ничего из арсенала XXIII века... И когда баллон испустил дух, Шприхал и Манев успели подхватить меня лишь у самой земли. А потом решили скрыть свою вину и принялись изощрённо лгать.
     Мог бы я по этому поводу обратиться в суд чести корпорации наставников или даже в Координационный Совет Кругов; мог бы и не обращаться, а созвать сход учебного города и при всех педагогах и воспитанниках потребовать объяснений. Но я положил себе сначала посоветоваться с Бригитой.
     Она как будто ждала чего-то подобного. Выслушала меня с брезгливо-снисходительной усмешкою и заявила:
     – Всё бессмысленно – и суд, и сход. Мужчины, воспитанные в мужской среде и дожившие до зрелых лет, этически безнадёжны. Это примитивные киборги, знающие лишь свою цель. Ты же не хочешь просто мстить кому-то? Глупейшее занятие...
     – Ага... Стало быть, всё проглотить и спокойно сдавать следующие экзамены? Сделать вид, что я верю Маневу, продолжаю ему подчиняться? Трудновато врать слишком долго...
     Гита моя подумала немного, сдвинув брови, и вынесла окончательный приговор:
     – Нет. Ты должен объявить о случившемся через вещательную сеть Помощника. Пускай сами судят, разбираются, наказывают или не наказывают... Выскажись – и уходи из учебного города. Ты достаточно много знаешь и умеешь, а эти церемонии с париками, мантиями и вручением дипломов...
     Она махнула рукой, стирая в моей душе последние остатки учебно-городского патриотизма.
     – Куда же я пойду? – спросил я, заранее зная её ответ и зная также, что ничего не имею против...
    
      ДЕВОЧКА ИЗ БЕЗЛЮДНОГО ГОРОДА
     Одиннадцать шагов из угла в угол веранды, одиннадцать туда и одиннадцать обратно. Грозовые тучи накапливаются за Дунаем, медленно ползут минуты, молчит видеокуб. Когда и чего ожидал в последний раз Пётр Осадчий с таким нетерпением, под поршневые удары сердца? Одиннадцать шагов... Может быть, ещё более тугим, удушливым было ожидание, когда бесконечно долго бросала океанская волна его плот на коралловые рифы Рароиа? Бросала и относила вспять: ни высадиться, ни вернуться...
     Он мерил шагами веранду своего дома в историческом заповеднике Сент-Эндре – Вишеград – Эстергом. Поворот реки был величав и плавен, невысокие горы на обоих берегах уютно зелены и пустынны, и лишь над одной вершиною серели зубцы угрюмой крепости, тысячу лет назад построенной венгерским королем Бэлой Четвёртым. Некогда в цитадели, с нынешней точки зрения не более удобной для жизни, чем родовой кладбищенский склеп, ютился целый народец: гарнизон с жёнами и с детьми, со скотом и птицей, с запасами хлеба и воды. В дни осады крепость была автономной, точно орбитальная станция. Всё человечество оказывалось extra muros*... Не происходит ли сейчас нечто подобное? Не возникают ли в Кругах вместо одного – десятки, сотни микрочеловечеств и даже моночеловечеств, старательно отгораживающихся друг от друга? Многие из них уже готовы, образно говоря, лить кипящую смолу и метать ядра, лишь бы отбиться от общекруговых забот... После всех исторических конвульсий, оплаченных великой кровью, после страшного противостояния XXI века мир вроде бы окончательно выбрал путь добра: справедливость, социальное равенство, забота всех о каждом. Мир достиг изобилия энергии и любых продуктов; он каждому помогает вполне реализоваться творчески и никому не позволяет использовать других людей, как орудия. Так почему же происходит то, что всё сильнее тревожит самых мудрых и проницательных? Не разбредутся ли все эти урбики, амазонки и просто самоуглублённые одиночки под опекой Помощника в разные стороны, вплоть до того, что и понимать-то друг друга перестанут?!
     Кстати, об урбиках. Что там говорила эта девочка, встреченная Петром тридцать лет назад в стальных недрах Сибирска?..
     Осадчий вырос в редко встречающейся семье без родителей. Её составляли трое братьев и сестра – дети одного отца, но разных матерей. Мать двоих старших, Петра и Даниила, погибла вместе с несколькими учёными во время известной попытки «прокола», проникновения в иномерный «Космос-прим». Мать младших детей, Климента и Юлии, совсем молоденькая, признала себя неспособной к воспитанию – тем более четверых, – а потому поселилась отдельно. Отец, очень её любивший, но не менее привязанный к потомству, буквально разрывался между их старым домом в Крыму и усадьбою своей второй жены возле Луксора. При очередном обновлении организма отец сделал то, что люди позволяли себе лишь в крайних случаях: вмешался в сферу чувств и ослабил свою любовь к детям. Затем он навеки остался близ Нила... Впрочем, Осадчий-старший, человек совестливый, сделал это, крепко посоветовавшись с тринадцатилетним Петром. Мальчик, уже тогда чрезвычайно волевой и самостоятельный, заявил, что может самолично опекать младших. На том и порешили.
     Безусловно, Пётр навещал усадьбу под Луксором – однако действия его, как главы семьи, были вполне свободны. Многое удавалось, хотя и не всегда легко. Вынужденные надеяться только на себя, четверо детей шагали к зрелости куда быстрее, чем их сверстники. Надо было видеть, как до седьмого пота натаскивает упрямый Данюша легкомысленного Клима по эвроматике, а малышка Юля в это время, закусив губу от усердия, вносит в комнату на подносе собственноручно приготовленный ягодный пирог!.. Может быть, они меньше, чем их одногодки, резвились и играли, зато прослыли среди своих друзей на редкость надёжными и рассудительными.
     Разумеется, на правах фактического отца, Пётр таскал младших во всевозможные экскурсии по Земле и за её пределы. Пожалуй, больше всего потрясла их именно поездка в Сибирск.
     Город этот, некогда вмещавший пятьдесят миллионов жителей, один из самых крупных
    
      * Е x t r a  m u r o s – вне стен, снаружи (лат.).
во всей Евразийской Федерации, вырос в Забайкалье около двухсот лет назад, но не просуществовал долго, как населённый мегаполис. Когда все промышленные предприятия сначала отправились вон с планеты, на орбитальные станции Кругов,  – большие города сделались ненужными. Квантовое тиражирование изделий, вместе со Всеобщим Распределителем, добило огромные, вконец обветшалые бетонно-стальные термитники. Общежитие, да ещё многомиллионное, стало просто нелепым, как строительство крепостных стен после изобретения ракет. И города  выкорчевали, отправили прямо в топку Солнца, а на их месте воссоздали ландшафт, издревле свойственный краю, – где леса, где степи... Остались только славные своим прошлым заповедники, да и то – очищенные до исторического ядра, сложившегося перед эпохой мегаполисов. Лишь в двух-трёх местах решили законсервировать, как туристские объекты, сверхгорода времён предельного гигантизма. В их число попал Сибирск. Тем более, что его облюбовали не только туристы...
     Кольцевые тоннели города, горизонтальные уровни и лифтовые стволы слагали толщу, кое-где достигавшую высоты Монблана. И всё это было наполнено механизмами, только и ждавшими, чтобы их пустили в ход. Пробираясь, согласно карте, вдоль уровня 86, полоса Б, к стадиону «Юго-Восток», семейство Осадчих не утерпело, чтобы не облегчить себе путь, заняв места в бело-голубом линейном экспрессе. Поезд, рассчитанный на пятьсот человек, послушно помчал четвёрку восторженных детей по эстакадам, над квадратными ячеями былых магазинов и концертных залов, мимо парков и садов, тщательно опекаемых туристскою службой. В пересечении почти незримых силовых опор, подвешенная между перекрытиями, мелькнула деревянная трёхглавая церковь – она стояла на месте будущего Сибирска, среди тайги, со времён первопоселенцев... Наконец, дети остановили поезд, поскольку увидели стадион.
     Старинная арена на двести тысяч мест была пуста, и ровно подстриженная трава на поле не носила ничьих следов. Сквозь прозрачный овальный купол светило серое пасмурное небо – будь сегодня ясная погода, купол обрёл бы солнцезащитную окраску...  Юлю несколько пугало гулкое раскатистое эхо; ребята тоже поёживались, но бодрились друг перед другом. Пётр предложил «погонять» в футбол, как деды-прадеды на подобных полях. Заказали Распределителю мяч, и тот бухнулся на газон, несколько раз великолепно подпрыгнув. Конечно, о разделении на две команды нечего было и думать – по жребию, Данюша стал в воротах, а остальные стали по очереди стараться забить ему «гол». Удалось только Климу: как понял позднее Пётр, Данюша просто уступил младшему, дал ему возможность порадоваться...
     Когда игра поднадоела, они покинули чашу высоченных трибун и двинулись к пешеходному мосту через Томь. Одинокая, круглые сутки болтавшая сама с собой, вот уже два века не видела она открытого неба, струясь меж бетонных откосов и искусственных пляжей.
     Становилось невесело. Тишина всё сильнее гнула долу, всеобъемлющая, лишь подчёркиваемая безумным лепетом реки. Сверх того, в разгороженных пространствах города всё чаще возникали непонятные звуки – щелчки, громыхания, далёкие и близкие звоны. Трудилась автоматика, поддерживая и ремонтируя на ходу великий организм. Вот явно выделилась некая, странно одушёвленная серия: точь-в-точь тяжёлое мягкое тело ползёт по шершавому полу, и вздыхает, и подвывает басисто, а кто-то рядом покрикивает и смеётся, будто подгоняя...
     В объёмной видеокарте они давно запутались. Воззвать к Великому Помощнику – «забери нас отсюда!» – было нестерпимо стыдно, и стыд оказался сильнее страха. Юля на прямой вопрос Петра упрямо замотала головкой: «Не-а, я как вы!..» Двинулись дальше, через реку, навстречу этим, всё более близким, подвывающим вздохам.
     На мосту и случилась встреча.
     С той стороны вдоль набережной тянулся сплошной ряд больших обтекаемых мобусов – транспортных машин времён многолюдья, очевидно, готовых покатать и любого желающего гостя. Выйдя из-за них, вступило на упругий серебристый мост человек пять, одетых непривычно – в плотную ткань, металл и кожу. На всех были облегающие голову кожаные шлемы. Впереди шагал ребёнок лет семи, ростом не выше Клима; его костюм был особенно щедро обвешан какими-то мигающими индикаторами, инструментами, шлангами, а лоб скрыт шлемом с антеннами и большими наушниками. При наличии ауральных квапьютеров, чуявших мысленное обращение, и самого космического телепата – Помощника, такое оснащение выглядело просто карнавальным. Это поняли даже малолетние туристы, и Юля хохотнула, однако сразу прикрыв рот ладошкой. Местные смотрели очень серьёзно, хотя и без вражды.
     Сошлись на расстояние трёх-четырёх шагов. Река бубнила внизу, под ногами. Вежливые Осадчие поздоровались, им ответили лёгким наклонением голов.
     – Чего вы здесь ищете? – спросил ребёнок в шлеме, и, словно в ответ ему, за мобусами, под кряжистой решётчатой опорою, раздалось нечто вроде великанского зевка. – Чего, могу я узнать? Приключений? Тайн? Игрушек?..
     – Н-нет, – запинаясь, ответил Пётр. Он никогда ещё не встречался со столь диковинными людьми – и, хотя не допускал возможности насилия, испытывал нараставшую тревогу. – Мы просто давно хотели тут побывать... ну, посмотреть, как жили когда-то люди. Это, знаете, всем разрешается... город-заповедник...
     – А вы тут... смотрите, чтобы ничего не испортилось? – вдруг предположил Данюша. Ему стало чуть спокойнее, когда в команде кожано-металлических он увидел просто мастеров-обходчиков, берегущих Сибирск.
     – Да, конечно, и это тоже, – сказал ребёнок, не меняя своей загадочно-напористой, не очень дружелюбной интонации. – Вот – видите, какие приборы на нас? Это чтобы видеть и слышать всё, что происходит в нём... (Нежность  затрепетала в жестковатом голосе.)
     – Может быть, мы вам мешаем? – поинтересовался деликатный Клим.
     – Нет, ну что вы! – воскликнул ребёнок, быть может, несколько истерично. – Наоборот! Здесь должен обязательно побывать каждый. Ходите. Смотрите. Думайте. Это истинная родина людей. И дело не в том, нужен ли город экономически, политически, эстетически! Смотреть надо шире...
     – Да, да, – поддержал один из взрослых. – Ум и талант проявляются в общей заботе. И лучшие чувства закаляются в ней. У нас всех общее дитя – город. И мы тоже его дети...
     Выдох громадного зева, донёсшийся с набережной, был столь громок и сопровождался такой руладою воя, что Юля взвизгнула, спряталась за спину Петра и выглядывала оттуда уже мокрыми глазами.
     – Если хотите выбраться, вы взяли неверное направление. – Неожиданно ребёнок стянул массивный шлем и утёр пот со лба, прочерченного красною вмятиной. Это была девочка лет семи-восьми, довольно хорошенькая, но стриженная каким-то угловатым ёжиком. – Вам сейчас наверх, наверх! Три уровня, потом будет пандус с указателем. Прощайте! Придёте, когда вырастете. И, может быть, поймёте: жить надо здесь! – (Оглянувшись туда, где дышал колоссальный некто, вновь повернулась с лукавой улыбочкой.) – Тут появляются замечательные друзья, и не только люди... – (Погасла улыбка, девочка глядела почти угрожающе.) – Ну? Быстро назад – и к первому же лифту!
     Они возносились в зеркально-прозрачной кабине, рассчитанной на полсотни пассажиров, с кожаными сиденьями по периметру; они взлетали, глядя, как множатся внизу галереи, трубопроводы, ажурные фермы, развязки подвесных дорог. И сквозь всё это ещё долго виден был мост через реку, по которому неторопливо шествовала девочка со своею свитой. А за людьми, немного отставая, ползло нечто массивное, тёмное, помеченное вдоль двумя рядами огней, – верный страж и неутомимый работник, дитя города-автомата, не то танк, не то ящер вроде ископаемых, и отголоски его завываний, слабея, раскатывались под сводами уровней.
     Вернувшись домой, к видеокубу, Пётр первым делом запросил Помощника о встреченной в Сибирске компании, словно вышедшей из книг древних писателей, пытавшихся описать будущее. Оказалось, то были урбики – замкнутая секта, чьи группы селились в заповедных городских агломерациях. Урбики, последние любители городов, травяному лугу предпочитали твёрдое покрытие, ручью – поток, заключённый в трубы, хлебу с поля – синтетическую пищу. По мнению учителей урбизма, город не только воспитал все лучшие человеческие качества, но и поддерживал единство общества; вне его стен распадутся связи между людьми, исчезнут такие понятия, как долг, товарищество, взаимопомощь; погибнет культура, и раздробленное множество творцов-одиночек, капризных мизантропов, будет бессмысленно копошиться, покуда каждый из них не поймёт, что его творчество уже никому не нужно. И ему самому – тоже... Урбики советовали превратить Землю в  геополис, а то и размахнуться на околосолнечную городскую структуру, подобную придуманной триста лет назад сфере Дайсона, пустотелому шару, выстроенному из вещества раздробленных планет, с Солнцем в центре. Впрочем, они не слишком навязывали другим свои идеи и жили тихо...
     О, Абсолют! Да разве мог Пётр Осадчий, нынешний глава Координационного Совета, предположить, насколько важной станет для него тема разрыва межчеловеческих связей три десятка лет спустя?! Неужели правы урбики и землян всего-навсего надо вернуть в несвободу нумерованных уровней, тоннелей и вертикальных стволов? И то, какие уж там бунты амазонок в тысячеэтажном улье, в толчее общественного транспорта...
     Нет. Заманчивая прямолинейность решений – удел дикаря. Украл – чего там думать, руби руки по локоть! Так сказать, внутреннее, личностное обоснование живучести фашизма, терроризма, всяких чрезмерно решительных общественных действий... Мир сложнее, гораздо сложнее. Одиннадцать шагов по веранде – туда, одиннадцать – обратно. Не торопится гроза, скручивающая облачный пласт, будто мокрое бельё, над Дунаем. Не торопится с сообщением видеокуб.
     ...Чтобы Помощник совершил действие, касающееся другого человека, не меня, – необходим совокупный импульс, желание нескольких людей. Если я один захочу, скажем, отправить моего друга Нгале на Меркурий или даже из одной комнаты в другую – Помощник и ухом не поведёт. А уж о делах политических, о влиянии на судьбы больших групп и заикаться нечего. Координационный Совет – для Помощника лишь несколько мужчин и женщин, собравшихся поболтать. Мировая машина устроена так, что подчиняется воле большинства по отношению к меньшинству, и никогда не наоборот. Если меньшинство хочет настоять на своём, оно должно сначала доказать свою правоту всем окружающим. Конечно, большинство тоже не рубит сплеча – слава Абсолюту, не в двадцатом веке живём. Вон, даже когда явно опасные проекты закрывали, вроде того «двигателя красного смещения», сперва всем миром годами уговаривали авторов не форсировать работу, собирали десятки экспертных комиссий – ну, а уж когда те пошли на принцип...
     Словом, всё общественно важное решается через референдум. И, в целом, это правильно. Было правильным до сих пор.
     ...Наверное, бывают ситуации, когда власть, как в древнем Риме, вынужден брать диктатор. Именно вынужден. По возможности, временно. Ненадолго. Чтобы по прошествии смутных времён вернуть эту власть «сенату и народу римскому»... В нашу постгосударственную эпоху диктатором... а не сошёл ли я с ума? – диктатором должен стать самый ответственный и самый компетентный. Виртуоз управления, знаток общественных отношений в Кругах. Стать с единственной целью: как можно скорее навести порядок и устраниться. Сложить полномочия. Тем более, сейчас соблазнов для властителя мало: сокровища не накопишь, народы не устрашишь...
     Ну, хорошо, допустим, мы... Роже, Нгале, Феррер, другие члены Совета... мы сходимся на том, что некая сверхострая общая проблема неразрешима привычным демократическим путём и надо поручить её решение нескольким лицам, наделённым значительной властью и несущим не меньшую ответственность. Или одному лицу. Но ведь управление жизнью Кругов осуществляется только через Великого Помощника. А он приводится в ход только голосованием (местным, региональным, всеобщим, смотря по масштабу проблемы). Значит, десятки миллиардов людей должны дружно сообщить Помощнику, что отныне вместо референдума им, Помощником, будут командовать такие-то. Или такой-то. А с какой стати десятки миллиардов окажут такое доверие кучке? Или, тем более, одному? Прошли времена гениальных кормчих; хорошо это или плохо, но – прошли.
     Год назад в стране чистого разума, в горах Авалокитешвары, он, Пётр Осадчий, бросил дерзкую мысль: развязать узел вроде того, что завязали амазонки, под силам лишь всемирному правительству! Теперь, когда уже почти готов к старту их звездолёт «Великая Матерь», волей-неволей мысль приходится воплощать. Каким же образом? На этот вопрос они, члены Совета в полном составе, кажется, сумели ответить позавчера вечером. Там же, в Тибете, в идеальном месте собраний. Кажется, сумели. Кажется.
     Одиннадцать шагов по кремовым шестиугольным плитам веранды. Туда и обратно, туда и обратно, мимо столика с остатками завтрака. Запах кофе вдруг показался Петру назойливым – щупальце домового серва мигом смахнуло чашку и унесло в умывальник. Кран с шумом включился, зажужжали подвижные щётки-мойки; потом зашипела сушилка, извергая горячий воздух. Щупальце вознесло чашку на положенное место в кухонный шкаф. Всё.
     Одиннадцать шагов из угла в угол... Наверное, в каждой, даже самой благородной, политической акции есть доля обмана. Манипулируя людьми, нельзя сохранить руки стерильно чистыми. Первый референдум, который провёл Совет по поводу амазонок, с откровенно поставленным вопросом – что делать с мятежной общиною? – первый референдум трескуче провалился. Вопрос никого в Кругах не заинтересовал, не отвлёк от самопогружённости. Если то же повторится, Пётр сдаст  обязанности Координатора и займётся чем-нибудь поспокойнее. Скажем, выращиванием грибов в старых заброшенных шахтах. А что? Милое дело, ныне почти забытое. Открыть ресторан – «Сто грибных блюд»...
     Никак не разродится брюхо грозовых туч. Одиннадцать шагов туда...
     СИГНАЛ. Мощные, дружные басовые аккорды, словно хор самых больших в мире мух.
     Пётр опрометью бросился в гостиную.
     Позавчера Роже Вилар предложил одну каверзу, в сомнительном духе древнего политиканства, и все согласились. Правда, после изрядных колебаний, но согласились. А сегодня – разыграли маленький спектакль. Передали через Помощника на все домовые видеокубы, что некий Пётр Максимович Осадчий хотел бы заняться практической этикой. Творить наилучшие, самые добрые и правильные отношения между людьми. У Осадчего есть друзья, готовые заниматься тем же самым. Координационный Совет проводит очередной глобальный референдум. Вопрос ко всем обитателям Кругов: МОЖЕТ ЛИ БЫТЬ УЧРЕЖДЕНА РАВНОПРАВНАЯ С ИНЫМИ ТВОРЧЕСКИМИ СООБЩЕСТВАМИ КОРПОРАЦИЯ МАСТЕРОВ ПРАКТИЧЕСКОЙ ЭТИКИ?
     Ну, кто же из них, бесчисленных стеклоделов и биоконструкторов, резчиков по лаку и эвроматиков, мозаичистов и абсолют-физиков, музыкантов и ксеноагрономов, пивоваров и инженеров орбитальных станций, – кто из них отказал бы согражданам в праве на творчество, на святое в наши дни художество?! Практическая этика – здорово звучит, свежо, революционно! Дерзай, брат Осадчий, основывай корпорацию! Залучай, кого считаешь нужным, бери любую энергию...
     Расчёт оказался точным. Безупречно красивая (поскольку несуществующая) дикторша голосом ангельского благозвучия сообщает, что Великий Помощник не принял ни одного отрицательного импульса. Более того, почти не было равнодушных, таких, которые не обратили бы внимания на призыв. Круги обитания – от Солнца до Плутона – проголосовали «за».
     Значит, могут быть начаты эксперименты по практической этике. И звёздная силища Помощника будет в любую секунду отдана зодчим людских отношений – по первому требованию, как она была бы отдана реставраторам фресок, скрипичным мастерам или любителям икебаны.
     Но ведь наш материал – судьбы и жизни миллиардов.
     Стоя перед видеокубом, Пётр засунул руки в карманы и покачнулся на каблуках. Наконец-то дошло до чувств, до кончиков нервов: он получил сейчас власть, о которой не грезили ни халифы Востока, ни императоры Запада. Власть бога-громовержца. Возможность собрать заново былые народы или рассеять людей по лицу Космоса, воздвигнуть новые мегаполисы либо вернуть Землю к тихим патриархальным деревням; возможность заточать и освобождать, сближать и разлучать... Захоти он использовать эту власть во зло, разобщённое человечество не скоро сообразит, как сопротивляться. Это вам не суд чести, взывающий исключительно к совести подсудимых, и не Совет с его рекомендательными правами. Собственно, Совет – это и есть с нынешнего дня корпорация практической этики. Целый мир брошен к ногам, да...
     Что за чушь лезет в голову! Надо как можно скорее помочь глупым девочкам, идущим по границе света и тьмы и не знающим, куда свернуть. Помочь – и скромно исчезнуть, стать опять рядовым гражданином Кругов. Ещё говорят ветхие книги, что в рудничных выработках созревает какой-то особенный виноград. Подавать к грибным блюдам собственного изготовления вино...
     С оглушительным треском разодралась небесная ткань, полыхнуло сквозь разрыв бело-лиловое пламя, а затем фронтом двинулся по излучине Дуная сплошной ливень, и за ним скрылась игрушечная крепость короля Бэлы.
     Скомандовав видеокубу перейти на приём, Пётр начал связываться с членами Совета.
    
      САЙ  МОН  ЖЕНИТСЯ
     Сближение Сая с Ханкой произошло неожиданно и быстро, словно во сне.
     Вместе с другими воспитанниками ашрама Сай быстро и благополучно завершил проект звездолёта. Состоялась проверка на имитационных моделях, удовлетворившая самых строгих экспертов, старейшин цеха кораблестроителей. Помощник в вероятностном режиме проиграл почти миллион нештатных ситуаций, был найден выход из каждой. И вот – сползлись в приднепровскую степь могучие усагры; над их формирующими антеннами встали струистые столбы, распугивая птиц и диких коней. Сначала туманные и колеблющиеся, затем всё более плотные, сложились формы, подобные индийскому храму старинного стиля «шикхара». Из приплюснутого купола силовых установок вырастали три закруглённые башни в тусклой зеленоватой броне. Амазонки могли быть спокойны за все узлы своей «Великой Матери», в том числе и за гравизащиту при околосветовых скоростях.
     Для Сая его работа в проекте стала не только выполненным заданием гуру; собрав узел звездолёта, тем самым он сдал экзамен в региональном учебном городе. Ведь, где бы ни жил молодой человек, его профессиональные навыки оценивал только учгород; лишь там можно было получить специальный, всемирного значения диплом.
     Сай участвовал в сдаче изделия заказчицам. Глава общины Кларинда Фергюсон, рыжая горбоносая особа с королевскими манерами, обняла гуру Меака и повесила ему на шею венок из бархатцев. Гуру сказал краткую речь, пересыпанную перлами индо-тибетской мудрости; Кларинда ответила энергичной благодарственной тирадою. Над мошками-людьми возносился, словно портал готического собора, грузовой шлюз корабля. Ханка стояла в строю амазонок, опустив ресницы, в сером, простом своём комбинезоне. Сай мог бы поклясться, что она то и дело поглядывает в его сторону.
     Он не ошибся. После окончания церемонии женщины весело смешались с воспитанниками ашрама, повели их показывать местность, близкое скифское городище. Ханка подошла к Саю в сопровождении долговязого, похожего на фламинго Мельхиора Демла. Сердце у Сая дало перебой: он сразу понял, что девушка уже давно встречается с его старшим соучеником. Впрочем, что же тут удивительного, к этому шло с самого начала...
     Сай Мон достаточно владел собой, чтобы не портить настроение друзьям, но всё-таки помрачнел и сделался молчалив. Впрочем, быстрые боковые взгляды Ханки настраивали на иной, тревожно-выжидательный лад, отогревали замёрзшую надежду. Сай разрывался на части... и покорно шёл за девушкой, которая вела обоих поклонников куда-то в гору.
     Кокетливо улыбаясь на обе стороны и щебеча о необязательных вещах, Ханка заставила ребят подняться по выгоревшему за лето откосу. Холм сверху был плоским; словно бы невысокая насыпь шла вдоль луга. Ветер колыхал чащобу рослой конопли, полыни, сиренево-седой душицы.
     По тропе вдоль насыпи Ханка привела их туда, где плавно сворачивал вал, огибая высоту, и росла на краю склона корявая груша-дичка. Усадила под дерево. Отсюда не были видны башни звездолёта. Тишина их окружала особая, цельная, отстоявшаяся, словно заварка травяного чая – об этом думалось из-за крепкого духа нагретых трав.
     Сначала Ханка оживлённо рассказывала о том, какой здесь жил удивительный народ, впервые вспахавший этот холм и другие, что лежат вокруг. От них и вал уцелел, и – там, ниже по косогору, – остатки оборонительного рва... Сай молчал вежливо, поскольку знал о скифах куда больше, чем эта девочка: ведь они с гуру беседовали и о незапамятно древних путях между Европой и Азией, и о мифах, запечатлённых в золотом узорочье откопанных блях и горитов.
     – Наверное, от них, любивших степь и дальние походы, наша страсть к далёкому Космосу, – сказала Ханка, и глаза её стали неподвижно-отрешёнными, словно воочию, не через Восстановитель Событий, увидела она бородатых всадников, одетых в меха и железо, на приземистых конях, покрытых чепраками из человеческих кож.
     Вдруг девушка прямо, ясно взглянула на затаивших дыхание ребят и сказала резко, будто отдавая приказ:
     – Мельхиор, наши встречи с тобой были ошибкой. Я проверила свои чувства. У нас должен быть ребёнок, ты сможешь видеть его – но жить вместе мы не будем. – Демл сразу побледнел, отвернулся, дрожащей рукою сорвал травинку. – Извини, я  хочу остаться с Саем.
     Мельхиор, пошатываясь, встал; оскалил стиснутые зубы, сжал кулаки – но взяла верх выучка гуру Меака, и он, приложив ладонь к груди и слегка поклонившись, пошёл обратно по тропе. У Сая просто пылали уши и щёки, он ощущал жар...
     – Что ты? – спросила Ханка. В её голосе ещё дрожала металлическая нота. – Ты не рад?
     Сай, нахохлившись, смотрел себе под ноги. Тогда девушка расстегнула рукав комбинезона и одним движением задрала его до плеча, обнажив загорелую тонкую руку.
     – Видишь? Это из-за тебя. Специально не заживила полностью...
     Выше запястья багровел недавний рубец.
     Сай Мон даже не предполагал, что такое возможно в современном мире. Неужели столь живуч в нас дикий беспощадный примат, насильник? А ведь и то сказать, всего десять-двенадцать поколений минуло с тех пор, как по спинам наших предков гуляли помещичьи кнуты. Двухсотлетние старики слышали от отцов о тех временах, когда грабители врывались в квартиры, на тёмной улице ждал мутноглазый наркоман с ножом, побои в полицейском участке были нормой – и над всем царила абсолютная тирания богатых мерзавцев, превосходившая жестокостью древние монархии... О, насилие имеет глубокие корни, и долго ещё их выдирать из глубины наших душ!
     Кларинда ввела в общине жёсткую дисциплину, и большинство женщин охотно повиновалось ей. В беспрекословном подчинении всегда есть нечто заманчивое – блаженство ни за что не отвечать... Слово руководительницы было для амазонок законом; на крайний же случай приберегалось изгнание из общины, весьма громкое и позорное. Его, словно гневные ангелицы, производили верные помощницы Кларинды, вихрем скакавшие на огромных конях. Кстати, те же «приближённые» амазонки выполняли и роль соглядатаев. Кларинда быстро узнала о встречах Ханки с Мельхиором и о том, что настоящий избранник девушки – Сай Мон. Призвав к себе Ханку, «королева» распорядилась как можно скорее завлечь Сая, сблизиться с ним и уговорить остаться в общине. Нужны мужчины с собой на корабль, для создания нового человечества в прекрасном мире возле другой звезды. Сая надо заманить – или оставить, третьего выхода у Ханки нет.
     Не привыкшая лгать или что-либо утаивать, она отказалась сразу и наотрез. Уж лучше бросить общину и ждать, пока Сай окончит своё пребывание в ашраме.
     Поединок двух воль окончился взрывом бешенства Кларинды. Верховная амазонка закатила ослушнице пощечину, та ответила, и вышло неловко: рука-то крепкая, с детства Ханка на коне... Кларинда, упав, рассекла себе висок об угол стола, завопила; ворвавшаяся Эгле наотмашь хлестнула Ханку плетью... Великий Помощник не вмешался: поединок был вполне взаимным, без деления на насильников и жертв, да и тяжесть травм не выходила за предел, достигаемый, скажем, в спортивных состязаниях или на экзаменах по практической истории...  Разумеется, «королева» сделала выговор непрошеной защитнице, обе они извинились перед девушкой, регенератор заживил раны. Но дело было сделано, разрыв с амазонками произошёл.
     По поводу произошедшего Ханка могла обратиться к Координационному Совету, тот – созвать референдум; не исключено, что общину распустили бы, а Клариндой с её «придворными дамами» занялись психиатры. Но девушка была многим обязана амазонкам: здесь её воспитали, научили всему, что она знала; в общине жила её мать, даже после этой истории оставшаяся верной предводительнице. Поэтому Ханка решила просто уйти. Никого ни в чём не виня, не хлопая за собой дверью. Сай оканчивает ашрам и одновременно преодолевает ступень брахмачарьи; после выпуска, согласно юго-восточной традиции, он получит статус грихастхи и право создать семью... Если Сай не против, они поселятся вместе.
     Сай явно не был против, что и доказал несколькими громкими поцелуями, спугнувшими с яблони над ними пару балканских горлиц.
     – Тогда у меня есть к тебе предложение, – сказала Ханка, чуть отодвинувшись и поправив волосы. – Ты всегда собираешься заниматься проблемами искусственной гравитации, или это была только учебная работа?
     – Да как тебе сказать... – (В такую минуту она вспоминает о гравитации!) – Боюсь, что моё призвание ещё не определилось. Иногда мне кажется, что люди интересуют меня гораздо больше, чем...
     – Вот и хорошо! Значит, у нас это получится!
     – Что получится?
     – Профессиональная семья.
     Сай Мон не только не возразил, но, более того, снова пылко расцеловал подругу. Предложение было вдохновляющим и лестным для семнадцатилетнего юноши. Профсемья – разновидность обычной парной, с той только разницей, что отец и мать не занимаются ничем, кроме воспитания детей, но уж в этом достигают величайшего мастерства. Детей в таких семьях бывает до десяти и больше; порой берут и чужих. Иногда (правда, очень редко) один из партнёров уходит – тогда детей продолжает опекать оставшийся, профотец или профмать...
     Напустив на себя солидность, которая, как ему казалось, приличествует будущему многочадному родителю, Сай сказал:
     – Что ж, неплохо! Первым будет ребёнок от Мельхиора. А там посмотрим...
     Когда Сай стал грихастхой и получил от гуру разрешение жить вне ашрама (это совпало с получением диплома учгорода), они заказали себе дом в бывшей Финляндии, в красивой и малолюдной местности. Дом напоминал розовую ребристую раковину, выброшенную штормом далеко на берег, прямо в сосновый лес. Жилище было велико для двоих, но так хотела Ханка: ведь они собирались обзавестись множеством детей. Это Ханка выбрала для поселения прохладную северную широту. Пусть малыши растут закалёнными.
     Рядом проходила ничем не обозначенная граница владений финского рода Осмо. Род, существовавший уже десять веков назад, был одной из наиболее дружных и тесных человеческих групп в Кругах. Никакая «сверхиндивидуализация» его не коснулась. Как только это стало возможным, члены рода, съехавшись со всего света, поселились на старом пепелище, там, где, согласно легенде, сплёл шалаш во время охоты их богоподобный предок. Осмо могли работать в разных концах Солнечной системы, но дома их стояли здесь, срубленные из вековых сосен. На праздник родовичи надевали льняные рубахи и суконные кафтаны, подпоясывались расшитыми бисером поясами, вплетали в волосы цветные ленты... Они даже устроили для Ханки и Сая нечто вроде свадьбы по старинному обряду. Невысокого «жениха» вконец засмущали песнями, превозносившими богатырский рост молодого:
                              
     Всех на голову длиннее,
     На длину ушей он выше.
     Перекладины подняли,
     Чтобы шапкой не цеплялся...
    
     Зато Ханка мигом усвоила правила обряда и вовсю ревела с новоявленными подружками, оплакивая уходящую «девичью жизнь».
     Послушный зову «колдуна» – зоопсихолога, выбежал из чащи медведь, толстобокий и мохнатый, будто бескрылый шмель; с ним плясали, взяв за лапы, а потом угощали зверя с берестяных блюд пирогами и фруктами, поили брагой. Ханка была на последних неделях беременности, вдвое сокращённой биоконструкторами. С медведем она не плясала и старалась не объедаться.
     Наливался холодной зеленью рассвет в стороне Иматры, будоражила кровь полная луна. Родовичи разбрелись по постелям; медведь, перебрав хмельного, колодой лежал под столом на дворе, и только неугомонные подростки ещё гонялись друг за другом вокруг дымного кострища, да в орешнике слышался смех спрятавшихся парочек. Отказавшись от ночлега в домах Осмо, Сай бережно вёл Ханку через лес. На их пути не раз вставали бесшумные сизые тени, но, сверкнув глазами, отступали. Звери в этом краю дружили с человеком.
     Уже неподалеку от их раковины, светоносно-розовой, странным образом сочетавшейся с медными соснами и мшистыми валунами, Сай увидел, что сердечная подруга более подавлена, чем устала. И подавленность, как ни удивительно, нарастала по мере приближения к семейному гнезду. Ханка едва переставляла ноги, стараясь не глядеть на Сая. Она что-то чуяла.
     Вдруг, как бывало с ней, Ханка резко обернулась, оленьи глаза были полны отчаяния.
     – Милый мой, я тебя прошу: что бы ты ни увидел, пожалуйста...
     Умолкла. Навстречу им прогулочным шагом выезжали из-за ельника три всадницы в серых комбинезонах.
                                         
      МУЖЧИНЫ ВНЕ ИГРЫ
     На вторую неделю я взвыл от бездействия.
     В абсолют-двигателях я смыслил мало, но руки у меня были умелые – а кроме того, я сразу понял, чего не хватает их «Великой Матери». Корабельный зал для собраний, высокий, на стрельчатых опорах, казался незавершённым без органа. Я представил себе, как играю Баха или Генделя где-нибудь над провалом межзвездья, в сиянии галактического рукава; право же, сами того не зная, для такого концерта и писали великие маэстро... Мне казалось, что амазонки, среди которых было немало чутких к музыке, просто расцелуют меня за такую идею. Однако  Гита лишь плечами пожала: «Орган, так орган», – а Кларинда, рассеянно похвалив меня, сказала, что, если они решат обзавестись органом, то выстроят его собственными силами, поскольку девушки должны уметь всё.
     Итак, оставалось мне ходить в лес за опятами, ездить на верховые прогулки, сытно есть и спать с Бригитой: от всего остального я был избавлен. Но скоро я понял, что таков не только мой удел.
     В общине становилось всё больше мужчин. Амазонки привозили их с собой, как сердечных друзей или наставляемых; у некоторых женщин были и взрослые сыновья. Мы, конечно, сразу же знакомились, выясняли, кто чем дышит. Скоро я сблизился с Уго Кастеллани. Этот обаятельный смешливый паренёк, «подобранный» главною телохранительницей Кларинды, Аннемари, вызывал во мне чувства старшего брата. Ему, так же как и мне, практически некуда было девать своё время. Бродя по лугам и речным долинам, спорили мы на разные отвлечённые темы; соревновались в кулинарных тонкостях, скакали наперегонки, жгли костры, разыгрывали спектакли с видеофантомами – в общем, проводили время, как беспечные подростки, стараясь гнать от себя дурные мысли.
     Но Уго подкатило под горло ещё быстрее, чем мне. Он и вообще-то был непоседа: почти не объявлялся в региональном учебном городе, и выпуск его уже вторично откладывали, зато успел обшарить все Круги Обитания и чуть не погибнуть в марсианской пустыне. Аннемари приручила его тайнами зрелой женственности, однако ненадолго: скоро Уго начал тосковать о свободе. Не будучи дурой, любовная наставница отпустила его постранствовать. Вернувшись, он для разнообразия поселился в приднепровской общине – но тут и затосковал по-настоящему.
     – Имант, ты не думай, что мне нравится только шляться, – заявил он мне за нашей очередною трапезой у костра, в один из последних ясных октябрьских вечеров, над гуашево-синей водой. – У меня как раз очень основательное, неподвижное призвание. Я архитектор жилых инопланетных комплексов. Удивлён? То-то и оно, что даже в учгороде об этом не знают, до недавних пор я сам не был уверен, а тесты показывали совсем другое...
     Оказывается, злосчастный Уго, прознав, что амазонки намерены основать первую в истории Земли звёздную колонию – не станцию, не экспедиционную базу, а именно поселение на века, – Уго загорелся идеей спроектировать для них город. Раздобыл карты той, достаточно хорошо изученной, планеты, нашёл чудесное место в субтропиках, в дельте большой реки, и принялся увлечённо рисовать, чертить, лепить с помощью фантоматора. Хотелось создать нечто действительно неземное, с печатью нового мира, но вместе с тем напоминающее о родных краях. Получилось не то гнездо ячеистых грибов, не то селение подводных пауков-серебрянок, запускающих пузыри воздуха под паутинную сеть. Окончив фантомный макет, Уго пригласил Кларинду со свитой, уверенный не только в успехе, но и во всеобщем восхищении. И что же? Не пытаясь смягчить резкость отказа, рыжая предводительница заявила, что, дескать, вовсе не так уж подробно исследована планета, может преподнести сюрпризы и потому надо там сначала осмотреться, а уж потом, погодя, думать об архитектуре. И остался Уго точно побитый, а через пару дней случайно узнал: у Кларинды было обсуждение проектов колонии, представленных архитекторами-женщинами...
     Тогда он и высказал, нарезая луковицы для кострового шашлыка, то, что мучило и меня неимоверно, о чём я молчал лишь из любви к Бригите:
     – Откармливают нас на племя, а больше ничем не хотят быть обязаны. Мы – бугаи в стойле. Или, если хочешь, трутни...
     В одну из начальных, счастливейших наших ночей, устав обучать такого облома, как я, любовной гимнастике и отдыхая на полу, на ворсистом ковре (постели нам было мало), Бригита поведала мне один из важнейших догматов, на которых зиждется сообщество амазонок.
     Историю, которой всех нас учили с помощью книг, голофильмов и Восстановителя Событий – гигантского квапьютера, воссоздававшего по самым слабым следам живые образы прошлого, – историю они понимали весьма своеобразно. По меньшей мере, сто тысячелетий длился на Земле матриархат – эпоха, когда в племенах судили и властвовали женщины. Материальное производство развивалось тогда медленно, прогресс техники почти стоял на месте: разве что от грубых сколов камня – нуклеусов, заменявших все орудия труда, люди перешли к более изящным инструментам. Однако за это невообразимо долгое время были сформированы главные нравственные устои человека: любовь к ближнему, милосердие, чувство справедливости. Затем, когда народы весьма умножились, когда понадобилось торговать, путешествовать, защищать свои владения – роль вожаков постепенно прибрали к рукам мужчины. Мир вещей стал преображаться с утысячерённой скоростью: поднимались и падали волны цивилизаций, всё более развитых, изощрённых и грозных. В бесконечных войнах, в тисках общественного неравенства мужчины (так сказала Гита) ожесточились друг против друга. Насколько высоко вознеслось техническое могущество человека, настолько же упала его добродетель... Но вот после очистительной кровавой рвоты, продолжавшейся сотню лет и чуть не погубившей род человеческий, Земля сделалась, наконец, единой и мирной, как никогда. А ещё через несколько поколений окончилась индустриальная эра, породив напоследок сплошь автоматизированные, послушные мысленным приказам Круги Обитания. Тем самым мужчины, ущербные морально, но при этом великолепные инженеры, выполнили свою историческую миссию. Мир обеспечен вещами. Теперь бразды правления должны снова принять женщины – чтобы в мире, уже не знающем розни, зависти и злобы, на веки вечные воцарилась Любовь.
     Тогда я поднял Бригиту на смех – уж очень нелепым показался мне принцип морального неравенства полов. Дразнил её:
     – Кто ж вам их отдаст, бразды-то?
     – Ты и отдашь, – без привкуса шутки ответила она. – Ведь ты же рыцарь, правда? Это должно стать последним и главным рыцарским поступком всех мужчин: вернуть судьбу Земли своим прекрасным дамам!..
     А ныне мы частенько слышали озорные, вполне дружелюбные реплики общинниц, вроде: «Наработались, мужички, с мустьерских* времён, – отдыхайте!»; «Мы вас будем беречь, вы наше самое большое сокровище!»; «Не беспокойся, горе моё, без тебя справимся – и вообще, отвыкай суетиться...» Похоже, Бригитина теория воплощалась без всякого согласия «рыцарей». И причина этих действий была ясна, как пощёчина: если мужчины будут бездельничать, через пару-тройку поколений они уже не смогут посягнуть на женскую власть. Просто выродятся. Станут безмозглыми постельными существами, мычащими оплодотворителями...
    
     *  М у с т ь е р с к о е   в р е м я  (м у с т ь е)  –  эпоха существования ближайших предков человека разумного, неандертальцев (100 – 35 тыс лет до наших дней).
     Страшно было представить себе, как проснусь я однажды – и не найду рядом Гиты, её жаркого послушного тела. Но, пожалуй, ещё страшнее было чувствовать себя игрушкой в руках Кларинды и её дальновидных расчётливых товарок, решивших свести меня, всего меня и всех моих мужских потомков к роли инструментов, ходячих шприцев с семенем...
     На исходе октября в нашей с Уго тесной компании недовольных появился третий. Вернее, третья – Николь Кигуа, красивая африканка двадцати пяти лет, сбежавшая из непарной семьи. Выяснилось, что не всем женщинам в общине мёд: более неприкаянной особы, чем Николь, я никогда не видел. Если нас амазонки не допускали ни к какому серьёзному делу, то она, напротив, старалась отвертеться от любых поручений. Николь охотно играла с нами в театр призраков, проводила время за сбором грибов или в бешеной скачке по лугам... но при этом глаза её оставались такими потерянными, что делалось зябко. Её дочь, светло-шоколадная мулаточка Сусанна, резвилась с другими детьми под умелым присмотром воспитательниц – а Николь, с направленными куда-то внутрь безотрадными чёрными глазищами, вовсю старалась забыться. Пробовала она пофлиртовать с Уго, но тот панически боялся своей мужеподобной и, кажется, здорово ревнивой Аннемари. Со мною ей удалось достигнуть большего, когда мы ночью устроили последний в году заплыв. Честно говоря, несмотря на всю мою привязанность к Бригите, я давно уже хотел попробовать с кем-нибудь другим – и Гита не возражала... Только всё это было без толку. Из нас двоих она никого в сердечные друзья не заманила, да и с другими мужчинами, жившими в общине, тоже ничего у Николь не вышло. В конце концов её, кажется, приструнила Кларинда, и африканка прекратила свою «охоту»...
     Однажды, уже в промозглые ноябрьские дни, Николь разговорилась у камина. Мы тогда выпили изрядное количество горячего вина с пряностями, и нас всех тянуло на исповедь. Но она никого не желала слушать.
     – Вот, принято считать, что нет людей без творческого призвания! – монотонно говорила она, расширенными зрачками уставившись в пламя. – Может быть, и так. В учгороде у меня определили хорошие данные балерины и склонность к гидробиологии. А я не хотела заниматься балетом, мне скучны все эти плие и батманы. И на океанское дно не полезла, ничего там нет для меня интересного. Вот, почему? Наверное, мало мочь – надо ещё и хотеть. А я ничего не хочу, кроме одного: любить и быть любимой. Наверное, я просто динозавр какой-нибудь, вымерший тип...
     – Так какие проблемы? – начал паясничать Уго. – Обратись в Координационный Совет и попроси утвердить новую профессию – любящего! Создай цех или, ещё лучше, корпорацию. Стали же профессиями материнство, отцовство...
     – Дурачок, – снисходительно улыбнулась Николь. – Как раз те, кому это больше всех нужно, никогда не получат того, чего хотят. Люди, для которых любовь – между прочим, приятное приложение к делам, – всегда найдут, с кем соединиться. А мы, «профессионалы», однажды убеждаемся, что любить некого. Некого...
     Я слушал Николь – и почему-то вспоминал одну сцену, свидетелем которой мне довелось быть с месяц тому назад. Возвращаясь на рассвете после всенощной болтовни с Уго, я увидел сквозь ивовые кусты Кларинду. Не замечая меня, отрешась от всего кругом, сидела верховная амазонка в одиночестве на сухой коряге, посреди песчаной косы, и неподвижно смотрела в сторону восхода. Такая в эту минуту она была некрасивая, сгорбленная, так покорно и обречённо глядела, что вот только – подойти, приласкать, сказать нежное слово... Но я не отважился. Бесшумно ступая на носках, ушёл прочь...
     Излив душу, Николь встала с клонированной медвежьей шкуры перед камином и выбежала из комнаты. Не обернулась, не попрощалась. Мы с Уго сидели, не зная, о чём теперь говорить, и вино праздно остывало в керамических стаканах. А за окном ширилось громадное пульсирующее сияние; мелкая, в зубах отдающая дрожь прокатывалась по полу. Сегодня на стартовой площадке проверяли десинхронный отрыв корабля.
    
      ВЕЛИКИЙ ПОМОЩНИК
     «Абсолют, Абсолют великий, да каким же он должен быть?! Я точно знаю, что не смогу прожить одна, чем бы я на этом свете ни занималась. Зато он пусть будет один, и только один: никакой полиандрии, будь она проклята, и никакой смены партнёров! Одни руки, один голос, один запах – навсегда...
     Так всё же – каким он должен быть? Заботливым, покладистым, мягким, никогда не возражающим, готовым подчиниться любому моему капризу? Умру с тоски через неделю, какая уж тут вечность... Своенравным, крутым, властным, лишь изредка снисходящим к моим желаниям? Взбунтуюсь, опять потянет к амазонкам. Флегматичным, равнодушным, лишённым страстей и нервов? Опротивеет. Кое-кому нравятся молчаливые, погружённые в себя, – но, по-моему, это ложная мужественность... Пылким, подозрительным, страстным, ревнивым, злопамятным? Плохо, когда в сердечных друзьях дикарь. Интеллектуалом, философом, ясновидцем, никогда не опускающимся на землю? Нелегко жить, стоя на цыпочках. Неунывающим шутником, гаером, которому всё трын-трава? Всё равно, что поселиться в репетиционной комнате клоуна... Так каким же он должен быть, каким, каким?..»
     Разбудив и покормив Сусанну, Николь привязала её за спиной и выехала на разбитое асфальтовое шоссе, сквозь которое проросли тополя. Мир был подобен серой вате: ни дали, ни выси, серый расплывчатый хаос, полный холода и оседающей каплями влаги, хаос без лучей и теней, где чётки лишь мокрые стволы и ветви ближних деревьев.
     Николь отпустила поводья и ехала шагом, пока шоссе не ушло в лес. А там, за поворотом, посреди озера, забитого ржавой осокою, возник неожиданно яркий и чистый дом, апельсином лежавший на воде. К нему вела через прибрежные заросли, над коричневой водою незримая, обозначенная огнями силовая дорожка.
     Хозяева, очевидно, были дома: в стойлах топтался нервный мышастый жеребец и дремала смирная крапчатая кобылка. Мышастому не понравилось появление Баярда, он захрапел и потянулся кусать, вздёргивая губу над огромными бурыми зубами; Николь хлестнула его наотмашь по ноздрям. Поставив своего коня в пустой денник и расседлав, она засыпала ему зерна из большого, стоявшего тут же ларя, а сама с Сусанной на руках поднялась по винтовой лестнице.
     В жилых покоях не было и намёка на «ретро». Оранжевые стены светились насквозь, точно не угрюмый ноябрь царил снаружи, а пылало июльское солнце. Над головою Николь медленно клубился рой предметов: разноцветные объёмные фигуры, полотнища ткани, цветы и камни, какая-то серебряная паутина, старинный полуразобранный локомобиль... Центром вращения были дети – мальчик и девочка, ей года четыре, ему не более семи лет. Паря без опоры, они вдумчиво собирали нечто пёстрое, разнородно-слиянное...
     У детей были скуластые желтоватые лица, жёсткие чёрные волосы и узкие прорези глаз. Николь поманила их к себе и расцеловала. Потом они сели за стол: проголодавшаяся Николь заказала Распределителю макароны с сыром и кофе, а дети – землянику со взбитыми сливками. Пока они ели, бытовая техника дома раздела, вымыла и одела в новый комбинезончик Сусанну; промокшая одежда была, как водится, развоплощена.
     Когда щупальца забрали посуду с остатками еды, Николь спросила:
     – А где ваши взрослые?
     – У нас есть мама, папа и его брат, дядя Ким: он сделал себе искусственное тело, вроде как у жука, – охотно ответил мальчик, между тем как девочка уже нетерпеливо посматривала вверх. – Но они вернутся только весной.
     Николь поинтересовалась, не скучно ли им, не одиноко ли. Ответом были недоумённые, почти насмешливые взгляды. Сон брата и сестры не оканчивается по утрам, осколки шаловливо разбитой реальности кружатся в калейдоскопе по воле разыгравшихся маленьких богов. Тогда Николь спросила ещё:
     – А бывает ли вам трудно?
     Девочка, закусив губу, неотрывно смотрела туда, где уплотнялся рой предметов, постепенно образуя единое ядро. Мальчик же снова ответил любезно и рассудительно:
     – Да, иногда мы пытается решать трудные задачи.
     – Невыполнимые, – поправила его сестра, протягивая, не глядя, ручонку и беря из пустоты пирожное-эклер.
     – Зачем же вы пытаетесь, если знаете, что задача невыполнима?
     Мальчик растянул губы в улыбке и совсем сощурился:
     – Простите, но мне кажется, что Вы сейчас заняты тем же самым!
     Николь кивнула. Мальчик просиял от собственной догадливости. Сестра прервала созерцание парящей постройки; кажется, негритянка её заинтриговала, глаза стали пронзительно-изучающими. Николь чувствовала: её мысли прощупывали, любознательная ручонка рылась в мозгу. С биосвязью у ребят было всё в порядке...
     – Ваши интимные переживания пока недоступны нам, – осторожно, как бы производя разведку, начала девочка, – но мы, может быть, смогли бы переключить Вашу психику...
     Брат прервал её возмущённым жестом и быстро, явно стараясь замять недоразумение, сказал:
     – Вы не обращались к Великому Помощнику?
     – В подобных случаях... очень личных... у нас это считается слабостью.
     – Что значит «считается»? – искренне удивился мальчик. Не зная, как ответить, Николь обернулась к сестрёнке – и увидела, что та жадно, неотрывно смотрит на Сусанну. Малышка оживлённо щебетала, ползая по мягкому пористому полу и ловя игрушечными пальчиками нечто, ей одной ведомое, – а хозяйка дома, подробно изучив её, вновь подняла глаза, будто примериваясь: нельзя ли поместить грудного ребёнка среди шаров, пирамид, летающих лотосов и колёс локомобиля?..
     Николь невольно потянулась – взять дочку на руки, защитить её... но тут диковинный сгусток вещей зазвенел, словно люстра с миллионом хрустальных подвесок, брызнули из него пламенно-зелёные струи, растеклись концентрическими кольцами – гало...
     Не глядя более ни на кого, не помня ни о ком, девочка ринулась в воздух.
     – Простите! – крикнул брат, взлетая вслед за ней. – Мы третий день этого ждём!..
     Подпруга у Баярда ослабла; она повозилась, застёгивая ремень на другое отверстие. С верхнего этажа доносились громовые удары, завывания и вибрирующий свист. Затем будто бы прибой обрушился на берег, взорвался аплодисментами зал и пропел, сюсюкая, жеманный мужской голос:
                 
     Моя Марусечка,
     Танцуют все кругом,
     Моя Марусечка,
     Попляшем мы с тобой...
    
     Визгливый хохот... Там, в оранжевой пустоте, предоставленные самим себе и безмерной технической мощи, дети сращивали воедино быть и небыль, настоящее и прошлое и, вылепив невообразимых монстров, потешались над ними, как их далёкие пращуры в детстве над похождениями Пиноккио или Микки-Мауса.
     Натягивая поводья, Николь пересекла заболоченный лес и от сосновой опушки спустилась по относительно сухому склону на луг, тянувшийся до следующего леса, издали мутно-лилового. Здесь она стреножила гнедого. Нашла бугорок; заказав Распределителю непромокаемый коврик, подстелила его и села, чтобы покормить Сусанну. Студёный ветер дунул ей в лицо, поволочил серые космы тумана, цепляя их за кустарник... «Что это значит – считается?» Действительно, какое мне дело до чьих-то мнений? Нужен Великий Помощник – возьмём и позовём. Ау-у!..
     Плечо Николь сзади припечатала большая ладонь.
     Когда-то Карл-Хендрик – она уже не помнила к чему – показал ей с помощью Восстановителя Событий сцену древнего гадания. В зимнюю ночь сидела бледная напуганная девица на выданье одна в тёмной перед зеркалом с горящими свечами по бокам. Карл-Хендрик объяснил, что более всего девушка боится оглянуться...
     Николь не оглянулась.
     – Подумаем вместе, а? – предложил из-за спины густой, чуть ленивый баритон.
     – Думать больше не о чем. Я хочу не думать, а действовать.
     Тот, за спиной, ухмыльнулся.
     – Кажется, братик и сестричка мудрее тебя?
     – Понятно, что мудрее. Они ведь ещё не живут, они изучают...
     Рука тихонько сползла с плеча.
     – Ладно, поговорим напрямую. Ты понимаешь, милая, что в твоём нынешнем состоянии тебя не устроит никто? Ни один мужчина?
     – Но почему? Почему?!
     Он терпеливо вздохнул – непонятливая попалась собеседница.
     – Немного истории, Николь. Когда-то миллиарды людей полагали часть – целым, плотское влечение – любовью. На этой почве возникал брак. Но чаще всего он распадался, поскольку дозволенная половая близость – сама по себе штука нудная, а родством духовным отношения не скреплялись. Когда большинство государств решило жилищный вопрос, были узаконены пробные браки – на год, на три, с последующим обменом временных удостоверений на постоянные. Ну и что? В конце концов, девять десятых населения стали ограничиваться пробными браками...
     – Всё ясно, – перебила Николь, отнимая Сусанну от груди и застёгиваясь. – Но при чём здесь я?
     – Терпение, мы подходим к сути. В то время, о котором я говорю, большинство мужчин и женщин соединялись почти произвольно, не требуя уникальности избранника: этих «супругов» можно было бы легко разлучить, перетасовать и вслепую соединить в новые пары – почти ничего не изменилось бы...
     Николь опустила голову. Она начинала понимать. Голос собеседника сразу потеплел:
     – Правильно. Сейчас всё обстоит иначе. Одухотворённость выросла колоссально: вы – не только раса художников, но и раса утончённейших интеллигентов. Да, да, исключения есть, но они чрезвычайно редки... Сейчас мало кто рискнёт связать свою жизнь с человеком, относительно которого есть хоть малейшее сомнение – незаменим ли он, совместим ли по тысячам душевных показателей. Сверхсложность оборачивается сверхизбирательностью. И, естественно, такой тип характера имеет свою крайность. Наиболее полное выражение.
     – И это – я! – без вопроса, мрачно сказала Николь.
     – Боюсь, что так.
     – Но ведь я была совсем другой!..
     – Я знаю. Ты шла нелёгкой дорогой к своему нынешнему состоянию. Но теперь, пожалуй, не изменишься. Если, конечно, не захочешь обратиться к биоконструктору и упростить свою душу до блаженного кретинизма.
     – Девочка в доме хотела предложить что-то такое... – Николь издала стонущий вздох. – Значит, всё-таки одна. Навсегда одна...
     – Ну, зачем же? Согласись терпеть, стиснув зубы; постоянно уговаривать себя, что ты счастлива...
     – Карл-Хендрик говорил иначе, – с горькой усмешкою сказала Николь. – Он любил пофилософствовать, оправдывая наше сожительство втроём. Вот... «Любовь была редкой птицею на старой, собственнической Земле. Любящие, образуя пару, как бы творили свой собственный мирок, замкнутый, противопоставленный большому миру. Ныне стены домашнего очага разрушены за ненадобностью, Круги окутаны всеобщим дружелюбием, абсолютным доверием и доброжелательностью. Есть ли смысл и дальше считать нормальным парный союз? Пусть расползается во все стороны сеть любви. Человечество влюблённых...»
     – У тебя хорошая память, – одобрил голос.
     – Ты... слышал наши разговоры?
     – Я слышал мириады подобных разговоров. Человеческая ординарность повыветрилась... но похожего всё-таки много!
     – Так неправ был Карл-Хендрик?
     – Отчего же! Есть такая точка зрения, что через пятьсот или тысячу лет вы все откажетесь от «плотских», физических тел; тогда никого ни с кем  уж точно ничего не будет разделять... Но бывает, что и сегодня сверхсложность приводит к совсем иным последствиям, чем те, о которых я тебе говорил. Например, человек решает, что он не может замкнуться в паре, поскольку ни один партнёр не в силах воплотить все душевные свойства, нужные для любви. Надо создавать любовный круг, группу взаимодополняющих...
     – Вот это уж точно про меня – с Карлом-Хендриком и Золтаном. Каждый из них был по-своему необходим. Но...
     – Но теперь ты здесь, – сказал голос. – И ты совсем одна.
     – Если не считать Сусанны.
     – О, это тебя не устроит. Ни одной женщине с начала времён не удавалось полностью замкнуться в ребёнке, отдать ему все свои чувства. Это против природы...
     Николь отчаянно захотелось обернуться – но морозом дохнуло в затылок, и она осталась сидеть на бугре, глядя, как плавают клочья тумана над лугом, над путаницей трав и увядших вьюнков.
     Наконец, она глухо спросила:
     – И всё-таки – что мне делать, Великий Помощник?
     Он приумолк, точно задумался. Николь понимала, что с ней беседует не весь Помощник – плывущий по околосолнечной орбите чудовищный гравипьютер, область перестроенного пространства размером с Луну, а лишь ничтожно малая, временно выделенная для общения с ней часть его. Но даже у этой части недурно получается очеловечивание – все эти вздохи, смешочки, рука на плече, задумчивый голос из-за спины... Входит в доверие. И ведь входит!
     – Я жду ответа! – настойчиво сказала она – и вдруг почувствовала, что за ней никого нет.
     Николь стремительно обернулась. Луг до склона был пуст. Мотая головой, вздрагивая, танцевал стреноженный Баярд, словно только что рядом прошёл лесной хищник.
     Она устало разогнула колени, привычно устроила за спиной Сусанну. Девочка молчала и, вертя головой, таращилась во все стороны... Стало быть, не смог! Не зря она колебалась. Безумие – надеяться на машину, даже на мировую, больше, чем на самое себя! И вообще: может ли нечеловек распутывать гордиевы узлы наших страстей и сомнений? Какая-то новая религия у нас возникла, машинопоклонников. Не хватает только начать воздвигать алтари Великому Помощнику: хотя бы и здесь, у Днепра, где две тысячи лет назад стояли усатые идолы ранних славян...
     Лёгкая, опустошённая, беззаботная, готовая ко всему – хоть на карнавал, хоть на смерть, – ехала Николь между покрытыми сосняком пологими высотами. Ей не хотелось больше ничего предпринимать. Первое же не зависящее от неё обстоятельство укажет путь.
     Она никогда не бывала здесь раньше. Просто, уйдя от амазонок, случайно попала в эту, наверное, славную летом, но сейчас унылую и пустынную местность. Ступая, конь брезгливо стряхивал с копыт пласты грязи, налипшие пожухлые листья. Наугад прокладывая тропу по скользким, изрезанным дождями откосам, Николь стремилась лишь к одному: поскорее бы найти определённость. Любую, любую, любую...
     И вот, с разгона въехав на очередной травянистый трамплин, Николь увидела перед собой старую, узловатую дикую яблоню, даже без листвы причудливо-живописную, и за ней – обветшалую, в толстой шубе дикого винограда, в дебрях малины и ежевики ограду барской усадьбы, со ржавыми узорными решётками меж замшелых кирпичных столбов. За наполовину рухнувшей аркою ворот раскинулся одичавший сад. Только центральная дорожка была расчищена до самого крыльца, до белых ложных колонн жёлтого, ещё крепкого дома. А перед ступенями крыльца увидела Николь мужчину, сидевшего в плетёном кресле у садового стола, врытого под нависшими ветвями. Были на столе фарфоровый чайник и чашка, и сахарница, и разрезанный ржаной хлеб, и варенье на блюдце, и ещё – листья, прилипшие к бледно-голубой выцветшей клеёнке.
     Николь подъехала, вглядываясь в лицо мужчины. Он спал, положив руку на старинную печатную книгу, – словно кругом стояло летнее тепло, – с гривой  седеющих каштановых волос на плечах, бородатый; хоть и белый, но смуглый, почти как мулат, одетый в толстый серый свитер, линялые джинсы и сапоги.
     Она слышала о подобных людях, но никогда не встречалась с ними. Отшельники, аскеты, анахореты – нет, не те, что пытались когда-то вступить в жалкую сделку с Богом, ценой умерщвления плоти купив загробное блаженство, а святые и преподобные служители некоей всепоглощающей идеи. Может быть, бородач уединился на десять, пятьдесят или пятьсот лет, чтобы докопаться до сути Абсолюта, творящего вселенные, – ведь до сих пор никто не может с уверенностью сказать, является ли Верховный Программист Эволюции сознательной личностью. А возможно, слагал «венок венков», фантастически сложную конструкцию из сотен перетекающих друг в друга сонетов; или хотел сделать разумными деревья, или...
     Не годилось мешать мизантропу-творцу, но Николь, влекомая грустным озорством безысходности, подъехала и окликнула его.
     И открылись такие зеленовато-карие, в пол-лица каждый, озерами до висков, тёплые глаза, что задохнулась Николь и невольно прижала ладонь к груди, ударенная – и вместе с тем неизъяснимо согретая, сразу позабывшая все свои муки... Мужчина был ошеломительно красив – красотой Запада и Востока, святого Георгия Донателло и принца Рамы с индийских миниатюр. Он гибко и мощно встал навстречу, как встала бы ожившая совершенная статуя, и подставил руку атлета, приглашая Николь спуститься с седла.
     – Хотите чаю? – голосом, от которого у неё ослабели ноги, сказал отшельник. – Я сделаю новую заварку; можем пить здесь, если Вы не боитесь продрогнуть. А девочку мы положим в доме. Хорошо?
     Николь безропотно позволила ему выпутать Сусанну из заплечных ремней – и лишь растроганно охнула, когда засмеялась дочурка и, одной рукою смело схватив хозяина за бороду, другой показала почему-то на небо...
     В пустыне пустынь, простиравшейся от Земли до орбиты Великого Помощника, лопнула незримая пуповина. Видеотактильному фантому высшего класса сложности, вмещавшему часть мозга машины, была придана самостоятельная жизнь с гибкой программой, учитывавшей мятежный характер Николь. Великий Помощник не допускал безвыходных положений.
    
      НИ НА НЕБЕ, НИ СРЕДИ ОКЕАНА...
     Сай вскочил с постели. Его глаза блестели гневом и болью, губы дрожали, он не мог вымолвить ни слова.
     – Теперь ты всё знаешь, – сказала Ханка и отвернулась.
     – Да как же ты... как ты могла... как ты позволила? – наконец, выдавил из себя Сай.
     – Я многим обязана общине. Когда-то я просила об этом, как о великой чести. Стать праматерью нового, внеземного человечества, человечества женщин... – Неожиданно Ханка вскинулась, опираясь на локоть, закричала зло и резко: – Да, я мечтала об этом, мечтала, пока не встретила тебя, понял?! И они это сделали. И имеют на меня право...
     – А ребёнок? – оторопело спросил он. – С ним-то что будет?
     – Они хотят, чтобы я оставила его тебе.
     Прахом пошла школа самообуздания, пройденная у гуру Меака, забылись мантры и благие мысли, призванные смирять, успокаивать. Сай заметался по спальне, не зная, что делать, к кому взывать о помощи. Разбуженный, заплакал в своём уютном гроте над журчащей водою трёхнедельный Каспар. Мягкими льняными завитками на затылке был он до странности похож на своего биологического отца, Мельхиора Демла.
     Наконец, Сай взял себя в руки и сказал почти спокойно:
     – Но ведь вы же думали, что у вас будут мужчины.
     – Кларинда никогда в это не верила. Однажды она прямо сказала мне – наедине, конечно: «Мы их всё равно потеряем». Она мне полностью доверяла – не знаю, почему... Кроме того, мы не хотели зависеть от вас даже в этом.
     Сай порывисто вернулся к их ложу, озерцу сухой упругой пены, тёплой и нежной, среди живых мхов и лилий. Лёг рядом с Ханкой, обнял её, уткнулся лбом в шею:
     – Глупые, какие же вы глупые...
     – Это была гениальная операция, – сказала она, не отрывая глаз от искрящихся сталактитов на потолке. – Её делали в микропространстве, в искусственно остановленном времени. Собирали несуществующий в природе белок...
     – Не надо, хватит! – Сай поднял растерянное лицо: – Значит, они... не оставят тебя в покое? Ты для них...
     – Величайшее, неоценимое сокровище, – нараспев произнесла Ханка. – Праматерь женского человечества. Могу и детей рожать, как все, и... Тогда – помнишь? – после нашей свадьбы у Осмо, когда они явились втроём и ты ещё едва на них не набросился? Я едва уговорила Аннемари подождать.
     – Надо было отказаться, наотрез отказаться, сказать, что ты не вернёшься! Ты – не робот, не живая машина! Ты принадлежишь только себе, как любой человек в Кругах! Почему ты дала им надежду?! Ты убиваешь меня...
     Не ответив, Ханка ласково отстранила Сая и обе руки протянула к плачущему сыну.
     ...Положение было чуть ли не безвыходное, Сай это понимал чётко. Его жена – не жертва насилия. Она пошла на эксперимент по своей воле. Раскаялась... что ж, поздно! Теперь, чтобы избавить Ханку от привитых ей, ещё до встречи с Саем, нечеловеческих свойств, нужна долгая предварительная работа биоконструкторов, затем – полное обновление. А пока что в ней – овеществлённый труд общины амазонок. И потому, как ни ужасно, община имеет немалые права на Ханку. Это подтвердит любой суд чести и даже может подтвердить референдум. Да и сама злополучная «праматерь» весьма совестлива...
     Если они двое, скажем, обратятся к Великому Помощнику и попросят защиты, мировая машина вряд ли вмешается. С точки зрения логики – а ничем иным гравипьютер не руководствуется, – это она, Ханка, совершила непорядочный поступок. Добровольно пошла на расход творческих сил общины, благословила затраты времени, энергии – а теперь в кусты?.. И если всадницы с парализаторами окружат их дом, Ханка их уже не уговорит подождать, а Помощник будет безмолвствовать. Тем более, что совокупный импульс тысячи с лишним амазонок перевесит мольбу, посылаемую двоими. Правда, ни убийства, ни даже физического насилия всемирная нянька не допустит – но ведь источником-то насилия наверняка выступит он, Сай! Начнёт запирать двери, не выпускать Ханку из дому. Нет, не помешает Помощник той же Аннемари аккуратно обездвижить буйного...
     – Как же мы теперь? –  беспомощно повторил Сай.
     Каспар, легко перейдя от слёз к веселью, довольно повизгивал, щипал лицо матери. Ханка, игравшая с ним на постели, ответила:
     – Не знаю. Сегодня, пока ты был на пасеке, опять со мной выходили на биосвязь из общины. Мужчины ушли все до единого. Кларинда в последние дни спохватилась, велела тех, кто остался, загрузить настоящей работой. Мол, такая горстка всё равно не захватит власть. Нет – взяли и разбежались. Наверное, это ваша пресловутая мужская солидарность.
     – Они хотят прийти... амазонки?
     – Ну, да. Может быть, сама Кларинда... со всей свитой. Будут тебя уговаривать...
     – Сначала – уговаривать, – уточнил Сай. – И что... вот так мы и будем их ждать? Или ты, всё-таки...
     – Я хочу быть с тобой, – серьёзно сказала Ханка. – Только с тобой. И с Каспаром.
     – Ну, тогда... – Чуть поколебавшись, Сай предложил: – Давай исчезнем. Сейчас же ликвидируем дом... или подарим кому-нибудь из Осмо. А сами махнём... ну, скажем, на какую-нибудь большую орбитальную станцию, где много места. Ксанаду, Шангри-Ла, Кристалл-Ривьера... Или даже на Аурентину. И запретим Помощнику давать наши координаты.
     – И сколько же мы там будем отсиживаться? – сразу посуровев, спросила она.
     – Не знаю... Недолго, наверное. Они поищут-поищут, да и улетят на своём корабле. А мы тогда сразу вернёмся.
     – Сбежать, значит? – Ханка села, угрожающе подбоченившись. Умница Каспар, предоставленный самому себе, гукал и деловито копошился в пене. – А потом всю жизнь казнить себя за трусость?
     – Это всё-таки лучше, чем...
     Она опустила веки и покачала головой. Сай знал, что в таком настроении спорить с женой бесполезно, но всё же заикнулся:
     – А если попробовать... мы уже говорили об этом, но... давай попробуем созвать референдум!
     Ханка упрямо молчала.
     – В конце концов, у нас ребёнок!  – взорвался Сай. Он не смог бы сейчас сказать, кто вызывает у него большую ярость: эта прекраснодушная дура, позволившая сделать из себя агрегат для воспроизводства женщин; взбесившиеся бабы, от которых сбежали любовники; бессильный Координационный Совет, не могущий объединить Круги против безумной идеи межзвёздного матриархата... или мировой кибернетический слюнтяй, под крылышком которого можно безнаказанно отнимать возлюбленных у мужчин!
     – Да, ребёнок. И ещё будут дети. И они должны гордиться своими родителями, а не стыдиться их. Нашкодили и давай громоздить вокруг себя, защищаться...
     – Но ты же могла ошибиться? Ты же имеешь право на ошибку?! Каждый имеет! Признайся честно – всем, всему человечеству, что ты сделала глупость, не сообразила, поспешила!
     Ханка не ответила – но в наклоне её головы, в устремлённом неведомо куда взгляде бархатистых глаз видел Сай непоколебимое упорство. Нет, не признает себя слабой, совершившей глупость... да ещё перед всем человечеством!
     – Тогда я сам... созову референдум, – сказал он – и тут же, ещё не услышав, представил себе её ответ; и страх охватил Сая. Рот его пересох, горели уши. Он ждал.
     И она, чуть погодя,  сказала именно то, чего он так боялся:
     – Если сделаешь это против моей воли, я улечу с ними.
     Прошли ещё секунды, и Сай спросил, будто раздавливаемый невыносимой тяжестью:
     – Так что же... нам... делать?
     Ханка, чуть оттаяв, положила руку на колено мужа:
     – Подождём. Всё разрешится, я уверена. Кларинда говорила: я хорошо вижу будущее. Так вот – Сай, милый, сейчас я не вижу в нём настоящей беды...
     И, бережно положив уснувшего Каспара в его выстеленный мягкими мхами грот, она всем телом обвилась вокруг мужа...
     Вечером следующего дня – ускакали всадницы, забрав Ханку; замерли за стволами отголоски копытного стука. Строгая печаль воцарилась в заснеженном лесу, будто на древнем кладбище с белыми мраморными надгробиями, с чёрными скорбными ангелами. Стоя посреди лесной дороги с закутанным Каспаром на руках, под влажными поцелуями снежинок, Сай вспоминал Дхаммападу*: «Ни на небе, ни среди океана, ни в горной расселине, если в неё проникнуть, не найдётся такого места на земле, где бы живущий избавился от последствий злых дел».
    
      ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ
     Я всё же не мог не думать о Гите, видеть её хотелось бешено. В последнее время у меня было много забот по Большому Дому: я ведь перед этим на полгода отбился от рук, пропадал в общине амазонок, в делах домашних не участвовал. Теперь пришлось и со скотом повозиться на молочной ферме, и помочь сыроварам, и в семенах перед зимним хранением закрепить биоактивность... В общем, вертелся, словно заведённый. И вдруг однажды ночью подкатило под горло, обдало жаром... Вспомнились руки её прохладные на моей шее, гладкие бёдра, горячий живот.
     Наутро, не спросясь старших, я мотнулся к Днепру, к границе владений общины. Засел на высоком склоне и смотрел, как они вертятся на конях вокруг своего зелёного, точно старая бронза, трёхбашенного корабля. Там была изрядная суматоха: по воздуху потоками плыли и скрывались в трюме обезвешенные грузы. Амазонки готовились взлететь.
     Меня словно разбудил кто-то, облив ледяной водою. Через минуту я уже стоял под холмом, в низинке, где сейчас лежал ноздреватый наст, а прошлым летом я учил Гиту различать пижму, тысячелистник, горечавку и другие полевые растения.
     Три зелёные башни падали и никак не могли упасть на фоне сплошных плывущих облаков. Я чувствовал: встань в эту минуту передо мной моя любовная наставница, дерзко выпятив грудь, прищурив шальные кошачьи глаза, прикажи следовать за собой на корабль – побегу, на задумываясь! Потом спохватился было, стал гнать от себя соблазнительное видение: кто их знает, как у них там с биосвязью, ещё прочтут мои мысли и сообщат Бригите, и явится она во плоти, и... Да нет, вряд ли. Она уже вместе со всеми – за бронёй.
     Немного успокоившись – хотя бы тем, что события необратимы, – я вернулся на склон холма, чтобы лучше видеть взлёт.
     Скоро башни как бы заколебались, ореол сразу пошёл яркий, фиолетово-белый. Спешный был старт, натужный, словно пилот рвал жилы, убегая от Земли, – не поймали бы, не остановили! Я ожидал увидеть, как бронзовая громада войдёт в десинхрон. Это делается, чтобы не разрушить всё вокруг двигателем. Планета и корабль сдвинутся относительно друг друга во времени; звездолёт обратится в туманный силуэт, в белёсую тень, в ничто...
     Но десинхрон не состоялся. Ореол поиграл сполохами, испарил вокруг корабля снега – от бурого луга, обнажившегося пятном, повалил пар – и погас. Зелёные башни вновь
    
      * Д х а м м а п а д а – буддийский сборник изречений на языке пали, составленный в Индии около IV – III в.в. до н. э.
обрели чёткость.
     Неужто передумали амазонки, и я впрямь смогу... пусть не сегодня, не завтра, но когда-нибудь обнять Гиту?!
     Нет, действовало здесь нечто другое... Следя за кораблём, я потерял из виду небо. А с небом творилось непостижимое. Облака, доселе мирно ползшие своим путём, точно Ишпулатовы супердирижабли, вдруг закружились кипящей воронкою, и жадный этот конус, стократ превосходивший любые смерчи, опустился прямо на «Великую Матерь». Небо прижимало корабль к затянутой паром равнине. Воздух стал мутен, меня накрыла волна сырого тепла и гнилостного запаха. Испугавшись за Гиту, быть может, хрипевшую под внезапной тяжестью у себя в каюте, я чуть было не бросился к стартплощадке – встать рядом, своими руками отжать облачный пресс... Я даже взмолился к Великому Помощнику, но, конечно, тщетно: кто же, кроме него, мог прогибать пространство, удерживая на земле самый мощный в истории звездолёт?! И задание Помощнику, безусловно, давала совокупная воля посильнее воли тысячи амазонок.
     Ого, подумал я, значит, Совету всё же удалось объединить мир? А может быть, мир и не рассыпался никогда на отдельные личности, как об этом сокрушались отдельные учёные в видеокубах, – просто нам это почудилось в лавинно нарастающей новизне?..
    
     Сай Мон сидел в одном из задних кресел большой гостиной, в переделанной для нужд Совета трапезной тибетского монастыря. О старом назначении зала напоминали только оставленные на одной из стен рельефные, позолоченные фигуры будд и бодхисаттв среди облаков.
     Странно, но факт: люди, собравшиеся в гостиной, полукругом сидевшие в креслах перед огромным видеокубом, также казались Саю кем-то вроде бодхисаттв, праведников, отказавшихся от вечного покоя нирваны ради спасения смертных. Лица, известные всем Кругам, особенно теперь, когда Совет стал ядром корпорации практической этики. Только и видишь их, только и слышишь в сводках новостей: «Люцина Кшижевская разрешила конфликт урбиков Большого Шанхая с корпорацией геотекторов: материковый разлом не будет инициирован»; «Интервью с Нгале Агвара: каково мнение Координаторов по поводу «энергетов» и коренной самоперестройки?»; «Иван Пуя обращается к подросткам, основавшим коммуну в кратере Вампанг»... Люди-исполины. И он, Сай, в их ладонях, словно выпавший из гнезда птенец.
     Взрывоподобным ударом куб распахнул перед десятком зрителей стены командирской рубки звездолёта «Великая Матерь». В окружении тускло светящегося овала силовой защиты, рядом с алым шаром для маршрутной медитации, засунув руки в карманы комбинезона и углами подняв плечи, стояла сдержанно-яростная Кларинда.
     – Я предупреждаю вас в последний раз, – почти не разжимая зубы, сказала она. – Если вы не прекратите это безумное, чисто мужское насилие – мы примем свои меры!
     – Можно узнать, какие? – дружелюбно спросил Осадчий.
     – Имейте в виду: мы установили защиту от высоких энергий! – повысила голос Кларинда. – Помощник не сможет вмешаться в процессы, идущие внутри корабля.
     – И что же дальше?
     – Клянусь честью, я взорву «Великую Матерь»!
     – А Вы уверены, – ласковее прежнего спросил Пётр, – что все на борту согласны с таким решением? И даже ваша пленница?
     – Она всё равно мертва для Кругов, как и мы! – отрезала главная амазонка. – Даю первый сигнал: после десятого, если корабль не будет отпущен в полёт, вы увидите, как тысяча истинных женщин предпочтёт смерть вашему гнёту!
     В сознание членов Совета пришёл переданный по биосвязи сигнал, подобный и вспышке, и высокой тревожной ноте; затем видеокуб погасил картину.
     ...Они долго совещались, прежде чем решиться на такое – не выпускать звездолёт. Всё же это был бы поступок в духе древнего, забытого людьми государственного насилия. По сути дела, Осадчий и его коллеги уверенно брали всемирную власть. Рискованный курс! А ну как стихийный референдум, вал многомиллиардного возмущения сметёт их?..
     С другой стороны, совершенно невозможно было позволить амазонкам увезти с собой Ханку Новак. Потому что Ханка не хочет улетать. Она подтвердила это Координаторам сама, с помощью той же биосвязи. Кается, что из гордости, из самолюбия, из-за угрызений совести не позволила мужу созвать референдум, который мог бы спасти её из рук амазонок. Но вот теперь – просит защиты...
     Нельзя, нельзя после всего, что сделано многими поколениями для торжества равенства, для свободы просвещённой личности, – нельзя даже одного человека лишать этих благ. Шутка ли: человечество, представленное (пусть не совсем удачно) общиной амазонок, основывает первую галактическую колонию! Ведь не считать же колонией курортную планетку Аурентину или десяток-другой исследовательских баз у разных звёзд... И вот, будущее этого поселения зиждется, по сути, на сломанной человеческой судьбе, на рабстве. Потому что ведь несчастная Ханка наделена биоконструкторами общины невероятной способностью «отпочковывать» детей женского пола. Причём это не клонирование и не партеногенез*, дающий лишь точные копии материнского организма. Новорождённые вполне индивидуальны и разнообразны: для этого были выдуманы особые «автосомы», гены, образующие бесчисленные комбинации в клетках самой Ханки! Гениальное изобретение, и чему служит? Женщина обречена на роль рабыни-родильницы...
     После многочасовых прений было решено «Великую Матерь» остановить.
     Но ведь, сказал тогда прозорливый Роже Вилар, если амазонки не улетят, а останутся в Кругах, подчинившись грубой силе, – община станет очагом хронического воспаления. Ненависть ко всему свету, передаваемая дочерям и внучкам; утрата веры в людскую справедливость, жажда мести... отсюда – вечно тлеющий бунт, отсюда – необходимость огораживать больные земли общины, изолировать их... явление, не менее гнусное, чем рабство, – резервация, гетто!..
     Осадчий надеялся, что женщины дрогнут, в конце концов – просто не подчинятся Кларинде и фанатичкам из её свиты. Но глава общины, оказывается, закапсулировала «Матерь» от воздействия Помощника и держит в своих руках всё жизнеобеспечение корабля. И, не спросив никого, даже из амазонок, после десятого сигнала одним волевым усилием из своей сверхизолированной рубки отправит тысячу человек в небытие.
     Как же поступить?..
     Давным-давно, на бальсовом плоту, Петра и его друзей уже в конце шеститысячемильного пути волнение тащило на риф, не давая войти в лагуну. Коралловый барьер вставал из пены бурунов и снова погружался в неё; за ним чуть зыбилась издевательски спокойная бирюза, а в центре разомкнутого рифового кольца лежал песчаный остров, где шевелили перьями одноногие страусы пальм. Ради этого полинезийского Эдема они три месяца мотались над водяными пропастями, исхлёстанные всеми ветрами, проеденные до костей солью. И вот туда-то они и не могли попасть ни с третьего, ни с пятого раза: плот плясал перед единственным узким проходом, отражённые барьером волны били и вертели судно, словно приблудившийся кокос. Пётр надрывался вместе с Бригитой и Нгале, сдирал кожу с ладоней, хватаясь то за снасти, то за штурвал. Самым обидным было то, что, получи кто-нибудь из них серьёзное ранение или перелом, – уже не спасательная платформа из учгорода прилетит над морем, а сам Великий Помощник вмешается, сведя на нет все усилия команды. Он-то не дает людям крепко пострадать ни при каких обстоятельст-
    
     * П а р т е н о г е н е з – бесполое размножение, для которого достаточно одной особи. Встречается у низших организмов.
     вах...
     Уже сбросили за борт всё, что можно; до предела облегчили плот, даже тросы выдвижных килей обрезали и сбросили эти кили, чтобы уменьшить осадку. После очередного удара волны – выворотили мачты из степсов и вместе с парусами швырнули в море. Разрушительной злобой платя за долгую верность судна, принялись валить и выкорчёвывать плетёную каюту...
     А когда стало ясно, что любые попытки провести плот в лагуну тщетны, – Пётр догадался сделать то, что и выделило его тогда среди одногодков, стало первым шагом к нынешним всечеловеческим делам. Оглушённый громовыми оплеухами волн, едва владея задубевшими пальцами, он связал воедино тыквенные бутыли от воды, прикрепил их длинным тросом к бушприту и в обнимку с этим плавучим якорем, ни слова не сказав спутникам, прыгнул в клокочущую теснину прохода.
     Петру удалось проскользнуть между зубцами рифа, схожего с притопленной крепостной стеною, и протащить якорь, лишь немного поранив бок. Трос натянулся, и точно направленный носом плот как по рельсам прошёл во внутренние воды атолла Рароиа. Нгале и Бригита поспешили вытащить своего бесстрашного «капитана», целовали и тискали его, буйно радуясь. Под плёнкой воды, словно  музейная сокровищница под стеклом, красовалось коралловое дно: на узловатых буграх – трепетный нежный мох с мириадами шныряющих существ, струистые анемоны, морские розы, россыпь усыпанных самоцветами рыб...
     Он вернулся в день сегодняшний, в бывшую трапезную высокогорного монастыря, где из узких окон виден лебединый клин дальних пиков над буро-сизыми массами камня. Встал с кресла; походил немного, заложив руки за спину. Координаторы ждали. Вспыхнул и прозвучал под их черепами  сигнал с «Великой Матери» – уже четвёртый... Пётр обернулся  резко к коллегам, покачался с носков на каблуки – и сказал:
     – Что ж, значит, делать нечего. Остаётся один выход...
     А вот это как раз была ложь. Выходов оставалось, по меньшей мере, три. Вызвать сейчас на видеокуб  Кларинду – и, пока она не сообразила, что к чему, показать ей военный гипнофильм XXI века, коварное сочетание красок, звуков, меняющихся форм. Так в пору объединения Евразийской Федерации международные силы с помощью проекции на облака обезвреживали отряды «партизан»-сепаратистов, буйствовавших на Кавказе или в Синьцзяне. Несколько секунд, и предводительница женщин полностью покорна. Она отпускает Ханку, корабль благополучно взлетает... и где-то рождается звёздная колония, построенная на презрении к подлецам-землянам; и слагается миф о безупречной Матери-Основательнице Кларинде, не менее славной героине, чем Лисистрата*, и о злобных карликах-мужчинах из Кругов Обитания, пустивших в ход гнусное техническое колдовство; и мы получаем в Галактике форпост заведомых врагов...
     Второй вариант и проще, и ещё вернее породит вечную вражду: штурм! Защита корабля, разнофазовый времяслой, честно говоря, не слишком прочная преграда для Помощника, если он соберётся воедино и задействует все энергетические ресурсы Кругов... А потом что? Спецназа на Земле чуть ли не триста лет как нет – вторжение роботов? Мирные андроиды, спешно перепрограммированные на полицейскую акцию по очистке звездолёта, волокущие наружу из кают злосчастных амазонок?.. Бред какой-то. Дай Абсолют, чтобы они нам после всего ещё простили этот гравитационный пресс, не дающий стартовать...
     Значит, и в самом деле остаётся один выход. Один узкий коридор в кольцевом рифовом барьере; и капитан должен нырнуть в него, чтобы спасти судно.
    
                * Л и с и с т р а т а – героиня одноимённой комедии греческого драматурга Аристофана (V–IV в.в. до н. э.), отважная афинянка, поднимающая женщин на бунт против их мужей с целью остановить войну.
     Он заговорил, объясняя... Посыпались недоуменные и возмущённые реплики, затем тон разговора сменился, стал согласным. «А что, и правда – лучше не придумаешь», – смеялся Пуя всеми своими трещинками-морщинами...
     Сай смотрел на величавого Первого Координатора, с его выступающим подбородком и полуседыми усами, на его возбуждённых сотоварищей – и снова чувствовал себя мошкой, занесённой ветром на совет богов.
     Не дождавшись восьмого сигнала с корабля, Совет вызвал через видеокуб командирскую рубку. Молча, сложив руки на груди, в ореоле силовой защиты стояла огненно-рыжая, горбоносая королева. И Осадчий сказал без лишней выспренности, вполне по-деловому:
     – Мы приняли окончательное решение, другого быть не может. Вы отпускаете с миром Ханку Новак, а взамен мы даём вам возможность взять на борт несколько десятков или сотен мужчин. Подлинных добровольцев для вашей колонии.
     Кларинда, кажется, не сразу поняла. А поняв, медленно опустила руки, отвела назад широкие плечи – и совершенно новым взглядом из-под пламенной чёлки посмотрела на Осадчего. Так женщина смотрит на мужчину, впервые давая ему понять, что он ей интересен. И Пётр слегка усмехнулся в ответ, почти не сомневаясь в своём выигрыше.
     – Неужели... найдутся такие добровольцы? – спросила она, и Осадчий понял, что она знает наперёд его ответ.
     – Думаю, что найдутся. Один уже перед вами.
     Нгале одобрительно хлопнул в ладоши. Губы Кларинды дрогнули, веки часто заморгали... Непоколебимая амазонка вдруг стала совсем юной и смущенной – но, тут же обуздав себя, вновь напустила строгость на лицо.
     – Впервые в жизни жалею: ах, почему я не мужчина! – воскликнула пепельно-кудрявая Кшижевская; её большие фиалковые глаза округлились.
     – Я бы тоже с удовольствием, – вздохнул Нгале, – но коллега одинок и свободен, а меня хорошо привязали к земле...
     Пётр провёл рукой по плечу друга. Недавно Нгале основал Большой Дом у Гвинейского залива, при нём – фермы для обычного скота и слоновьи, плантацию ананасов. Там уже живёт около тридцати его родственников.
     Роже склонил свою сухую носатую голову и промолвил, чуть слышно вздохнув:
     – Мы бы все отправились туда, но пусть основателями колонии станут лучшие из нас. Новорождённый  мир не должен повторять ошибки старого.
     Переговоры с Клариндой продолжались недолго; выговорив себе кое-какие гарантии, она согласилась – пока для знакомства – пустить на борт «Великой Матери» Осадчего и нескольких добровольцев, готовых быть колонистами. Ханка  ещё побудет на корабле, но её может посетить муж.
     Сай поднялся, ничего не видя от волнения, – жутко было ему вмешиваться в беседу таких людей, но и удержаться не мог.
     – Извините, но... если можно, я бы хотел видеть Ханку прямо сейчас.
     Кларинда кивнула; куб раздвоился, показав черноглазую маленькую Ханку, скованно сидевшую на краю постели в одноместной каюте. Увидев перед собой незнакомое, явно старинное помещение со странными рельефами на стене, с группою серьёзных людей в креслах, со своим взволнованным до слёз мужем среди них – пленница вскочила и невольно сделала шаг вперёд. Вот – узнала лица Координаторов, глав корпорации практической этики, членов мирового правительства Кругов. Отшатнувшись сначала, опомнилась и присела в лёгком поклоне. Поздоровалась – и тут же спросила о Каспаре.
     Сына ей показали, беспечно играющего в одной из комнат Совета, среди сонма крошечных фантомов – радужно ярких гномов, эльфов, ещё каких-то диковинных существ. Всех, кто превосходил его ростом, Каспар пока побаивался. Увидев мать, он смахнул со своего носа фею Маб на колеснице, запряжённой комарами, и потянулся ручонками к видеокубу...
     – Хочешь, я принесу его на корабль? – спросил Сай, стараясь отвлечь любимую от намерения зарыдать. – И полечу с тобой, куда они захотят... добровольцем!
     Отвлечь удалось; Ханка мигом отёрла слёзы и заявила с прежним, хорошо знакомым напором:
     – Нет-нет, мне на других звёздах делать нечего, и тебе тоже. Как отпустят – домой, в лес, в наш дом... Больше никаких глупостей!
     – Никаких, – охотно согласился Сай...
     – Тут у вас на борту моя бывшая соученица по учгороду, – говорил тем временем Кларинде Пётр. – Вместе свалили практическую историю... Передайте ей, пожалуйста, мой капитанский привет. Скоро, наверное, опять вместе будем тянуть брасы...
     – А как её зовут?
     – Бригита Багдоева-Гросс.
     – Передам обязательно, – сказала Кларинда – но как бы между прочим, думая совсем о другом. Она всё время словно чего-то искала в глазах у Петра Осадчего; и Пётр Осадчий неотрывно, ищуще глядел в самые зрачки Кларинды Фергюсон. А потом и вовсе они умолкли, взаимно не отводя глаз; и была в этом молчании сжатая громовая мощь. Словно встретились во чистом поле два равных поединщика, давно искавших этой встречи, тоскуя среди более слабых, и от страстного поиска заранее возлюбивших друг друга смертельной, не терпящей уступок любовью...
    
      ЭПИЛОГ. ГРОЗДЬ РЯБИНЫ
     Проходя по двору в тени одной из самых крупных наших жилых ветвей, я внезапно осознал (вот новость-то!), что кругом стоит ядрёная, солнечная зима, с безоблачным небом и сухо хрустящим снегом, подобным стеклянному порошку.
     Много лет назад, совсем малышом, разделял я свои наслаждения по временам года, и каждое время по-своему нежило и бодрило меня. Любил я прятаться в цветущих кустах сирени или жасмина, бегать от полного чувства по светлому березняку, словно за мною кто-нибудь гонялся; позднее рвал маки, выраставшие среди свекольных гряд... Чередой приходили ко мне праздники: майский салат из юной крапивы и выезд на лошади в ночное, первый поход за грибами и первый венок из жёлтых кленовых листьев, катание на коньках по замёрзшей Венте и сладкая примороженная рябина...
     Было время рябины. Я сорвал на ходу гроздь, очистил её от снега и сунул в рот целиком. Багряногрудый снегирь гневно забил крылышками, порхая надо мной. «Поделись, жадина, вон у тебя ещё сколько!» – сделал я ему выговор...
     – Эй, доброе утро, Имант!
     Скрипели лёгкие, быстрые шажки. Перебирая валенками, в белом расшитом тулупе, с цветастым платком на голове спешила за свежими яйцами в курятник моя троюродная сестра Марите. Жуя рябину, я любовался её новой ладной походкою, ловким переливом бёдер... а давно ли не знала, куда девать руки-ноги!
     Поскольку мне не хотелось оставаться одному и снова думать о тяжёлом – о корабельной броне, о свирепом пламени звёзд и вымороженном просторе между ними, о взломанном и готовом отомстить пространстве, – я громко ответил Марите и побежал за ней.

Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики