Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

войтова

Анна ВОЙТОВА
г. Одесса, Украина
  
ТЁМНАЯ НОЧЬ
  
       Эти души начали путь к добродетели, и любящий Господь погрузил их в эту Тёмную Ночь, чтобы через неё пришли они к Божественному единению.
       Но они не продвигаются вперёд – иной раз потому, что не желают или страшатся войти в эту ночь; иной раз потому, что не понимают самих себя и не имеют опытных и знающих проводников, которые препроводили бы их до вершины.
       Святой Хуан де ла Крус, «Восхождение на гору Кармель»
    
     – Иез, ты нам нужен. 
     Мужчина – прямая спина, угловатые черты лица, высокий лоб – подался в кресле вперёд, присовокупляя это движение к силе своего убеждения:
     – Нужен мне.
     Собеседник его отвернулся, вздохнул измученно и, не глядя на брата, покачал головой:
     – Не могу, Каин. Не проси.
     Беседа эта звучала между братьями не впервые. Всплывая, так или иначе, почти в каждую из их редких встреч, с течением своим она неизбежно выливалась в яростный шёпот и взаимные обвинения. Сегодня старший ещё сдерживался, но раздражение бессилия уже прорывалось в его голосе:
     – Не просить? Знаешь, я бы с удовольствием. – Признавая временное поражение, он вновь опёрся спиной о кресло. –  Ты думаешь, мне это нравится? Уговаривать тебя? Унижаться?
     Молодой человек – а тот, что отказывался, был гораздо моложе своего собеседника – резко встал, едва не опрокинув тонконогое сиденье. Несколько секунд молчал, подбирая и отбрасывая все рвущиеся наружу возражения. Потом устало, через силу проталкивая слова и остановившимся взглядом глядя куда-то сквозь стену, произнёс:
     – Ты знал, что арестовали Лору?.. Я боюсь, Каин. Понимаешь?
     Старший молчал. Молчал так долго, что Иезекиль успел прокрутить в голове уже с десяток возможных его ответов и на каждый придумать по нескольку собственных, но в конце концов тот просто бросил: «Понимаю», – и поднялся, застёгивая куртку.
     Он вышел, так и не взглянув больше на брата, а Иезекиль остался, мучительно пытаясь отделить облегчение от вины и вину от облегчения. Рухнул обратно на стул и провёл ладонями по лицу, словно желая смыть таким образом все тяжёлые мысли. Бессмысленный жест.
    
     Утомлённый ночным свиданием, сегодня он встал немного позже обычного. Подумать только: на пять минут выбиваешься из графика – и пожалуйста: очередь на утренний осмотр в три раза длинней обычного. Такое ощущение, что половина ЦУПа проспала.
     Отступив на полшага в сторону, Иез вытянул шею, пытаясь пересчитать людей. Три, пять, светловолосая девчонка... что-то я её не припомню... восемь, ага – одиннадцать человек. На каждого примерно по минуте, копушам – две. Итого, если повезёт, минут через пятнадцать можно будет уже регистрироваться. Хорошо бы, потому, что до звонка... он посмотрел на часы и нервно переступил с ноги на ногу – девятнадцать минут. Может, попросить, чтоб пропустили? У некоторых отделов лимит опоздания выше, а ему придется с учётником объясняться, если опоздает. Соседи по очереди, подхватив его беспокойство, тоже запереминались на месте, сосредоточенно гипнотизируя неотрывными взглядами далёкие двери пропускной. Ладно – решил Иез, – пока буду ждать, но если на ком-нибудь застопорится – придётся прорываться. В другом месте хватило бы одной нашивки – синяя, всего за две ступени до ультрафиолета, но здесь у большей части сотрудников такие же, так что рассчитывать на внушительность нечего.
     Он получил эту тонкую, в два пальца, полоску переливчато-синей ткани чуть больше месяца назад. Прежнюю – голубую – утилизировали при нём с подобающей церемонностью. Повышение! Пожалуй, Иезекиль бы отпраздновал, но новых, равных по статусу, знакомых ещё не было, а старые вряд ли радовались бы за него искренне. Тот вечер он провёл в одиночестве, а утром, с красными от бессонной ночи глазами, заступил на новую должность.
     Так всё и началось. Приходы Каина, его горячечные речи, глаза, полные безумия и настойчивости: «Ты наш шанс, Иез! Синий спектр, значит, тебе придётся пройти только два этажа...» – здесь взгляд брата стекленел, просчитывая варианты.
     Пройти два этажа, ну конечно. Чтобы проникнуть в помещения уровня Ультрафиолет, требовалось иметь официальный пропуск либо о-очень вескую причину.
     Иезекиль нервно потеребил нашивку. До закрытия контроля в его отделе оставалось три человека и пять с половиной минут. Впритирочку, но проскользнуть можно.
     В воздухе висела серая волглость. В другой день теплолюбивый Иез уже наверняка промёрз бы до костей, проклиная погоду и тщательно работая над дыханием, но сегодня страх опоздать не давал ему озябнуть.
     Нервно оглядываясь, он мазнул взглядом по монолитной надписи «Центральное Управление Президиума» (заглавные буквы каждого слова достигали величины человеческого роста) и уткнулся в затылок крепенького чиновника перед собой. Узкая полоска шеи, видневшаяся между плотным воротничком-стойкой и тёмным ёжиком волос, наливалась багрянцем. Время от времени мужчина еле заметно содрогался, но судя по тому, что от виска его медленно ползла к воротничку прозрачная капля пота, – не от холода. Через некоторое время подёргивания стали выраженнее, и наконец – не имея больше сил сдерживаться – он раскашлялся. Чиновник кашлял сильно, глубоко втягивая воздух раскрытым ртом и сгибаясь пополам от судорожных сокращений диафрагмы. Несколько секунд соседи по очереди смотрели на виновного в оторопи – так может свидетель не шелохнувшись следить за обрушением пылающего здания, слишком потрясённый, чтобы задумываться об опасности. Потом – общим движением, как стайка аквариумных рыбок, люди бросились врассыпную. Иезекиль отступил тоже, поспешно, может, даже он и был первым, кто придал единому организму очереди этот импульс бегства, но этого казалось мало, и горячая волна хлынула от сердца по телу. Он мог инфицироваться. Мог... Нет, если быть честным, он боялся не этого. Он, и вполне вероятно остальные участники инцидента, боялся другого – того, что никто не станет проверять их здоровье. Что это не будет важным, и одного факта возможности инфицирования достанет, чтобы предъявить им ордер на изоляцию. Конечно, только на время, только для исследований, сохраняйте спокойствие, санитарная команда уполномочена применять крайние меры при выявлении чрезмерной нервозности пациента...
     Этого они боялись и, бросаясь в сторону, открещиваясь, в ужасе закрывая лица полами одежды, делали это чуточку напоказ, стремящиеся доказать свою непричастность, каждым жестом кричащие «не меня!».
     Тем временем кашель упакованного в тугой костюм чиновника прекратился, и теперь он стоял посреди пустого пространства, в этой зоне отчуждения, и медленно терял свой синюшно-багровый оттенок. Сейчас, растерянно поводя взглядом от лица к лицу, он всё больше бледнел, выцветал и наконец глухо, без особой надежды произнёс, не то извиняясь, не то оправдываясь: «Я поперхнулся». Уже услышав из собственных уст эту формулу спасения, вдруг сам поверил в неё, со всей силой отчаяния, с безоглядностью самого горячего фанатика, переходя на крик:
     – Чего вы все уставились? Я поперхнулся! Видите же!.. – новый приступ кашля согнул его, прерывая бесполезные объяснения, и, на ходу зажимая рот ладонью, он метнулся в сторону, побежал, заплетаясь ногами, куда-то к переулку.
     Всё ещё пряча лицо в сгибе локтя, Иезекиль наблюдал за этим неуклюжим, медленным бегом, что походил на его собственные сны – с налитыми свинцом или, ещё хуже, тряпично-ватными ногами. Но в отличие от его снов, у чиновника не было шанса проснуться.
     Он знал это и сам, наверное. Понимал свою обречённость, но всё же бежал, влекомый инстинктом, задыхающийся, загнанный ещё в самом начале погони. Желание жить не оперирует логикой, оно просто говорит – беги...
     Когда человек упал – грузно, как тяжёлый сорвавшийся плод, с болезненным ударом коленями о тротуар, с безвольно вскинувшимися руками – Иезекиль хотел отвернуться. Не смотри на беду, чтобы она не почувствовала твой взгляд – так когда-то говорил ему Каин. Не смотри на беду. Не смотри, как двое в комбинезонах забрасывают мягкое, тряпичное тело в санитарную машину; не смотри в глаза своих соседей по очереди – злые и затравленные; просто никуда не смотри...
    
     «Режим душевой кабины – контраст. Подтвердить» – Иез бездумно касался регуляторов, выставляя нужную температуру. Одежда – насквозь пропахшая дезинфекцией – мятым комком заброшена в стирку. Он пережил этот день. Пережил, и теперь незаконченная мантра «если я доживу до вечера...» требует завершения. Он твердил про себя эти слова, стоя под холодными лампами, протягивая руки для анализа крови, выдыхая содержимое лёгких в мундштуки анализаторов, слушая грохот своего сердечного ритма и тщетно умоляя сердце биться спокойнее – ведь здоровому и невинному человеку нечего бояться, вы понимаете? – даже выйдя из лабораторного комплекса, ступив на разномастные плиточки мостовой, он шептал это заклинание, лопатками ощущая взгляд массивного здания и всё не решаясь довести предложение до конца – ведь вдруг предложенный выкуп окажется вовсе не нужен мирозданию?..
     Холодный-горячий-холодный-горячий… Если температура подобрана правильно и интенсивность переключения достаточно высока – в какой-то момент перестаёшь замечать разницу. Глядя на собственные ноги – белые, со слипшимися от воды тёмными дорожками волосков, – Иезекиль опёрся о скользкую стену ладонями и беззвучно заплакал. Взрослый мужчина, чиновник высокого ранга, крепкий и здоровый человек, он плакал, скривив лицо в жалостной гримасе, предназначавшейся пустоте и когда-то давно – старшему брату. Если бы Каин был здесь… Переложить на кого-то свои заботы, рассказать о невозможном напряжении этого дня, о страхе, парализующем волю, и облегчении – настолько нереальном, что почти не принесло покоя, – и услышать в ответ пусть даже только его молчание.
     Уже три года прошло с тех пор, как старший брат Иезекиля вычеркнут из списков здоровых граждан. Полноценный человек не может идти наперекор государству, не может – будучи в здравом уме – утверждать, что опасности нет и весь этот контроль, проверки и замеры – только удобная ширма, так прочно приросшая на отведённое ей место. Не может, не должен... Но делает это. И смертельно рискует, встречаясь с удачливым младшим братом.
     Если я доживу до вечера... Струи воды с грохотом разбиваются о тонкий пластик душевой кабинки, и Иезекилю хочется похоронить эту фразу, смыть её вместе с липким потом, соскрести с невидимыми чешуйками кожи. Потому что единственно возможное её завершение звучит как «я помогу Каину». Это правильные слова, но он знает, что никогда не произнесёт их вслух, никогда не скажет брату «да», а если скажет, то никогда не сможет выполнить обещанное. И, не сказанные, эти слова будут отныне жечь его губы, а сказанные – поселятся в зрачках стыдом несдержанного слова.
     – Ты... – он медленно и бессильно опустился на пол кабинки, – ...ничтожество.
     Почему-то, от признания этого факта стало неожиданно легче, или, возможно, он просто исчерпал весь отпущенный на сегодня лимит эмоций, но теперь Иезекиль Марро сидел под струями контрастного душа с лицом спокойным и опустошённым и, наблюдая, как отъезжает в сторону матово-запотевшая дверца, ещё почти секунду не мог выбраться из своего оцепенения.
     Две облитые защитными костюмами фигуры сквозь пар казались лишь ярким пятном на сетчатке.
     Страха всё ещё не было, только обида – «почему сейчас?». Почему позволили уйти, поверить в то, что всё обошлось, и только теперь... Слаженным движением незваные гости выдернули мужчину из казавшегося таким безопасным мирка душевой кабинки. Короткий и выверенный удар в солнечное сплетение, колени больно стукаются о гладкий кафель, заведённая за спину рука почти хрустит в суставе, и вот молодой преуспевающий госслужащий уже корчится на полу собственной ванной комнаты – беспомощный, голый и задыхающийся.
     – Я не буду... дёргаться, – Иезекиль протолкнул слова сквозь горло, ловя ртом воздух. – Не... нужно.
     Вывернутая до предела рука действительно не позволяла не то что дёргаться – даже поднять голову, чтоб разглядеть что-то помимо аккуратных плиточек пола и двух пар ботинок Служителей Контроля.
     – Ты значит у нас покладистый малый, да? – расположенные слева ботинки чуть переступили, и голос раздался над самым ухом. – Молодец. Одобряю.
     С коротко стриженых волос стекали, скатываясь по скулам и шее, холодные капли. Тело начало немного знобить – от влаги и наконец проснувшегося страха.
     Он пытался держаться. Пока ты ведёшь себя разумно, пока ты лоялен – есть шанс, но если позволить панике взять верх – надежды не будет.
     – Если вы позволите мне одеться... – голос предательски терялся в гортани, и на то, чтобы просто говорить, требовалось огромное количество сил. – Мы можем спокойно... выйти.
     Сердце гулко, с ясно различимым эхом, тяжело колотилось на привязи артерий. Каждое слово – игра ва-банк: не ему, не в его положении сейчас предлагать хоть что-либо. Захотят – выведут вежливо и чинно, захотят – так и потащат дрожащего и голого.
     – Ты не волнуйся, – это снова был Левые Ботинки – безразличный, с толикой презрения, голос хозяина положения. – Уж разберёмся, что делать.
     Мёртвая хватка на запястье Иезекиля разжалась, и он осторожно, боясь лишним вздохом спугнуть такую удачу, вернул руку в нормальное положение. На всякий случай всё ещё не отрывая глаз от пола, прижал её к груди второй, нетронутой, и едва заметно покрутил в воздухе кистью.
     – Рот не открывай, а то язык откусишь, – цепкие пальцы запрокинули его голову, и к лицу плотно прижалась губчатая, с тошнотворно-сладким запахом, ткань. Удерживающий губку служитель сжимал его челюсти мёртвой хваткой.
      Отпусти! Сволочь, отпусти немедленно! Я же... задохнусь!... ?– рефлекс побеждал все намерения лояльности, заставлял сопротивляться, выворачиваться, мычать...
     Наконец бьющееся тело его затихло. Подействовал раствор.
    
     Просыпался Иезекиль тяжело. Возможно, просто потому, что просыпаться ему не хотелось. В темноте забытья было мирно и безопасно, в яви ожидала пульсирующая боль в затылке и свет, режущий глаза даже сквозь веки.
     Ещё ничего не осознавая, не придя в себя достаточно, чтоб формулировать, он безотчётно цеплялся за остатки тревожных видений. Не просыпаться. Не просыпаться... Увы, своевольный рассудок всплыл из облака видений к поверхности, разом вываливая на хозяина нелицеприятные факты последних событий его жизни. Очнувшись, он издал невольный стон – немного от боли, разламывающей виски и затылок, но больше – от навалившегося осознания: всё-таки это реальность, с пробуждением не пришло облегчение, и этот кошмар не прогнать стаканом холодной воды да сменой положения в постели.
     Осторожно повернув голову набок, Иез неохотно открыл глаза. Помещение было большим. Не ангар, конечно, но до противоположной стены навскидку можно дать метров десять, а такие габариты не особенно вязались с его невольными ожиданиями. Гладкие стены выкрашены светло-серой краской, под потолком несколько забранных сеткой ламп, пол – крупная светлая плитка. Напоминает лишённую оборудования лабораторию или один из того множества кабинетов, через которые он протащился – вчера?.. Сравнение с лабораторией мгновенно прошибло мужчину холодным потом: значит, он всё-таки болен?! В горле тут же запершило, перед глазами вспыхнуло несколько ярких пятен. Он болен, наверняка болен. Если бы задержали сразу – тогда, после инцидента в очереди, – это одно, но так... Ведь его тысячу раз проверили всеми возможными способами! И отпустили, отпустили же! А теперь... Может быть, что-то изменилось в анализах?.. Иезекиль приподнялся на локте и, с кряхтением распрямляя затёкшие мышцы, сел, опираясь о стену. От смены положения, в висках несколько раз гулко стукнуло.
     Только теперь он отметил, что одет. Просторный, неопределённо-серого цвета балахон, судя по всему, завязывался на спине и наверняка походил на те пропахшие страхом хламидины, что выдают для прохождения ежегодного осмотра. Лучше, чем ничего – тогда, когда они только пришли за ним, собственная нагота давила, усугубляя чувство незащищённости, – но обыкновенной одежде он бы порадовался больше. Особенно брюкам. Определённо, простые радости жизни начинаешь ценить с момента их отсутствия.
     Итак, в его распоряжении пустой зал; контур двери, лишённой хоть какого-нибудь намека на ручку; стены в крохотных пупырышках свежей краски; и никаких тебе «удобств».
     Нахлынула ещё большая, чем прежде, подавленность. Он не знает, где и почему именно находится, не может даже предположить, каким конкретно будет дальнейшее развитие событий. И всё-таки – он болен или осуждён? Или – разница между этими понятиями действительно давно стёрлась?..
    
     Всё это началось так давно, задолго до его рождения, докатываясь до настоящих времён только хрониками, отчётами, запретными архивами да просветительскими роликами. Его родина вела затяжную изнурительную войну. Кровопролитную, но не испепеляющую. По крайней мере, ни водородная, ни ядерная бомба так и не упала на территории его страны. Зато случилось другое – пандемия рекомбинантного вируса.
     «Маскирующаяся Испанка», каковым стало его название, забирала жизни тысячами и не поддавалась ни существующим методам лечения, ни своевременной диагностике. Любое недомогание, начавшееся самым невинным образом – насморк, головная боль, рези в желудке, – могло оказаться МИ, так или иначе рекомбинировавшей в пределах собственной структуры или провзаимодействовавшей с другими встреченными возбудителями. Как колода карт в руках опытного игрока, вирус МИ перестраивался тысячью новых способов. Непредсказуемый инкубационный период, непредсказуемые симптомы, крайне высокая вирулентность – коктейль, что должен был поставить на колени и занять совершенно новыми вопросами всё население страны. Наверное, это удалось. Военные действия с той поры больше не велись – всё внимание госструктур оказалось поглощено иной проблемой: остановить распространение вируса.
     С момента «снятия покровов» – то есть когда сомнений в постановке диагноза уже не возникало – заболевание развивалось стремительно, практически не оставляя времени на борьбу. Те, кого всё же удавалось спасти, обзаводились тяжёлыми последствиями – нарушением слуха и зрения, снижением умственных способностей, предрасположенностью к развитию шизофрении и прочими вариациями «букета». Поэтому предпринятые меры пресечения и предусмотренные новым законодательством предписания были приняты безропотно.
    
     – Обживаетесь, господин Марро?
     Погрузившись в размышления о прошлом, Иезекиль соскользнул в не до конца ещё, видимо, выветрившееся забытьё, не слыша ни открывающейся двери, ни шагов вошедшего, и, будучи выдернут на поверхность его голосом, заметно вздрогнул. Неуклюже и резко – всё ещё оставаясь на четвереньках – развернулся, едва не запутавшись в робе, и уставился на посетителя снизу вверх – взглядом жалким и одновременно полным надежды.
     – Н-не то чтобы, – собственный голос неприятно царапнул его нёбо, уже будто  успевшее отвыкнуть от того, что по нему могут прокатываться слова. – А... должен? – удобная форма вопроса, объемлющая и всю его дрожащую неуверенность, и отчаянное желание сохранить остатки достоинства. Всё-таки, как ни крути, это звучит получше, чем те щенячьи поскуливания, что на самом деле роятся сейчас в его голове.
     Острее страха и неуверенности, Иезекиля терзал стыд.
     Собеседник его, впрочем, смотрел спокойно и почти доброжелательно, не то всерьёз раздумывая над его последним вопросом, не то просто решая – стоит ли вообще произносить что-то сверх задуманного. Ухоженный, среднего роста, в синем щеголеватом костюме, он мог бы сойти за одного из сотен Иезекилевых сослуживцев (теперь, вероятно, нужно говорить «бывших»?), если бы только не нечто неуловимое – манера держаться или, возможно, – особый запах власти.
     Наконец, разомкнув сцепленные до того пальцы и небрежным жестом сунув обе руки в карманы дорогих брюк, он бросил с едва заметной, чуть кривоватой улыбкой:
     – Не знаю – не знаю, господин Марро. Всё, в конечном счёте, зависит от вас.
     Иезекиль встал на одно колено, и, чиркнув пальцами по стене, неуверенно поднялся на ноги. Мышцы ещё немного подрагивали.
     – Я, – он как мог приосанился, – слушаю. –  Информативностью, пока, их краткая беседа не блистала, но один вывод Иезекиль уже сделал: судя по всему, он всё-таки не болен.
     – Вы, наверное, уже успели задаться вопросом, где именно находитесь и, главное, по какой причине, – как переполненный жизненной силой ребёнок, что не может устоять на месте, мужчина принялся раскачиваться с пятки на носок. – Первое, скажем прямо, не важно. Второе... – глаза его на секунду хищно сощурились, – второе уже интереснее. Около пяти с половиной лет назад, Вы, господин Марро, подписали некий документ с гербовой печатью. Помните?
     Собственно, за последние пять, и уж тем паче пять с половиной лет, Иезекиль подписал не один десяток документов – с печатями, подписями и самыми разнообразными грифами. Но глядя в холёное, чем-то отдалённо напоминающее бесшерстых восточных кошек, лицо собеседника, он и правда сразу понял – с тянущей за грудиной стылостью, – о чём именно тот говорит.
     – Этот документ, – продолжал его персональный Сфинкс, – гласил, цитирую: «Я, Иезекиль Райден Марро, прошу расторгнуть в официальной форме моё родство с Каином Амадеем Марро и отменить для меня в отношении данного субъекта все положенные законодательством поправки о правах родичей. В частности – право не давать показания против родственника. Обязуюсь, выяснив что-либо о местонахождении упомянутого Каина Амадея Марро, немедленно предоставить властям данную информацию». Дата, – последний раз качнувшись с пятки на носок, мужчина прочно утвердился на полу всей подошвой и веско закончил: – Подпись.
     Да, подпись. Он помнил это: как маленькие аккуратные буквы ложились на бумагу. Лист по-настоящему белый – такого качества бывают только официальные документы и бланки; чернила в ручке тёмно-синие – почти такие же, как костюм его посетителя.
     И сейчас даже кажется – или только игра воображения? – будто он мельком, мимолётом, краем глаза видел его там в тот день. Человека, который сейчас допрашивает его.
     «Это ничего не меняет», – уговаривал он себя тогда. Уговаривал до того, как подписал, и ещё долго после. Это ничего не меняет, это только формальность, позволяющая получить хорошую должность (разве могут предложить пост в Управлении тому, у кого родной брат числится в списке террористов?), только мера безопасности, Каин и сам одобрил бы... Но всё-таки коё-что это меняло. Меняло для него самого.
     Почти в каждую их с братом встречу, он думал признаться, рассказать ему об этой бумаге. Хотя бы только затем, чтобы услышать Каиново «Смешной ты. Нашёл, о чём волноваться». Потому что ведь должен же он понять, наверняка должен! Но встречи проходили одна за другой, а история о том, что официально они больше не братья, так и не прозвучала. Потому что – что бы там ни сказал старший из Марро, как бы пренебрежительно ни махнул рукой – ситуация, мол, выеденного яйца не стоит – это не смыло бы кислого вкуса предательства, что заполнил Иезекилев рот, пока он выводил на той бумаге своё имя.
     Поэтому, из-за стыда, он так и не смог объяснить брату, что встречи их действительно опасны для обоих.
     И то, что происходит сейчас, – предъявленный счёт.
     Иезекиль коротко и неприязненно дёрнул головой:
     – Я помню этот документ достаточно хорошо, не стоило утруждаться цитированием.
     – И?..
     Ему бы времени – хоть немного! – подумать над ответом, собрать разбегающиеся мысли, выработать стратегию... Но Восточный Кот стоит, приподняв выжидающе бровь. Как дорогой парфюм, от него ощутимо исходит угроза, и осознание собственной дерзости заставляет Иезекиля парализованно смолкнуть, ощущая, каким сухим делается язык. Не стоило язвить, не стоило вообще открывать рот.
     – Вы хотите предъявить мне обвинение? – выдавливает он всё же. Как можно более твёрдо.
     Хорошо бы сейчас опереться о стену.
     – Обвинение? Зачем же? – его лощёный собеседник улыбается. Почти искренне. – Я просто напоминаю Вам об обязательствах, которые Вы некогда на себя взяли, г-н Марро. Взяли и, вероятно, немного подзабыли о них. Верно?
     Они знают. Они видели их вместе.
     – Почему Вы так думаете? – Блеф, хорошая мина при плохой игре, попытка выгадать время....
     – Потому что, – Котяра делает несколько резких шагов, оказываясь так близко от Иезекиля, что тот может видеть тонкие желтоватые прожилки его радужки, – нам известно, что вы встречались. И что с донесением... – ещё одна улыбка – уже куда более настоящая, короткая и насмешливая, – Вы не торопитесь. Даю Вам шанс, Иезекиль Райден. Где нам найти его?
    
     Это началось давно. Лет шесть назад, хотя нет, пожалуй, больше. Ещё тогда, когда Иезекиль только заканчивал Академию, а Каин копался в своей электронике. Кажется, ему дали листовку. Или нет, это сам Каин их потом раздавал, а началось всё как-то иначе?.. Тогда, поначалу, Иезекиль вообще не очень слушал братовы бредни, и теперь события тех дней, причины и следствия, выводы и споры перемешались в голове какими-то ненужными обрывками. Одним словом, как-то его брат спутался с людьми «по ту сторону» и всё понеслось кувырком. Первыми, кажется, были имунники. Эти уверяли, что изолировать заболевших не нужно, потому что так человеческий организм никогда не сможет выработать иммунитет, а нужно либо позволить болезни выкосить всех «лишних», либо под наблюдением и контролем проводить населению «прививку» путём дозированного контакта с заражённым. В конечном счёте, кто-то из их лидеров допрививался, движение распалось, и Иезекиль вздохнул с облегчением: из-под кровати брата исчезли шелестящие ночью бумаги.
     Несколько лет всё было спокойно, пока однажды утром он не обнаружил Каина – в несвежей одежде и со щетиной – за внимательным разглядыванием столешницы. Сгорбившись, как-то болезненно сжавшись, тот смотрел сквозь серый пластик остановившимся взглядом. Прошлой ночью он понял. Узнал, что происходит на самом деле.
     Слушая откровения брата, Иезекиль не понимал – смеяться или плакать. Каин говорил о заражённых. О том, что никто не возвращается. О том, что в городе и за его пределами не существует больничного комплекса, способного принять всех изолированных. О том, что их не лечат. О том... о чём и так все знают. Старший брат – всегда знающий все ответы – впервые понял то, о чём не догадывались разве что дети.  Иезекиль молчал, бесцельно покручивая в ладонях пустую чашку.
     Это была неудобная, неприятная истина, и делать вид, что веришь, отводить глаза, говорить «его забрали на лечение» – позволяло... жить своей жизнью. Никто никогда не говорил этого вслух, но неписаный договор молчания сделался одной из нерушимых заповедей общества – вроде того, что нельзя расхаживать по улице голым или справлять нужду на людях. Это было необходимостью, потому что не может, не способен человек говорить о смерти, а после пойти спокойно заваривать чай или бриться, покупать продукты, смотреть фильм и заниматься любовью. Не заговор – милосердие.
     Тогда, они так и не смогли ничего доказать друг другу.
     В «чёрных списках» его брат оказался не сразу. После утреннего того разговора Каин надолго замкнулся, всё реже стал говорить о своих мыслях и всё чаще приходить домой заполночь. Потом – однажды не пришел вовсе. Потом – в квартире сработала система консервации и нагрянул Контроль. Потом – фотографии Каина Амадея Марро заполнили таблоиды и экраны. И после уже был стерильный кабинет, ручка с тёмно-синими чернилами и тот документ... Старший брат Иезекиля обвинялся в антигосударственной и античеловеческой деятельности: саботаже мер профилактики, попытке распространения вирусологической инфекции среди членов Президиума и нарушении примерно десятка законов. Почему тогда не взяли самого Иезекиля, продолжало оставаться загадкой – заподозрить его в пособничестве было более чем логично, однако и арест, и допросы, и обвинения миновали младшего Марро. До сегодняшнего, как видно, дня.
    
     – Послушайте... – Иезекиль сжал пальцами переносицу в попытке собрать разбегающиеся мысли. – Я не понимаю. Вы утверждаете, что видели нас вместе, значит – могли просто проследить за ним. Зачем Вы сейчас спрашиваете меня?
     Собеседник наконец оторвал взгляд от его лица и любимым жестом сунул руки в карманы.
     – Выбирайте варианты, Иезекиль Райден. – Почти не глядя на того, к кому обращался, он медленно двинулся вокруг него по неширокой дуге. – Первый: Управлению жаль терять хорошего сотрудника. В результате мы забираем Вас сюда, в попытке исправить Вашу оплошность, но Вы глупы как пробка и продолжаете сопротивляться. Второй: после вашей встречи, за преступником была установлена слежка, с целью обнаружения сообщников. Через некоторое время он сумел в очередной раз скрыться, и пришлось выуживать из архивов Ваши заплесневелые каракули, – мужчина презрительно поморщился и остановился, развернувшись вполоборота. – В обоих случаях от Вас требуется одно и то же, – теперь он смотрел почти устало, будто уже в тысячный раз объясняя отсталому ребёнку, как пользоваться ложкой. – Не понимать. Просто сотрудничать.
     Просто сотрудничать. Просто быть примерным гражданином своей страны. Просто подписать очередную бумагу и вернуться к привычному течению жизни. Без Каиновых наставлений и бесконечных споров о долге и человечности. Просто... Совсем не просто.
     – Я никогда не отказывался сотрудничать. И для этого совсем не обязательно было забирать меня сюда. – С каждой секундой Иезекиль всё больше обретал почву под ногами. – Конечно же, я помню о своих гражданских обязательствах, но в данный момент никак не могу помочь Вам. Да, несколько дней назад мы виделись с Каином Марро, но где именно он скрывается и каким образом установить с ним связь, я не в курсе, – уверенные бюрократические формулировки придавали голосу нужную твёрдость, действуя на чиновника синего ранга как заклинание. –  И уж оставаясь в изоляции, наверняка не смогу...
     – Не думаю, – коротко бросил Восточный Кот.
     Иезекиль, бодро уже перепрыгивавший с одной кочки-слова на другую, с размаху плюхнулся в болотную жижу:
     – Простите?
     – Не думаю, что Вы говорите правду. Не думаю, что Вы «не в курсе». И не думаю, что здесь пользы от Вас будет меньше, чем на свободе.
     Последние слова неуютно царапнули слух – как металл по стеклу. Положение его обрисовывалось всё чётче, почти приобретя именование. Нечто, противоположное понятию «на свободе», его антипод.
     Зачем Каин тогда сказал, как найти его? Зачем, чёрт побери, он тогда это сказал?!
     Ничего не говоря, Иезекиль только молча и потерянно помотал головой. Нет, мол, не знает он, не представляет, что теперь делать.
     – Ладно, я понимаю. Всё это очень неожиданно, да? – Визитёр его почти сочувственно покачал головой. – Пару лет назад Вы подписали бумагу для «галочки». Так было просто удобнее, и, конечно же, Вы совершенно не предполагали, что когда-нибудь, всерьёз, встанете перед теми вопросами, которые я Вам сейчас задаю. Вы даже не рассматривали этот вариант, да? Не собирались сообщать нам никакую информацию. И сейчас просто растеряны, сбиты с толку, не знаете, как Вам выпутаться из этой истории. Я прав?
     Он был прав от первой до последней запятой, но Иезекиль продолжал молчать, перебегая взглядом от собственных босых ступней к ботинкам собеседника – добротным, с высохшими на носках грязными брызгами.
     – Ну, как хотите. На это можете и не отвечать, не важно. Но Вы просчитались, господин Марро, – систему не обыграть так просто. Так что давайте – собирайтесь с мыслями, формулируйте, и я жду Ваш отчёт. Правдивый, естественно. Ведь одного урока, я надеюсь, достаточно?
     Иезекилю хотелось выть. Хотелось биться с размаху о стену, в попытке проломить время и переделать, учесть, предусмотреть...
     – К сожалению, я не располагаю нужной информацией. Сейчас. – Слова выкатились из горла как-то сами по себе, почти без участия сознания, занятого пароксизмами отчаяния. – И я готов доказать в суде...
     – Вы всё ещё не поняли, да? – во второй раз перебил его собеседник. Сквозь приторное, липкое сочувствие проступала насмешка. – Я Ваш суд, господин Марро. Всё решается в этой комнате. И я предоставлю руководству либо Каинову голову, либо Вашу. Подумайте над этим. Я зайду завтра.
     Бросив последние слова, Котяра одним движением развернулся на каблуках и прошагал отделяющие от двери метры так уверенно, что та, казалось, стремительно отъехала в сторону из одного только желания угодить.  Он был хозяином положения, властный входить и выходить когда вздумается.
     Для остающегося внутри прямоугольный контур оставался иллюстрацией бессилия.
    
     Итак, передышка. Передышка до завтрашнего дня.
     Иезекиль потерянно огляделся и неверным шагом двинулся к стене. Прижался лопатками и затылком к прохладной твёрдости, зажмурился плотно и несколько минут просто стоял, концентрируясь на дыхании – пальцы рук мелко дрожали. Нельзя поддаваться панике. Нельзя.
     Всё происходящее было ожившим ночным кошмаром. Сколько раз – особенно в последнее время, после Каиновых уговоров – он просыпался с болью за грудиной, с ощущением наручников на запястьях, с эхом чьих-то слов «Вы арестованы!» в своих ушах. Сколько раз, вот так же зажмурившись в ночной темноте, он говорил себе «не думай об этом», и сколько раз, не спрашивая этого позволения, кадры ареста и смерти застилали его внутренний взгляд. Он боялся. Все годы, что прошли со дня того первого, памятного обыска, – он смертельно боялся.
    
     Это был один из тысячи одинаковых вечеров. Домой он пришёл даже раньше обычного: погода стояла премерзкая, и, несмотря на повсеместную пропаганду пеших прогулок, вышагивать пять кварталов по сырой серости не казалось привлекательной мыслью. Сейчас, почти шесть лет спустя, он помнит – или, быть может, воображает, что помнит, – как хорошо было в сухом и светлом чреве подземки по сравнению с промозглостью улиц. Даже лица других пассажиров почти всплывают в памяти – фокус сознания, что цепляется за незначительные детали, огибая главное. Он помнит, как указательный палец его касался кнопок на дверном замке, помнит, как соскользнула на пол куртка, не удержавшись на накренившейся вешалке... А вот потом уже вспоминает запах. Или нет, вначале всё-таки звук – едва слышный щелчок, шуршание пластика о металл – слишком тихое, чтобы существовать в реальности.
     Системы консервации установили во всех зданиях ещё на первых порах борьбы с инфекцией. Контролируемые извне, они были способны за несколько секунд запечатать любое помещение, превращая квартиру, офис или муниципальное строение в оторванный от внешней среды герметичный мирок. Процесс циркуляции воздуха прекращался, отрезая вирусу пути распространения, и подвергшееся консервации помещение становилось склепом. Мера драконовская, однако выступающие с кафедры представители Президиума скорбели о каждом погибшем, яростно призывая проклятия на головы бесчеловечных врагов страны, чьи действия привели к подобным последствиям, и смертельно напуганная общественность приняла эту необходимость, убеждая себя в её милосердности – ведь заражённые были обречены, а смерть от нехватки кислорода – мирная, напоминающая сон – куда легче того, что ожидало их в случае дальнейшего развития болезни.
     Уже позднее в систему была добавлена функция распыления дезинфектора – в случае необходимости, легко заменяемого на снотворные или парализующие вещества.
     Тот запах – напоминающий запах свежей земли (с тех пор Иезекиль разлюбил парки) – возвестил для него смазанные контуры знакомых предметов и яркую точку светильника, за которым при каждом движении глазных яблок тянулся теперь светящийся хвост кометы. Сквозь радужно бликующие ресницы, он наблюдал, как защищённые масками люди переворачивают его квартиру вверх дном. Через него – неуклюже раскинувшегося на полу – просто переступали, потроша ящики, постель и обивку кресел. Действовали деловито, ни разу не отвлекшись даже на то, чтобы пнуть неподвижное тело под ногами. И этот профессионализм был, пожалуй, страшнее возможной грубости – делая его, Иезекиля, невидимым и не существующим, будто уже списанным со счетов. Кажется, он пытался тогда заговорить. Фразы складывались в сознании с трудом, рассыпались на отдельные составляющие, рушились, как пирамидка игрушечных кубиков, и перемешивались до неузнаваемости. Возможно, он произносил их, но уже через секунду отделить произошедшее от намерения становилось невозможно.
    
     Нынешний Иезекиль опустился на пол, обхватив себя за плечи: начавшись с подрагивания пальцев, тело его сотрясала крупная дрожь.
     Однажды, в отчаянной надежде на облегчение, он заговорил с братом о своих страхах. Переходя с сиплого шёпота на взвинченно-истеричные ноты, он выталкивал слова в воздух, ожидая очищения, но и прозвучавшие, овеществлённые звуком его голоса, они оставались всё так же безжалостны.
     – Что, если однажды они вспомнят обо мне? Или кто-то напишет донос? Или я заболею? Это ведь случается, постоянно случается с кем-то... – И не прозвучавшим, замолчанным осталось обвинение: «Это всё из-за тебя. Если бы только ты не высовывался...»
     Тогда, оторвав взгляд от своих раскрытых ладоней, Каин впервые заговорил с ним о деле. Ты можешь помочь нам, говорил он. Ты должен помочь. Вирус МИ давно не является угрозой. Он слишком неустойчив во внешней среде, он побеждён уже очень давно, и то, что происходит сейчас, – просто фикция, удобный способ контроля, качественная постановка. Помоги нам, говорил он, и мы вырвемся из этого кошмара.
     Как только он не понимал? Как только мог, после всего, что он – Иезекиль – сказал ему, – не понимать?!
     Они поссорились тогда. И ссорились ещё множество раз после. А сейчас, разряженный в уже успевшую пропитаться страхом робу, он сидит на полу своей странной камеры и едва заметно покачивается в размеренном ритме сирот и умалишённых.
      Я предоставлю руководству либо Каинову голову, либо Вашу. Подумайте над этим.
Подумайте...
      ...над этим.
     До завтра.
     Помогите мне, кто-нибудь. Помогите.

     Есть не хотелось совершенно – возможно, последствия той гадости, которой его усыпили, возможно, нервы – зато исподволь начинала подкрадываться жажда.
     Сложно было сказать, сколько конкретно прошло времени. Вначале, Иезекиль исследовал место своего заточения. Не потому, что тешил себя мыслью о побеге – нет, такая возможность казалась слишком фантастичной, чтобы всерьёз думать об этом, – скорее, то был способ сохранить рассудок.
     Бессмысленно-тщательное изучение четырёх идентичных стен и триста сорока восьми плиточек пола (двенадцать в ширину и двадцать девять в длину) создавало иллюзию действия. Стены были чуть шероховаты, в мелких бугорках и рёбрышках. Цвет краски бледно-сероватый. На месте некогда стоявшего оборудования и мебели – чуть более светлые прямоугольники, со слабым отливом в голубое. Крупноячеистая сетка, которой забраны длинные лампы под потолком, блестит хромированной новизной. На сами лампы больно смотреть – от каждого взгляда где-то за глазными яблоками вспыхивает и медленно расходится пульсирующими кругами ледяная и тяжёлая точка: крохотная чёрная дыра прямо в мозгу.
     Судя по всему, это действительно бывшая лаборатория. Одно из «консервированных» зданий.
     И что с того? К чему ему это знать? Утомлённый, он вновь возвратился в «свой» угол: во враждебности окружающего пространства, место, где он впервые пришёл в себя, казалось чуть более безопасным.
      Я приду завтра...
     Значит, уже завтра ему нужен будет ответ? Сколько до этого «завтра» осталось? Знать бы хоть, который час...
     Бесконечные «ну почему?!» и безрезультатные «как из этого выбраться?!» гулко сражались в его голове за право первенства. Со странной отрешённостью Иезекилю даже вдруг представилось, как – вполне вещественные, состоящие из плотных, отливающих чёрным глянцем, букв – вопросы эти хаотично летают внутри некоего пустого пространства (судя по всему – его черепной коробки) и пружинисто сталкиваются друг с другом. Сталкиваясь, они высекают крохотные искорки, которые со временем вырастают в такие же точно вопросы, и вот уже всё, пустое поначалу, пространство оказывается под завязку заполнено ворочающимся клубком переплетённых букв...
     Выпустив сквозь зубы приглушённый стон, он несколько раз легонько ударился затылком о стену. Ну как, как могло всё так получиться?!. Когда, в какой момент за ним стали следить? Может быть, тот тип, что всё болтал по телефону у его дома? Вроде он как-то странно поглядывал... Или может быть, та лисоподобная дамочка, которая спрашивала время?.. Тяжело привалившись к стене и свесив руки меж согнутых колен, он перебирал в уме каждую деталь того дня, когда в последний раз виделся с братом.
     Не имеет значения, Иезекиль, это всё не важно, ты должен думать не об этом... Но мысли снова и снова упрямо возвращались на тот же круг. Как станции подземки: «что теперь будет» – «как так могло случиться» – «что теперь будет» – «как так могло случиться». Пустой вагон с тёмными окнами и две остановки – от конечной до конечной.
     В конце концов он уснул. Свернулся на полу, подтянув к животу колени, и просто провалился в вязкое глухое забытьё – без сновидений, с мучительно сводящим суставы холодом и глухой тяжестью в области сердца. Несмотря на яркий свет ламп, Иезекиля объяла тёмная ночь.
    
     – Приятно видеть, что Вы мирно почиваете, господин Марро. – Знакомый уже голос – с едва заметным привкусом насмешки – ввинтился в муторную пустоту Иезекилевого сна. – Говорят, спокойно спит только тот, у кого чистая совесть, знаете? – искусственно-жизнерадостный тон буквально царапал нервы.
     Неохотно открыв глаза – воспалённые, красные, – оппонент бодрого посетителя молча сел, не предпринимая пока попыток подняться.
     – Что ж, предлагаю в таком случае особо не затягивать, – продолжал Кот, словно не замечая хмурой неприветливости заключённого. – Сейчас Вы мне отчитываетесь, мы подписываем бумаги, потом душ, завтрак, и – ещё успеете на работу до окончания регистрации. Ну как – заманчиво? – он едва ли сам не потирал руки в предвкушении скорого и удачного завершения дела. Это было заманчиво, да. Вернуться в знакомую обыденность каждодневности, пройти в широкие двери приёмного контроля, выдохнуть воздух в стерильный мундштук, выждать от тридцати до шестидесяти секунд на обработку данных и, под приветливое перемигивание зелёных диодов, шагнуть в неизменно прохладное нутро Управления. И никто бы даже не узнал. Да, круги под глазами, плохо спал, но сами понимаете – переволновался из-за вчерашнего инцидента... Нет-нет, чувствую себя прекрасно, спасибо. Вот так продержаться целый день, отвечать вежливо, работать исполнительно, а после прийти в свою квартиру, посмотреть на распахнутую дверцу душевой кабинки, на плиточки пола – возможно, ещё влажные, вспомнить всё и остаться наедине с этой памятью, с осознанием произнесённого вслух «я согласен». Не позволять себе думать, отгонять стоящее перед глазами лицо брата, ходить на концерты и шоу, выматываться так, чтоб в постели и секунды не оставалось на мысли... А потом однажды не справиться. И рухнуть, рухнуть в эту бездну с осклизлыми голыми стенами. И выть на её дне, проклиная сегодняшний день.
     – Господин Марро, Вы, кажется, спите с открытыми глазами, – гость выжидающе склонил набок голову. – Не тяните, пожалуйста, время, это не поможет.
     Иезекиль поднял взгляд на говорившего. До раздражения на кончике языка, ему захотелось сказать: «Точно?» С интонациями ребёнка, верящего в то, что мир не может быть так жесток. Вместо этого он коротко кашлянул, в надежде вернуть затерявшийся голос на положенное место, и поднялся на ноги:
     – К сожалению, Ваша информация ошибочна. Я не располагаю необходимыми сведениями. – В последний раз нечто подобное Иезекиль испытывал лет десять назад – тогда, вступаясь перед хамоватым приятелем за честь оскорблённой подружки, он тоже ощущал эту пьяную лёгкость и упоение собственной дерзостью и правотой. Впрочем, толка из этой истории не вышло.
     – Вы уверены? – в интонации Иезекилевого собеседника вновь отчётливо проступили кошачьи интонации – такое чуть тягучее, что-то предвкушающее вопрошание. Недоброе, очень недоброе.
     Подмышки Иезекиля зачесались от резко выступившего пота – липкого, пробирающего дрожью. Он отвёл глаза в сторону. Как в детстве, когда играли в гляделки. В то время он тоже проигрывал. Почти всегда.
     Выжидая, Восточный Кот излюбленным движением качнулся с пятки на носок. Руки сложены на груди, голова всё так же чуть склонена набок.
     – В сущности, мне жаль, – бросил он после целой вечности взаимного молчания. – Но, как я уже говорил, меня устраивает и этот вариант. Десерт, конечно, выйдет без вишенки, но ведь всё равно сладкое, верно? – Мужчина ухмыльнулся непонятно и, вытащив из внутреннего кармана какую-то сложенную бумагу, сухо проинформировал:
     – Завтра утром, Иезекиль Райден Марро, Вы будете утилизированы. Обвинения: лжесвидетельство, нарушение соглашения о сотрудничестве и пособничество террористам. На пару фраз в ГОП хватит. Побудете важной птицей, Иезекиль. Хоть и не долго. – Посетитель повернулся, явно намереваясь уйти – так или иначе, для него это дело было завершено.
     И всё?! Вот так просто – одна фраза, бумага в кармане, и счёт – на часы? Нет-нет. Не может быть. Не должно. Нет-нет-нет-нет! Отрицание нарастало в нём, как стук колёс разгоняющегося поезда. Иезекиль всем телом дёрнулся вперёд – тяжёлое дыхание, горячечный взгляд, пальцы судорожно стиснуты в кулаки:
     – Стойте!
     – Передумали? – остановившись вполоборота, чиновник приподнял бровь. В меру заинтересованно, в меру насмешливо.
     – Я...
      И выть на дне этой пропасти, всегда помня произнесённое «да»...
      Нет-нет, я просто...
      Что?
      Не знаю...
      Хотел, чтобы тебя убедили? Чтобы заставили? Помогли очистить твою совесть?
      Да, наверное, да...
     Глядя в пол, почти зажмурившись, не разжимая губ, Иезекиль коротко и рвано дёрнул головой – нет.
     – Ясно. Тогда прощайте, господин Марро-младший.
     Стук крови в ушах заглушил удаляющиеся шаги.
    
     Оставшись в одиночестве, Иезекиль прижал руки к животу: внутренности сминало в комок тошноты и вязкой слабости. Неужели всё? Медленно, как-то почти неестественно, он опустился на колени и согнулся, свернулся в клубок, почти касаясь пола лбом. Как глупо, как всё это глупо. Принять произошедшее не получалось – знание, такое безжалостное и отчётливое на поверхности, на пути к его сознанию расплывалось, превращаясь в размытый акварельный набросок. Завтра утром его казнят. Утилизируют. Какое хорошее безличное и безликое слово... Он даже не знает, как это будет, каким образом. Картинка в багряных тонах: пристёгнутое тело сгорает в языках пламени. На страже у печи – двое торжественно-строгих служителя. На них алая форма. Угольно-карандашный набросок: сумрачное небо, голый двор, росчерки редких капель дождя. У серой стены дрожащий от холода человек в больничной робе. Напротив него – строй людей в чёрном. В их руках оружие.
     Как это будет?!
     Не так, конечно, не так. Рисунок школьным мелком: белая комната, раза в четыре поменьше его узилища. Кушетка. Медик в светло-голубой форме. Инъектор в его руке. Прочные ремешки на теле пациента. Игла прокалывает кожу...
     В ярости бессилия Иезекиль ударил кулаком по полу – не костяшками, по-женски: подушечкой сложенной ладони, и всё же болезненно сморщился: удар гулом отдавал почти до плеча. В эту минуту он чувствовал, что ненавидит Каина. Ненавидит всех – и брата, и этого щеголеватого чиновника, что вынес ему приговор, и всех членов Президиума заодно. «На пару фраз в ГОП хватит». Его жизни хватит на пару фраз в Годовом Отчёте Президиума. Пожалуй, кто-то бы это даже почёл за честь. Только вот нет, неверно сказано – не жизни его хватит. Смерти.
     С горьким злорадством подумалось, что теперь-то Каину доведётся искать другую кандидатуру для осуществления своих грандиозных планов – вместо того, чтоб к празднику искать пути на верхние этажи правления, Иезекиль в нужное время уже будет лежать в земле. Ну, или куда они там «утилизируют» заключённых.
     План его брата был прост и невыполним: в день Годового Отчёта (в крайнем случае – не больше чем за сутки) Иезекиль оказывается на уровнях Ультрафиолет. Проносит ампулу с возбудителем – творение Каиновых соратников – и лёгким движением руки отпускает миллионы частиц вируса в свободное плавание. Дальнейшее довершает изолированная система подачи воздуха.
     Нет, они не хотят никого убивать, это было бы глупо. Задача – заставить правительство публично признать простой факт: не каждая болезнь смертельна и время упразднять законы о мерах пресечения – пришло.
     Пожалуй, Каин бы справился. Один из самых разыскиваемых людей страны сумел бы их заставить. Что он почувствует, узнав о смерти брата?...
     Наверное, человек просто не способен долго удерживаться на вершине предельного отчаяния – рано или поздно он соскальзывает: в безумие, в отрицание или в принятие. Нельзя сказать, что Иезекиль принял своё положение, что смирился с ним или хотя бы по-настоящему понял, что его ждёт. Но, разогнувшись из своей горестной позы, он лёг на бок, подложив под голову руку, и закрыл глаза.
     Временами его охватывало оцепенение. Оно поглощало целиком, уводя в тёмные леса воспоминаний: неожиданно ярких, поднимающихся из глубины пузырьками предсмертного вздоха утопленника, – тогда, возвращаясь из этих видений, он не мог даже приблизительно определить, сколько пролежал вот так – глядя в пол, но вглядываясь в себя. Моменты эти – краткие ли, долгие ли – позволяли... не отвлечься, нет, это слово было, пожалуй, неуместно, но – забыться.
     Воспоминания детских лет, какие-то непрошеные мелочи, слова, произнесённые десятки лет назад... так найденный в кармане фантик вытаскивает на свет позабытую историю, оставляя владельца с мечтательной улыбкой на губах и реликвией на раскрытой ладони.
     Чем была его жизнь? Попытки соответствовать, подходить, не выделяться. Страх. Упущенные возможности.
     Как пахла та весна... Ранний март, голые деревья, влажная земля чёрными прогалинами, осевший дырчатый снег в сером налёте и запах обещания. Невозможная, далёкая, не случившаяся прошлогодняя весна...
     Лора работала в соседнем отделе. Ладная фигура, высокие скулы, маленькие ушки, за которые, нервничая, она то и дело заправляла тяжёлые тёмные прядки. Ему нравились её пальцы – аккуратные, ровные, тонкие, они постоянно что-нибудь вертели – от многострадальных пуговиц на её строгих рубашечках до важной документации. Иногда он побаивался, что однажды она сложит оригами из бумаги, которую несёт на подпись. Стоило бы. Стоило бы, наверное, сложить тысячу журавликов из всей той писанины, которой располагало их ведомство.
     Она уволилась в мае. Почему, сама объяснять не захотела, а слухи ходили сплошь мрачные. Пару раз они увиделись после его работы – так, по-приятельски, до маломальской серьёзности отношений дело всё не доходило, – но беседы получились натянутыми, какими-то колкими с её стороны и нервно-взвинченными с его. Потом были обещания «ещё как-нибудь непременно увидеться», осторожное наблюдение, монологи перед зеркалом и меньше месяца назад – её арест. «Представляете, Марро? Да-да, та самая. Вот так работаешь с человеком и не знаешь...» – в тот день Иезекиль с трудом дожил до конца рабочего дня.
     Если бы можно было всё вернуть! Если бы можно было сделать всё «как раньше»... Прежняя жизнь, казалось, ждала где-то рядом – только проснуться, или повернуть за угол, или дождаться разряженного клоуна, который скажет: «Да брось, дружище, неужели ты купился?» – и хлопнет по плечу покровительственно... Казалось – стоит только сделать маленькое усилие, только тряхнуть головой, и наваждение обязательно исчезнет. Вся его бестолковая взрослая жизнь растворится в предутреннем сумраке, а он сам восьмилетним ребёнком окажется в родной постели. На втором ярусе кровати будет спать брат, в соседней комнате – родители. И можно будет залезть обратно под одеяло, взбить промокшую от пота подушку и заснуть новым, спокойным сном...
     Нужно было соглашаться.
     Ещё даже не до конца осознанная, короткая эта мысль заставила Иезекиля одним движением сесть.
     Нужно было соглашаться с Каином.
     Широко раскрытые глаза смотрят в пустоту.
     Нужно было уже давно, давным-давно покончить со всем этим.
     Давным-давно. До ареста Лоры. До того, как он, дрожащий и голый, стоял на коленях, умирая от страха. До того, как холёный чиновник смотрел на него с усмешкой превосходства и презрения. До того, как кто-либо видел, что он, Иезекиль Марро, едва сдерживается, чтоб не предать брата, покупая тем жизнь.
     Волна клокочущей ярости, какого-то непривычного, первобытного, освобождённого чувства, поднялась к горлу, исторгая из него то ли хрип, то ли рык.
     – Ненавижу! – закричал Иезекиль в потолок. – Ненавижу вас, слышите! – Он вскочил на ноги, сжимая кулаки и почти упиваясь этим криком. – Лицемерные уроды! Он всё равно с вами покончит! Со всем этим враньём! Покончит, слышите?! – Нетвердым шагом он попятился. Кружилась голова.
     Шаг, второй, третий – он упёрся в стену.
     Жаль. В самом деле, жаль, что он понял всё это так поздно.
    
     *********
     Мужчина быстро шагал по безлюдному коридору. Некогда законсервированный, выпотрошенный, пустой и мёртвый комплекс лаборатории пока надёжно хранил вверенную тайну.
     Лампы здесь имелись через одну, так что в скудном освещении его костюм казался почти чёрным. Звук собственных шагов – чересчур гулкий – резал слух. Слишком пусто – будто всё человечество вымерло, и он единственный идёт зачем-то по этому коридору, торопливо взбегает по лестнице... Когда-то ему нравилось воображать подобное. Очень давно.
     Расстёгнутый синий пиджак несколько помялся от долгого сидения в кресле, тёмные волосы – ещё недавно идеально причёсанные – растрепались, роняя отдельные пряди на лоб. Образ распадался на глазах, вылущивая из-под властной самоуверенности сосредоточенность. Он сделал своё дело, и, судя по всему, сделал хорошо, но всё же, всё же...
     Дверной проём, к которому он направлялся, сочился понизу полосой белого света. Не замедляя шага, мужчина ещё на ходу протянул руку, помахивая ладонью перед сенсором: в качестве борьбы с контактным путём передачи заболеваний, в большинстве лабораторных комплексов ручек на дверях не имелось.
     Ловко проскользнув в образовавшийся проём, он тут же махнул сенсору с обратной стороны – закрыться. Остановился, секунду оглядывая помещение, и коротко сообщил:
     – Думаю, он готов.
     Комната, в которую он вошёл, могла бы казаться просторной, если бы не огромное количество загромождающей её электроники – густо опутанной проводами и время от времени деловито попискивающей. В углу этого нагромождения, перед большим, мягко светящимся монитором, на вёртком стуле расположился человек.
     Воспалённые глаза с залёгшими под ними глубокими тенями, острые черты лица, высокие залысины у висков – Каин Марро поднял взгляд от монитора:
     – Знаю. Я видел. – Голос глух, точно плохая запись.  – Спасибо, Стефан, ты отлично справился. Теперь... – он с силой потёр лицо ладонями и тяжело поднялся, – теперь я поговорю с ним.
     Названный Стефаном – Восточный Кот, Сфинкс, холёный дознаватель – неопределённо мотнул головой – то ли «не за что», то ли ещё что. Распространяться о собственных заслугах и навыках из «прошлой жизни» ему, кажется, не хотелось.
     – Хочешь, я пока отключу у него наблюдение? – предложил он вместо этого. –  Я понимаю... – он замялся, – что это будет непростой разговор.
     Лидер сопротивления в ответ только дёрнул плечом. Лицо его походило на маску – с застывшими, усилием воли окаменевшими чертами. Так мог бы выглядеть человек, скрывающий смертельную рану или сильную боль.
     – Не нужно, – бросил он всё же и шагнул в сторону двери. Прямой и твёрдый, с ногами, будто вдруг переставшими гнуться в коленях.
     – Каин... – Стефан мягко тронул товарища за рукав, – ты всё делаешь правильно. Он должен был пережить свой страх, пройти эту Тёмную Ночь. И лучше так, чем по- настоящему.
     Марро-старший махнул ладонью сенсору. Усмехнулся – страшно, горьким оскалом, улыбкой мертвеца:
     – Знаю. Я ведь сам тебе это говорил. – Не оборачиваясь, он шагнул в полумрак коридора.
     Для его брата этот кошмар был настоящим.
    


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики