Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Сергей САВИНОВ
г. Симферополь, Крым, Украина

ЧЁРНАЯ МАГИЯ

     Однажды седовласый и вальяжный актёр Симферлевского академического театра Вилли Сигизмундович Лялякин, недавно получивший звание заслуженного артиста Хохлустланда, прогуливаясь прекрасным летним вечером после спектакля, решил зайти к своему знакомому Соломону Храпо-Рецкому.
     Собственно говоря, особняк Соломона располагался как раз между театром и домом Лялякина, поэтому ведущий актёр театра частенько захаживал к своему соседу.
     Вилли Сигизмундович, обласканный своими почитателями на выходе из театра, пребывал в возвышенном расположении духа. В ушах ещё шелестел и плескал шквал недавних аплодисментов, на ладонях ещё не изгладились отпечатки тугих влажных букетов, коими до краёв оказался заставлен столик его театральной гримёрки.
     «Успех! Какой успех!..» – доносились в спину упоительные возгласы сослуживцев. Именно на продолжение елейных похвал, а проще говоря лести, и был настроен заслуженный, когда крутанул рукоять старинного звонка в резной двери особняка Храпо–Рецкого.
     – Кто там? – металлически прозвучал голос из вмонтированного в дверь домофона.
     – Это – я, – молвил актёр торжественным басом.
     – Кто это ТЫ? – довольно-таки пренебрежительно вернулось обратно.
     – Пришёл драматический актёр академического театра, – с достоинством отрекомендовался служитель Мельпомены.
     – Ну заходь.
     Вилли Сигизмундович, несколько обескураженный интонациями «голоса», шагнул в щёлкнувшую электрическим замком дверь и стал степенно подниматься по дубовой лестнице.
     – Какие люди! Ба!.. – выступил из комнаты Соломон (традиционно на нём был махровый халат и львиные тапочки). – Я, право, не узнал… Прошу в мои апартаменты!
     Искрящиеся «маслинные» глаза выказывали, что хозяин особняка несколько «подшофе».
     – Коньяку хочешь?
     – Не откажусь…
     Вилли Сигизмундович немного нахмурился, не зная, обижаться ему фамильярности своего приятеля или смолчать, – впрочем, сегодня он заглянул «на огонёк» без предупреждения и всё такое…
     – На вот тебе… Пей…
     Рюмочка, выдвинутая на захламлённую канцелярской всячиной поверхность, медленно наполняется жидкостью, актёр уже подмял широкой ладонью бороду, уже выпячена нежная, свободная от растительности верхняя губа, эстетически отставлен мизинец с серебряным яшмовым перстнем… Искрящийся хрусталь уже в сантиметре от носа, как вдруг звучит окончание фразы:
     – …Пей. Только не пе…ди.
     Рука Вилли Сигизмундовича вывела коньяк из пределов притягательной Харибды рта и вернула на стол.
     – Ч-ч-то?
     – Можешь выпить, но ты в прошлый раз пе…ел, когда пил коньяк.
     Заслуженный артист величественно распрямил грудь, потом побагровел и весь затрясся от гнева.
     – Па-а-пра-ашу Вас, милостив… Сволочь! Хамская морда! Да пошёл ты на…
     Вне себя от бешенства Лялякин метнулся в дверь, но, как быстро выяснилось, совсем не туда.
     Сквозь тёмную полиэтиленовую плёнку за дверью пальцы его неожиданно ощутили что-то скользкое, мягкое. Раздался женский визг.
     – Куда! Куда?! – Храпо-Рецкий вцепился в пиджак Лялякина и вытянул заслуженного наружу.
     – Туда низ-зя. Тут ванная, а не туалет… Низ-зя, говорю…
     Вилли Сигизмундович, которого как из проруби окатило ледяной догадкой, некоторое время молча созерцал выпученные глаза своего визави, потом ровным голосом произнёс:
     – Лялечка, выходи…
     – Ну дай же даме одеться, – хмыкнул Храпо-Рецкий. – Тоже мне Отелло.
     Из ванной комнаты, выдержав паузу, в розовом халатике выпорхнула миловидная юная блондинка, она же актриса Ольга Берцоева, вот уже год с небольшим являющаяся женой заслуженного.
     – Не надо устраивать сцен, Вилли, – будто сквозь толстое стекло услышал Лялякин.
     – Вы хорошо друг друга понимаете? – иронично набросил Соломон.
     – А с тобой… С тобой я потом разберусь, негодяй!.. – сжал кулаки актёр.
     – Но-но… Дамочка сама попросила. Да я ж не просто… Я для её творчества. Для профилактики таланта! Так сказать, посильным участием: поддержать молодое дарование…
     – Молчать! – заорал Вилли Сигизмундович. – С-скотина!
     Он ринулся вниз по лестнице.
     Внутри у заслуженного всё клокотало от бешенства и одновременно давящего чувства обиды. «Подлая, о подлая! Как она могла!.. А я ведь… Я её боготворил…»
     В памяти проклюнулись и встали, будто заламинированные, картинки, глаза и рты, нашёптывающих кулуарных сплетников: «Все в театре знают, только один вы в неведении… Гуляет она. Налево-направо…»
     Актёр остановился как вкопанный.
     – Значит, это правда! – патетически-громкогласно, нараспев произнёс он. – Значит… За всё моё доброе ТАК она отплатила… О, бесстыдная!.. А он-то!!. Ну-у-у, я отомщу этому толстомордому блюдолюбу!
     Вилли Лялякин резко развернулся на каблуках и направился в Старый город, где жил его друг детства симферлевский старожил и городской чудак Гога Стойзаберидзе, по прозвищу «Велосипед».
     Общение с Гогой оказывало на заслуженного успокаивающее действие. «Велосипед» ютился в крохотной квартирке, которую можно было бы назвать конурой, если б не идеальная чистота и аккуратные надписи на многоярусных полочках с выдвижными ящичками: «Мука», «Соль», «Крупа», «Свёрла», «Шурупы», «1000 мелочей» и т.д.
     Крутые ступеньки прямо с тротуара вели в похожую на скворечник деревянную веранду с тремя развешенными по стенам старыми велосипедами, которые Гога непрерывно чинил. И поскольку пешим его никто никогда не встречал, велосипеды являлись как бы неотъемлемой составляющей Гоги. Частенько он перегружал своё транспортное средство, возя на рынок мёд и воск, которые его жена доставляла из Западного Хохлустланда, с собственной пасеки. Супруги уже много лет были в разводе, но сохранили тёплые отношения ради двух общих дочерей и медового бизнеса.
     Вилли Сигизмундович, подойдя к дому «Велосипеда», похлопал по стенке веранды, и вскоре узкое лицо друга явилось в окошке.  
     – Виля, привет, заходи.
     – Я снова разбит, снова в минусах… Скверно, знаешь, на душе.
     – Ладно, заходи… – Гога выскочил на ступеньки и взмахнул тощими руками с широкими ладонями. – Посидим, чаю попьём с медком.
     Заслуженный поднялся на веранду, подождал, пока Гога освободит путь, и, стараясь не задеть шины велосипедов, протиснулся в донельзя ужатую прихожую, где располагалась туалетная кабинка с хитроумно придуманным совмещением: над унитазом свисал венчик душа. Таким ловким образом Стойзаберидзе сэкономил своё внутриквартирное пространство.
     – Сюда, на кухню проходи… В комнатке у меня приятель… Извини…
     Кухонька Гоги также была «мини», с мощным котлом ОГВ старого образца, напоминающим трубу паровоза.
     – Угощайся: вот – ржаные лепёшки. Я сам пёк. То, что предлагают в магазинах, – дорого и вредно…
     – Знаю, ты автономен в ведении хозяйства, – сказал Вилли Сигизмундович, подхватывая любимую тему «Велосипеда». – И это правильно. Но пойми, не все, как ты, живут на копейки. Мне в театре каждый день разных приходится играть… А у тебя одна роль. Это – нитевидная тропинка между шестерёнками чудовищного механизма, который – суть наше общество. Тебе, Гоша, удаётся проскочить меж стальных зубьев. И даже каплей мазута не замараться. Ты – природный человек! Я же – полностью завишу от окружения, от публики… У меня репутация в театре… Ну, в общем, фигня полная! Я не верил, что Ляля… того… А Храпо-Рецкий – мерзость, какой конченый… Ещё издевается: не пе…ди, мол!..
     – Ты успокойся, – по-аланчумаковски повёл ладонями Гога. – Хочешь медовухи? Держи баночку!
     Видя тихо льющуюся из огромной сулеи прозрачную, тёплого цвета жидкость, заслуженный постепенно успокаивался. Вот он хлебнул ароматного напитка, и в груди поселилась НЕГА.
     – Я любил её… Неблагодарная!.. Неужели я ТАКОГО заслуживаю! Да, она – молода. Да, я – в возрасте. Но на сцене… О, сцена! Тигль, где становишься и Аполлоном, и Сверхчеловеком!.. А здесь… О какой степени высокого трепетания позволительно говорить… В этом мире я – выброшенный на камни лосось. Коварный хищник Храпо–Рецкий подбирается к беспомощному лососю… А она – змея!..
     – Простите… – прозвучало вдруг из прихожей. – Простите, но Вы назвали знакомое имя…
     В кухне появился приземистый рыжеволосый человек, а точнее человечек, в клетчатой рубашке, с измятым морщинистым лицом. Курносый нос его был вздёрнут наподобие бойка кремниевого пистолета.
     – Разрешите представиться: Савелий Шушнягин. Художник по призванию, бывший парикмахер-стилист. Я знаю этого Торфо-Трутенберга… То есть Храпо-Рецкого… Очень жадный. Скупает всё подряд за бесценок у бомжей. Задние комнаты в его доме до потолка всяким хламом набиты… Я жил у него одно время. Ночевал на балконе…
     – То есть почему – на балконе?
     – В комнаты он не пускал. Боялся, что обворую. Он повсюду видит измену, в каждом подозревает вора… Там, на лестничной площадке, перед дверью, есть выход на балкон… Времена для меня были суровые. Кормился, что добрые люди дадут… Этого Трутенберга – это я так Соломона зову – я просчитал!.. Есть против него методы…
     – Вот как?! – Вилли Сигизмундович поднялся. – Что-то мне, Гоша, душно сделалось… Ты прости, я вынужден откланяться. Необходимо подышать воздухом. Приятно было с Вами познакомиться, молодой человек.
     Актёр шагнул к выходу.
     – Кстати, не желаете немного меня проводить?
     – С многаждым удовольствием. У мянёй есть, ЧТО Вам сообщить…
    
     На улице, рядом со степенно шагающим драматическим актёром, Савелий Шушнягин настолько контрастировал, что прохожие оборачивались. Бывший стилист вился вокруг Лялякина, будто известный шакал у ног Шер-Хана.
     – Этого борова никаким действом не прошибёшь… Тут другая метода нужна…
     – Что же?
     – Колдовство. Только так. У меня этот жаднюга деньги отбирал… А потом выгнал. Есть, говорю Вам, одна знакомая ведьма.
     – Неужели настоящая? – Вилли Сигизмундович даже остановился.
     – Не сомневайтесь. Потомственная. Зовут Юлией. Сглаз, порчу – на «раз» наводит. Пойдёмте, я тута недалеко… живу… Кстати, имеется расчёска с торфо-трутенберговскими волосками.
     – Расчёска?.. Зачем расчёска?
     – Это необходимо… Для ритуала. Пойдёмте… Сюда…
     Савелий Шушнягин увлёк заслуженного в какой-то проулок. И далее – проходными дворами они вышли на трущобный пустырь.
     – Я – мигом! Ожидайте…
     Вилли Сигизмундович остался размышлять в одиночестве.
     И мы с Вами, уважаемый читатель, поразмышляем.
     Странным обстоятельством выглядит факт приятельства доброго человека Гоги Стойзаберидзе с тёмной личностью Шушнягиным. Однако это – поверхностный взгляд. Здесь отсутствует симбиоз, как в царстве животных или, скажем, растений. Люди интересны друг другу, как противоположности. Да и притягиваются они по другим законам, и нередко лишь на мгновение. Наш герой заинтересовался мироосязанием бывшего стилиста в силу овладевшего им гнева. По роду своей профессиональной деятельности Вилли Сигизмундович обладал способностью перевоплощаться. Но данная ситуация для него была необычна: лицедейство наизнанку. САМА ЖИЗНЬ. Это было НЕЧТО! Тревожащее. Неведомое.
     – Вот и мы! – будто из-под земли возник Савелий Шушнягин. – Простите великодушно…
     – Что-то мне неспокойно… – пробормотал заслуженный. – Может быть…
     – Не извольте сомневаться, уважаемый. Всё будет «гут». А тревожно оттого, что именно на этом месте, где Вы стоите, во дворе, которого не существует, проживала в середине 70-х семья: мать и сын. Мать в ресторане официанткой работала, сын – наркоман… Так вот: в один прискорбный день сыночек мамашку свою – тюк! – топориком и, чтобы скрыть следы душегубства, – в туалет. Извините… туалет тот, который во дворе. Фактик этот ещё Андрей Вознесенский в одной поэме обрисовал… Пойдёмте, пойдёмте, время позднее…
     Вилли Сигизмундович покорно проследовал за бывшим стилистом в какую-то незаметную щель меж покосившимися строениями, стараясь не споткнуться о шаткие, размытые ливневыми потоками булыжники.
    
     Потомственная ведьма жила в современном пятиэтажном доме. Шушнягин набрал по домофону комбинацию цифр. Дверь отворилась мгновенно.   
     – Второй этаж… – юркнул вперёд Шушнягин.
     В ведьминой прихожей, завешенной, как на полосе препятствий гири, свисающими с потолка пучками трав, выгибала спину и с хрипотцой мяукала зеленоглазая чёрная кошка. Бывший стилист предложил зайти в комнату, где царил полумрак и было душно от ароматического дыма благовоний.
     Артист закашлялся и стал протирать глаза платком.
     – Я ждала вас! – неожиданно звонко прозвучало рядом.
     – Здрасьте, хозяйка, – пробормотал Савелий Шушнягин.
     – Я вижу сильное нападение на твоего друга. Его ауре нанесён невероятный ущерб. Вижу коварство и измену. Зависть и злобу. В результате – ревность и отчаяние. Чёрная комбинация…
     – Е-его надо наказ-зать… – выдавил из себя заслуженный. – Негодяй должен быть покаран… А она…
     – Она сильнее тебя. Она сильнее тебя и твоего соперника вместе взятых…
     – …пусть она будет невредимой.
     – Когда-нибудь у неё, наверное, будет так же одиноко и пустынно… так же больно…
     – ПУСТЬ БУДЕТ ТАК!
     Свет в комнате зажёгся, и Вилли Сигизмундович увидел перед собой полненькую женщину с угольно-чёрными глазами, чёрными длинными волосами и большой чёрной родинкой на смуглой щеке.
     – Я знала, что вы придёте, – сказала потомственная ведьма Юлия с полуулыбкой. – Я приготовила куклу…
     С этими словами в пальцах её, сплошь унизанных серебряными перстнями и кольцами, появился… восковой, одетый в махровый халатик. младенчески улыбающийся Соломон Храпо-Рецкий. Вернее, его уменьшенная копия.
     – Волосы принесли? Кровь принесли?
     – Вот. – Савелий Шушнягин порылся в кармане и протянул что-то на ладошке. – Расчёска с волосками.
     – А кровь?.. Нужна кровь.
     – Минутку… – рука вновь нырнула в карман, и оттуда возник спичечный коробок. – Здесь лезвие с запекшейся ЕГО кровью.
     Ведьма, покачав головой, взяла коробок и отошла в угол комнаты. Там было устроено что-то вроде жертвенного стола: на двух тумбочках – толстая мраморная плита с хрустальным шаром на подставке, серебряным кубком, большим кинжалом экзотической формы и глиняной глубокой тарелкой.
     – Оставайтесь на месте, – сказала ведьма строго.
     – А тебе, – она посмотрела на заслуженного, – следует устремить мысли к тому, КОМУ ЖЕЛАЕШЬ…
     Вилли Сигизмундович стал напряжённо думать о Храпо-Рецком, с ненавистью вспоминая его слова и наглые «маслинные» буркалы.
     Женщина положила куклу на глиняную тарелку: бормоча неразборчивые заклинания, проделала нечто, используя расчёску и бритвенное лезвие, полученные от Шушнягина, а дальше…
     Будто из воздуха в её блистающих пальцах стали появляться – одна за другой – длинные иглы… С рычанием и звериным воем она вонзала иглы в куклу. Ещё мгновение, и ведьма Юлия закружилась вокруг стола в неистовой пляске… И кружилась так, пока не рухнула навзничь на пол.
     Вилли Сигизмундович стоял в оцепененье, боясь пошевелиться.
     – Восемьсот долларов, – произнесла потомственная ведьма уже спокойным тоном, продолжая оставаться на полу. – Три тысячи у.е. принесёшь позже.
    
     В мире уже царили сумерки, когда мстители-единомышленники вышли из пятиэтажки.
     Вилли Сигизмундович шептал что-то в бреду. Мысли путались. Обрывки их не состыковывались между собой, наподобие вороха изодранных в клочья старых писем.
     – Хорошо бы… выпить, – сказал Савелий Шушнягин.
     – А? Что-что?.. – очнулся заслуженный. – Действительно… Сто грамм коньячку бы…
     – Ну конечно, коньячку! – с радостью подхватил бывший стилист. – Здесь неподалеку есть отличное… нет, великолепное место. Клуб «Пей-Пью» называется. Приличные люди. Поэты, художники, музыканты…
     – А актёры? Актеры среди них есть?
     – Увы. Актеров нет.
     – Тогда – пошли, – решительно мотнул бородой Вилли Сигизмундович.
    
     Подвальчик «Пей-Пью», расположенный на стыке Старого города и центра, был поначалу известен горожанам под другим названием – «Гель-Гью». Так именовался один из выпестованных воображением Александра Грина романтических городов.
     Зачинателями созданного при этом заведении литературно-музыкального клуба были новаторски устремлённые поэты и литераторы Гаулгай Валерик О’Тулл, Тебербах, Плюсавинда и художник Сьюпенегл. Они, воодушевившись идеей содружества меж сочиняющими музыку, пишущими тексты и картины «во имя Добра и Света», задумали строить приют для Творцов; закупали материалы, оформляли интерьер подвальчика, взятого в аренду у «Общества дружбы Симферль – Гейдельберг». Вначале использовали собственные средства, затем – по подписке, пущенной по всему Краю, в расчёте на добрых людей и надеясь на меценатство любителей НАСТОЯЩЕГО непродажного искусства.
     Собрали. Построили. Зарегистрировали также орган клуба – литературно-философский журнал «Предначертание». Но, по прошествии некоторого времени (год-три-пять), как это часто бывает, светлая высокая идея – как новёхонький корабль, спущенный со стапелей, – днище его сплошь обрастает моллюсками, полипами, команда, подвергшись натиску СТИХИИ, другим испытаниям, рассеивается; на смену прежним – приходят другие моряки, в сердце коих отнюдь не романтика, а – чисто – нажива. И вот, эти отчаянные моряки устраивают на судне бунт, смещают и берут под арест законных своих начальников (капитана, боцмана, остальных – словом, достойных людей), высаживают их на необитаемый остров и выбирают из своей ватаги главаря – самого отъявленного негодяя. В конечном итоге на мачту взвивается пиратский чёрный флаг.
     Именно так и произошло с литературно-музыкальным клубом «Гель-Гью» и рождённым в трепете его духовного протуберанца журналом «Предначертание». Вследствие трагической и нелепой ошибки Гаулгай Валерик О’Тулл (ему предстояло отбыть на землю предков в Шотландию) передал бразды правления журналом и клубом некоему верлибристу Янкелю Мосьслониашвили – как позже выяснилось, преследующему в «раскрутке» сообщества литераторов, художников и музыкантов свои меркантильные цели. Для этого, прежде всего, ловкач учредил и зарегистрировал свой собственный журнал «Антрацитовая субмарина». Но ссылки на авторитеты от литературы, чьи имена обычно упоминаются после учредителя (редакционная коллегия), оставил без изменений. Также в новом издании оказались скалькированными высокодуховные названия «предначертанских» рубрик. Мосьслониашвили взялся заправлять литературным бизнесом энергично и жёстко. Он даже не удосуживался пробежать глазами тексты, которые размещал на страницах «Антрацитовой субмарины». Во главу угла ставились взимаемые с авторов деньги.
     Неудивительно, что прежняя «команда» литературно-музыкального клуба перестала реагировать на приглашение «напечататься» от «всеядного» и корыстолюбивого «главного редактора». Внутренние качества Янкеля Мосьслониашвили всё же сослужили ему плохую службу. Выяснилось, что верлибрист нечист на руку – однажды из числа размещённых в подвальчике художественных работ (гравюр, картин) пропала добрая половина. Всё указывало на Мосьслониашвили: у него одного были ключи от «Гель-Гью». И тут началось! Кто-то припомнил, как «Слонсик» скраивал общественную колбасу, кто-то – как он слямзил хрустальный стаканчик на квартире у NN, а хозяин подумал на другого, et cetera.
     В общем, из клуба верлибриста с позором изгнали*.
    
      * Мосьслониашвили продолжил издавать «Антрацитовую субмарину» в другом клубе, под эгидой «Общества спасения в недрах земли и на воде».
    
     Со временем клуб «Гель-Гью» стал именоваться «Пей-Пью». Вообще-то, шумные застолья здесь бывали и ранее, но теперь они сделались ГЛАВНЫМ в программе заведения. Контингент посещающих подвальчик стал на уровне Веньки Матроскина, прозванного за стабильно свекольный цвет лица: «Веноз».      
     Вот так вырождаются светлые идеи во благо человечества.
    
     Савелий Шушнягин довёл заслуженного артиста до кованой решётки и отворил калитку.
     Внутри был хорошо освещённый дворик с ухоженными цветочными клумбами, двухэтажное строение и рядом – конусовидный вход в подвал, сплошь размалёванный тёмными граффити. Чрево подвальчика гудело голосами.
     Когда они спускались, Вилли Сигизмундовичу понравился на стене живописный, хотя и не точный (с Тропинина) портрет А. С. Пушкина, обрамлённый украинскими полотенцами с петушками.
    
     В заведении «Пей-Пью» оказалось довольно тесно и сильно накурено. Вдоль стен, выложенных диким камнем, стояло два длинных стола, за которыми на скамьях покороче плотно восседали завсегдатаи.
     Вилли Сигизмундовичу стало неловко, но Савелий Шушнягин, громко поприветствовав «народ», мягко подтолкнул заслуженного к видневшейся сквозь слои табачного дыма стойке.
     – Сегодня барменом – Перикл Блюмкингольц, фантаст, автор колоссальных романов, – объявил он артисту. – Давайте закажем ему кофе и коньяк… Мне – просто водочки… – прибавил он, опустив глаза и стыдливо поёживаясь.
     – Ну что Вы, мой друг… – сказал Вилли Сигизмундович. – Сегодня я столько узнал, столько пережил… Ваша миссия, если она действительно была таковой,  выполнена!
     С такими словами артист кивнул бармену, и тот, поднявшись во весь рост, который равнялся ровно двум метрам, стал сосредоточенно колдовать над кофейником.
     Медный колоколец, свисающий с потолка перед стойкой, был предназначен для «боя склянок» – периодического призыва (который сегодня осуществлялся Периклом) к сбору средств, а заодно добровольцев, желающих сбегать в ближайший магазин за спиртным и провизией.
     Из присутствующих, безусловно, выделялся Ярик по прозвищу Нопасаран, уже изрядно набравшийся дородный детина, похожий на «Пьяного Силена» с картины Рубенса, и исполнительница свадебных причётов, а также профессиональная вопленица по ушедшим в мир иной, поэтесса Лунария (подписывающаяся в разное время новыми псевдонимами: «Катюша Емли Це», «Эльза Фурункулштейн», «Мятная-Клятная» и другими), с выбритой до блеска головой. Она курила самокрутки, свёрнутые из прошлогодних газет и из опавших листьев САДИКА МОЕГО ВОЗЛЮБЛЕННОГО и заказывала исключительно самогон.
     Также Шушнягин заметил и шёпотом представил новичку клуба старину Безмездия Посейдоновича, печатающего в городской газете басни под псевдонимом «Хромкобольд», губастого пародиста Кирилла Чуффрахи, переводчика «Бхагавадгиты» на украинский Чимпазёрина (псевдоним «Гермес Як»), Елену Жмудь, неизвестно что пишущую, прибившуюся в славный «Пей-Пью» недавно, и, конечно же, Софку Фраерман по прозвищу «Гильза» – контактёршу, переводчицу с «цефейского» и «альфацентаврского» (инопланетяне являлись к ней по ночам и, овладев телом, посвящали ей стихи).
     На Софку, к слову, заслуженный и сам обратил внимание. «Гильза» выделялась красной шапочкой с длинными, как на полотнах Брейгеля, «ушами», из-под которых торчали две девчоночьи косички с белыми помпончиками.
     Других «пирующих» Савелий Шушнягин не знал («Бес его разберёт, откуда они последнее время понабежали…»).
     После выпитого коньяка с кофе Вилли Сигизмундовичу сделалось хорошо. Его глаза встретились со «свирельным» заплывшим взором Ярика Нопасарана, и тот, не без труда поднявшись, заключил заслуженного в крепкие объятия.
     – Ув-важаю художников! – воскликнул Ярик. – Ты же – художник, правильно?.. Ну, я сразу узнал тебя по бороде. Ты Саймона Шугайло знаешь? Ну… Из Бахчирополя. Не знаешь великого Шугайло?! Странно. А Еремея Шушпальникова? А Ивана Шмелемохова, скульптора? Тоже нет? Ну-у… Однако… А может, имя «Пёсий Дарматофф» тебе что-нибудь говорит? Впрочем, это – авангардизм и всё такое… – (Вялый взмах руки.) – Но и не Юкул Лукумский. Этот Юкис-Юхля!.. Чухонская морда… В Москве, правда, квартирка на халяву…
     – Слушай… Идея! – вскинулся Нопасаран. – Давай выпьем! За знакомство. Меня зовут «дядя Ярик» или «Кубино-команданте». 
     – Очень рад. Очень приятно…
     – Давай в картишки перебросимся? В двадцать одно?..
     – Давненько я не брал в руки… 
     – Знаем, знаем, как вы не умеете в карты играть.
     У Ярика в пальцах появилась глянцевая колода.
     – Одну только игру. По-быстрому… На выпивку.
     – Ну что ж… Извольте. Пожалуй, да!
     – «Таки да!» – как говорят евреи…
     Карты полетели по стойке.
     – Каждому – по три… Пошло?  
     – Ещё карточку.
     – Извольте. (Твои же слова, к тебе – возвратом.)
     – Достаточно.
     Ярик, который не притрагивался к своей раздаче, сгрёб карты в кулак и, сложным манёвром предплечья, поднёс к «свирельным» глазкам.
     – Тэк-с… Я, наверное, возьму. Одну.
     Вилли Сигизмундович заметил, что Нопасаран тайком достал Что-то из кармана, а другой рукой лишь погладил колоду, делая вид, что играет честно.
     – Открываемся? У меня – очко!
     – Ваша взяла, – вздохнул заслуженный, зная, что у него – двадцать, а против шулера – лишь деликатность, «хорошая мина», выведет за пределы «железных пальцев».
     – Тогда бери выпивку, – захихикал Нопасаран. – Малыш!.. Сыграем ещё?
     – Нет, уважаемый, я – пас.
     – Ну и ладно, – Ярик «смахнул» налитую Периклом рюмашку. – Замнём для ясности, как говорят уборщики мусора в цивилизованных странах.
     Он поднялся и пошёл бродить в межрядье, гладя сидящих: мужчин – по голове, а женщин – по другим местам, временами наклоняясь и произнося своё знаменитое «Малыш» или «Пончик». Задержался «Кубино-команданте» лишь возле баснописца Безмездия Посейдоновича, выпытывая у Хромкобольда, не имеет ли тот отношение к художникам.
     Вслушиваясь в разговоры, Вилли Сигизмундович понял, что находится в странном месте. Люди произносили как бы монологи. Никто друг друга не слушал. Монологи, не считая малого, были исключительно о строительных расценках, «кидалове» со стороны заказчика, выгодных халтурах и тому подобное. Ещё он обратил внимание на Елену Жмудь. Как только за столом начинался новый монолог, рука Елены скользила в небольшую сумочку, висящую на бедре. Заслуженный не сомневался: у неё в рукаве диктофон. Но вот для чего Жмудь это делает? Репортаж в газету?..
     Артист спросил вполголоса у Шушнягина.
     – А бес её знает… – ответил тот. – Ну конечно, стукачка! Мордовка она, вообще-то… Чтоб в других краях укрепиться, надо или тело продавать (тут – тема дохлая), или – душу.
     «Как всё просто! – подумал Вилли Сигизмундович. – Это вот и есть «правда жизни»…»
     Между тем Ярик Нопасаран стал декламировать:
     «Уж больно ты крут!
     И взором ты светел.
     А ежель ты Брут,
     Я кинжал не заметил».
     Через миг заслуженный понял, что «Кубино-команданте» читает со стены вставленную в бронзовую рамку текст.
     – Это стишок Сергея Савинопулоса. Посвящён «всякому, кто со светлой душой приходит в «Гель-Гью».
     – В «Пей-Пью»…
     – Нет. Это я  – читаю, малыш… Здесь написано так.
     – Выпьем за «Пей-Пью»!
     – Нет, за «Гель-Гью»!
     – К чёрту! Просто – выпьем!
     Вилли Сигизмундович вместе со всеми выпил, потом – ещё…
     Всё вокруг завертелось… На стол вскочила какая-то женщина и, заявив, что, дескать, она – Фрося Югошвец и хочет танцевать, стала прищёлкивать пальцами и притоптывать каблучками, напевая на мотив Демиса Руссоса:
     «Маслай раствор, маслай.
     И краном подцепи…
     А если ты ушёл в туман,
     то БАКСЫ взад верни…
     Маслай раствор, маслай…»
     Фросю вдруг перебила другая особа, которая извлекла из холщовой огромной сумки строительную каску и, нахлобучив на голову, вскочила на противоположный стол. Качая тугими бёдрами, стала напевать:
     «А раствор тавой-таво-
     Раставо-си-ли!
     А мянёй тавой-таво-
     «Т…х!» и бро-си-ли!..»
     Она явно выигрывала (в смысле фигуры), оставляя Фросю в аутсайдерах, да и частушки были хоть куда, задорные.
     Вилли Сигизмундович принял «на грудь» для храбрости и, подойдя к обворожительной даме, признался ей в любви.
     «У няво в трусах такие Нидерланды,
     Что у мянёй немеют гланды», –
     продекламировала крутобёдрая особа.
     – Неужели это – Ваше? – искренне восхитился заслуженный. – Это высокая поэзия!
     – Нет, уйду я от вас, – встал со своего места Безмездий Посейдонович.
     – Отчего же? – рявкнул Ярик Нопасаран.
     – У вас на стенке Гитлер висит.
     – Где же?
     – Да вот… же! – Хромкобольд указал пальцем на притаившуюся в сторонке возле камина репродукцию с гравюрного портрета Александра Грина.
     – Ну и топай. Дурак ты, малыш…
     Все решили: пора выпить. А потом ещё выпили и спели лирическую: «Маслай раствор, маслай…». Ещё выпили, и у заслуженного артиста в голове всё завертелось, закружилось и умчалось…
    
     Вилли Сигизмундович проснулся от громкого хлопка. Почти сразу он понял, что откупорено недопитое шампанское.
     Ярик Нопасаран тянул прямо из «горла», запрокинув голову наподобие полкового горниста.
     Завсегдатаи славного подвальчика «Пей-Пью» спали, положив головы на стол. Кто-то пристроился калачиком прямо на полу. Раздавался разновеликий и нестройный храп, храп с присвистом, с причмокиванием…
     Взглянув на часы, артист поднялся и, покачиваясь, пошёл к выходу.
     – Куда? – рявкнул Нопасаран. – А накатить со мной?.. Ладно, малыш, иди пописай и возвращайся. Сыграем разок на выпивку.
    
     В театре Вилли Сигизмундович знал «хода», чтоб пройти малозамеченным. Оказавшись в своей гримёрке, он первым делом набрал воды в электрочайник, составил со столика на пол мешающие вазы с цветами и приблизил лицо к зеркалу. Вдохнул. Ополоснулся под струёй умывальника. Расчесал бороду. Сегодня по программе значилось: А. С. Пушкин, «Евгений Онегин». В спектакле заслуженный был задействован сразу в двух ролях: «медведь» в Татьянином сне и «Зарецкий» – секундант главного героя.
     В памяти встал вчерашний позор в доме Храпо-Рецкого, предательская надменность Ляли, как в страшном сне вспомнилось всё, что БЫЛО, – пляс ведьмы вокруг жертвенного стола, кукла в халатике на глиняной тарелке с воткнутыми в туловище спицами…
      – Ох, как же я вчера… набрался!.. – вслух рёк заслуженный.
    
     Вилли Сигизмундович был уже обряжён в шкуру медведя, уже, пройдясь по сцене, постарался войти в роль, представив холод рыхлого глубокого снега, взамен картонных декораций, угрюмую чащобу, и, повторяя в уме гениальные строки бессмертного пушкинского романа, попытался окунуться в дух XIX века.
     Мимо прошествовала Ольга Берцоева.
     – Лялечка! – потянулся к жене заслуженный. – Давай помиримся…
     Вместо ответа актриса хмыкнула, поведя плечом, и скрылась за кулисой.
     «Одно отрадно, – подумал Вилли Сигизмундович, – теперь я знаю, что за фрукт этот Храпо-Трутень…»
     До начала спектакля было достаточно времени, и заслуженный пошёл к себе – вздремнуть пару-тройку часов.
     Проснулся от вежливого поскрёбывания. В гримёрку просунулась голова костюмерши Степаниды.
     – Вилли Сигизмундович, скоро Ваш выход.
     – Спасибо, Степанидушка, я в полной готовности…
     Пробежав ещё разок текст своей роли, артист вышел в коридор.
     Со сцены звучало:
     «…как на досадную разлуку
     Татьяна смотрит на ручей;
     Не видит никого, кто руку
     С той стороны подал бы ей;
     Но вдруг сугроб зашевелился…»
     Тут Вилли Сигизмундович, поднырнув под ватный сугроб, «выпростался» со стороны зрителя.
     «…И кто ж из-под него явился?
     Большой взъерошенный медведь;
     Татьяна ах! А он реветь
     И лапу с острыми когтями
     Ей протянул…»
     По ходу действия, страшась зверя, Татьяна (роль исполняла актриса Благосветова) побежала в глубь леса, но упала без чувств. Медведь, подхватив девушку на лапы, понёс, как сокровище, к лесному шалашу, где пировала жуткая компания, будто срисованная с «адских» алтарей Босха.
     «Один – в рогах с собачьей мордой,
     Другой – с петушьей головой,
     Здесь ведьма с козьей бородой,
     Тут остов чопорный и гордый,
     Там карла с хвостиком, а вот
     Полужуравль и полукот…»
     У Вилли Сигизмундовича кровь бросилась в голову, потемнело в глазах… Он вообразил на миг, что находится в тесном подвальчике «Пей-Пью» – в чертах «петушьей» головы различил ненавистную физиономию Нопасарана, в ведьме узнал Елену Жмудь, а в полужуравле-полукоте – Блюмкингольца и Шушнягина.
     – Негодяй!.. – взревел заслуженный. …Ринулся на сцену, ломая и разгребая декорации. Ухватив «петушиноголового» за грудки, стал трясти что было сил. – Ты вчера мухлевал!.. Ты – шулер! Мошенник!
     Артисты, подскочив, попытались оторвать Вилли Сигизмундовича от опешившего актёра Стрепетова, с головы которого слетела бутафорская маска с гребнем.
     Опасаясь скандала, занавес закрыли. Заслуженного артиста связали.
     – Уф-ф!.. – выдохнул Стрепетов, поёживаясь и вытирая лысину петушиным крылом. – Могучий мужик…
     Вилли Сигизмундовича перебазировали в его гримёрную и уложили в постель. Ни о каком продолжении пушкинской драмы не могло быть речи, спектакль отменили.
     В беспамятстве заслуженный артист метался и ревел громче медведя. Позвали Ольгу Берцоеву (в спектакле она должна была исполнить роль Ольги).
     – Ты это что устроил?! Мало того, что вчера закатил сцену ревности, ещё сегодня разошелся?!.
     Через какое-то время «медведь» успокоился и ненадолго уснул. Во сне, внезапно чего-то испугавшись, вскрикнул и открыл глаза. Грузно приподнялся и сделал попытку освободиться от медвежьей оболочки. Проклятая шкура прочно приросла к телу.
     «Что за чёрт!»
     Артист сделал ещё несколько попыток. Всё безрезультатно.
     Неожиданно дверь в гримёрку будто взрывом вывернуло – вовнутрь влетел Шушнягин Савелий. Из левого глаза бывшего стилиста, наподобие большого страусиного опахала, торчал какой-то мохнатый зелёный куст.
     – Проклятье! Вот!!! За одну ночь выросло!.. Конопляная дрянь…
     – Что случилось?
     – Ведьма!.. Чёрные ведьмины проделки… На меня всё обратилось!.. Пойдёмте, дорогой мой… Заплатите ей. Пусть уберёт прочь эту гадость…
     – А меня кто освободит от медвежьей шкуры?! – взревел Вилли Сигизмундович. – Уж не Вы ли уверяли вчера, дескать, будет всё «гут»? Какого чёрта вообще Вы повели меня колдовать? Это с Вашей подачи ведьма получила расчёску с волосками…
     – Я не знал! Там, на расчёске, – значит – мои волоски были… – заплакал Шушнягин. – Я не хотел… А вот как обернулось!..
     В сердцах Вилли Сигизмундович поднял лапу, чтобы огреть бывшего стилиста по-медвежьи, но, видя, как тот неуклюже мотыляется по гримёрке, натыкаясь на стены, сдержался.
     – Пошли к ней, этой потомственной, – топнул заслуженный, – покуда я окончательно не превратился в зверя.
    
     В бездне над сумрачным лесом уже проклюнулись первые звёздочки. По балкам, исчерпав своё коварство, стелились остатки «обезьяны» – так туристы называют горный туман.
     На фоне неба голые макушки скал высились будто скифские изваяния.
     Где-то вдали блистал и переливался горстью огоньков славный город Симферль.
     – Йох-ху! – воскликнула потомственная ведьма Юлия, подняв над головой помело.
     Ощущение СВОБОДЫ и тёмного, переполняющего всё существо торжества владело ею.
     В это время в городе, в своей квартире на четвёртом этаже «высотки», на ковре у ног молодой жены актрисы Ольги Берцоевой стоял её окаянный супруг, заслуженный артист Вилли Сигизмундович Лялякин.
     Прошло совсем немного с того времени, как он освободился от медвежьей шкуры.
     – Лялечка, прости!.. прости меня… Ты – святая… святая!.. – твердил заслуженный, размазывая по щекам слёзы.
     Ольга Берцоева с улыбкой снисхождения гладила мужа по седым волосам, трепала бороду.
     – Пупсик мой… Ты всё-всё выдумал… Накрутил в голове невесть что. Запомни: тебе всё приснилось. Запомни!..
     Потихоньку актриса отворила миниатюрную серебряную крышечку на сердоликовом браслете, который охватывал её левое запястье… взяла оттуда щепотку какого-то белого порошка… поднесла снадобье к покаянным губам заслуженного…
     – Всё будет хорошо… Всё наладится… – приговаривала она.
     Через унцию времени Вилли Сигизмундович уже мирно посапывал на ковре.
     Ольга Берцоева быстро встала с дивана, скинула стесняющее движения платье и закружилась, высвечивая углы комнаты нагим телом, в свободном танце.
     Остановилась возле шифоньера. Запустила руку в щель и извлекла из тайника за обоями длинное помело. Отёрла пыль. Распахнула окно пошире…
     Произнеся какое-то заклинание и оседлав деревянную рукоять, вмиг растаяла в звёздном небе.
    
     За городом в условленном месте две ведьмы – Ольга и Юлия – встретились. На несколько мгновений их уста слились в поцелуе.
     – Нам пора! – со смехом сказала Юлия, шутливо отталкивая подругу.
     – На гору Броккен?
     – Нас ждёт жутко помпезный, радушно-чудовищный приём…
     – Славно повеселимся! А день сегодняшний также был неплох…
     – Кто следующий? – спросила ведьма Юлия.
     – Храпо-Рецкий, боров наш.
     Подруги весело расхохотались и, пришпоривая резвых «коней» голыми пятками, помчались на нечеловечески-манящий, пьянящий уже одним только предвкушением бешеных удовольствий, дьявольский ШАБАШ.
    
     Вилли Сигизмундович проснулся в своей постели. На часах было одиннадцать. В театр сегодня можно было не торопиться, и заслуженный потянулся под простынёй и ощутил приятную истому во всём теле.
     На кухне стучала и звенела посудой прислуживающая женщина, соседка Глафира.
     В комнату заглянула Ольга.
     – Ты уже проснулся, пупсик?
     – Я немного поваляюсь, Лялечка… Ты придёшь ко мне?
     – Попозже… ванна уже набралась. Хочу окунуться.
     – Для меня ты и так – чистая.
     С удовольствием он успел разглядеть мелькнувшую из-под длинного халатика супруги нагую пятку и попытался вспомнить вчерашний день. Что-то брезжило в сознании, но никак не удавалось…
     – Атас-с!!! – заслуженного артиста будто подбросило на постели. Он едва не задохнулся от восхищения. – Я сделал ЭТО! СДЕЛАЛ!!!
     Эпизод с отваливающейся петушиной головой с личины этого оборотня Нопасарана, этого пропойцы со «свирельными» глазками, этого шулера, фарисея этого… («О, с каким же удовольствием он его тряс!») – так и стоял, так и стоял перед глазами.


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики