Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Андрей ДМИТРУК
г. Киев, Украина

Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)
  
ВЕТВИ БОЛЬШОГО ДОМА
Фантастическая повесть
(Продолжение. Начало в № 20)

ПОХОД  ЗА  ЛЕСНЫМИ ОРХИДЕЯМИ
     – Я не могу сейчас точно вспомнить, чем именно мне были опасны эти люди... мне – и, конечно, той маленькой девочке. Да, я чувствовал, что отвечаю за неё... она была совершенно беззащитна! А вокруг нас ходили эти люди, буквально кружили, как вороны... вроде бы и не делали ничего угрожающего, улыбались нам и друг другу, говорили о каких-то пустых вещах... но я знал, что живыми они нас из дворца не выпустят. Сделай она... или я... но к ней интерес был явно больше... сделай она хоть шаг к дверям, они напали бы, и... и...
     – Спокойнее, – сказал гуру Меак, и Абрахам послушно сложил руки перед грудью. – Вспомни хорошо, кого ты обидел месяц или год назад. Твои опасения за девочку, твоё желание защитить её обозначают вину и раскаяние. Вспомни, перед кем и в чём ты виноват, и расскажи нам всем.
     – Наверное, это моя мать, учитель, – после недолгого раздумья сказал Абрахам. – В день новолуния мы встретились с ней, она меня навестила.
     – Я знаю.
     – Но ты не знаешь, учитель, что произошло между нами! Мать жаловалась. Что никак не может найти себя, пытается заняться то одним, то другим делом. Её связи с мужчинами очень коротки и оканчиваются болезненными разрывами. Она ждала от меня мудрого совета, а я... сделал настоящий выговор.
     – Не то, – покачал головой гуру. – Ищи дальше, глубже. Я не тороплю тебя. Но корни твоей вины должны быть обнаружены – для твоего же покоя... Теперь ты, Иштван. Снились ли тебе этой ночью сны?..
     Сай Мон, сидевший в кругу таких же, как он, воспитанников, подобно всем – на пятках, обхватив пальцами колени, напряжённо думал: а всё ли он рассказывает о своих собственных снах? Утренняя исповедь – обязательная часть духовного самоочищения, которое, как учит гуру Меак, должно быть постоянным. Но от чего же очищать душу, если Саю являлись во сне только беззаботные, мирные картины, похожие на вид с холма, где стоит здание ашрама*? Разве что от одного, назойливо повторяющегося видения... Среди зелени и солнца – глядящие снизу вверх, доверчивые, словно у детёныша антилопы, и столь же бархатисто-тёмные глаза... Нет. Он правильно сделал, что не сообщил об этом. Ничего определённого. Подумаешь, глаза... ресницы, слишком пышные и вычурно изогнутые для маленького, круглого молочно-белого лица...
     – Учитель, – сказал Сай, поразившись внезапной звонкости своего голоса. – Я видел во сне ту девушку, что принесла нам заказ на большой корабль. Ханку Новак.
     Поперхнулся веснушчатый Иштван, прерванный в своей медлительной и чрезмерно подробной исповеди. Гуру Меак, даже не обернувшись в сторону Сая, невозмутимо сказал:
     – Думаю, она являлась многим. Но ты оказался самым честным.
     Кое-кто из  воспитанников прыснул в ладонь, перешепнулся с соседом. Гуру, все так же
    
      * А ш р а м – здесь: место проживания группы воспитанников во главе с духовным наставником, гуру (традиционные для Юго-Восточной Азии санскритские термины).
сидя с опущенным бесстрастным лицом, выпростал из рукава худую коричневую руку, взял деревянную чашу, отхлебнул. До своего фруктово-овощного обеда он не ел ничего более плотного, чем молоко или сок.
     Когда окончился пересказ снов и прошла групповая медитация – дхьяна, Сай вернулся в мир видимых феноменов и подумал, что гуру отшутился неспроста. Он предпочёл подчеркнуть смешную сторону события, чтобы не слишком привлекать внимание учеников к девушке, которая может присниться. В ашраме юноши живут в целомудрии и воздержании и послушны духовному учителю. Горячие сны Сая опасны ему самому и другим...
     Следовало срочно переключиться – на что угодно, лишь бы не усугублять растущее вожделение, не расшатывать налаженный внутренний строй. Сай Мон, как сидел на траве под гранатовыми деревьями возле деревянного дома ашрама, в одних шортах и босиком, – так и дунул к берегу Меконга. Разрешения у гуру он не просил, ограничился легким поклоном. В определённые часы проходили только утренние и вечерние «очистительные» собрания, трапезы и занятия хатха-йогой; остальное время в общине распределялось произвольно. Каждый сам для себя определял, когда отдыхать, когда – трудиться.
     Сай читал, что когда-то, много сотен лет назад, подобные лесные дома, уединённые и оторванные от полной соблазнов цивилизации, служили только личному совершенствованию людей. В ашрамах затворялись, поскольку верили в сансару – цепь перевоплощений души. Делали это, чтобы улучшить свою карму – программу следующих телесных жизней – и, в конце концов, обрести свободу от новых рождений. Во всём этом было нечто, столь же эгоистичное, как и в укладе христианских монахов, норовивших малыми страданиями в земном мире, отказом от временных благ заплатить за вечное блаженство. Ни от монастырей, ни от ашрамов истинный, творящий дух не исходил. Ныне всё иначе. Ученики-брахмачарьи, живущие в нравственной чистоте, закаляющие тело и волю, делают всё это ради укрепления творческого начала. Каждый из них готовится к работе огромной важности, доступной лишь человеку огромной душевной силы и целеустремлённости. А иные, в том числе и он, Сай, с благословения гуру уже заняты серьёзным научно-практическим делом...
     Он спустился с берега. Джунгли здесь были сведены мутагенными прививками, вода в реке очищена до прозрачности бактериями, пожирающими муть. Жёлтый, точно лакированный бамбук теснился на плоских островах, пойменные луга блестели лужами, где над затопленной травою плавали розовые кораблики лотосов. Трепетали на ветру флаги банановых рощ – а дальше, в дымке болотных испарений, сизо-зелёная, непроницаемая, стояла чаща. Над диким сплетением фиговых и каучуковых деревьев, лиан,  колючих кустов шевелили перьями одноногие страусы – высокие пальмы.
     Для купания Сай давно уже выбрал чистейшую песчаную полосу за тростниками. Плавал взад-вперёд, распугивая стаи мальков, – и вдруг нашёл решение вчерашней хитрой задачи. Стало ясно, как надо строить гравизащиту экипажа при околосветовых скоростях. Вот это кстати! Чем раньше будут готовы расчёты, тем скорее он увидит... Опять?! Нет уж! Долой суетные, эгоистические цели. Как там говорит гуру Меак? «Преданное служение Абсолюту в образе вашего замысла – единственный надёжный путь к самореализации...»
     Мигом выскочив из воды, Сай стал чертить палочкой на влажном песке. Он написал несколько кратких эвристических уравнений, простых по начертанию, словно птичьи следы, – в ашраме не жаловали традиционной математики с её громоздкими многоэтажными формулами. А затем в сознание снова властно вторглась – и осталась там Ханка Новак.
     Впервые Сай увидел её на веранде столовой. Девчонка девчонкой, скромница, и ростом маловата – не сразу заметишь, как ладно сложена, – и блестящие каштановые волосы собраны в девический «хвостик», и глаз не видно под густыми опущенными ресницами. Сидела за столом рядом с гуру и молчала, лишь кратко отвечая на вопросы. Ещё Сай заметил, что гостья как-то очень смиренно, истово ест фруктовый салат – по принятому в ашраме определению, «пищу, дорогую тем, кто в гуне* добродетели»... После обеда учитель представил её как посланницу самоуправляемой общины из Восточной Европы. Ханка явилась в ашрам у Меконга, поскольку они там, на Днепре, наслышаны о замечательных научных разработках воспитанников гуру Меака. Община хочет обратиться к ашраму с просьбой. Нужен проект звездолёта, но не обычного, а неслыханно огромного, способного унести с Земли не менее чем тысячу человек.
     Если бы не привычка к сдержанности в выражении чувств, воспитанники, наверное, стали бы визжать и обниматься от восторга. Шутка ли – такая великолепная проверка на творческую зрелость! И сам гуру, хотя ни одна мышца не дрогнула на его дублёном, лишённом возраста лице, так и светился гордостью. А Ханка, смущённо глядя под ноги, стояла в своём сером шелковистом комбинезоне с застёжками из воронёной стали и рассказывала тоном примерной ученицы: да, необходим корабль исполинских размеров, но инженерная сложность не сводится только к этому. Расстояние, которое должен преодолеть гигант, равно более чем трёмстам световым годам, так что без абсолют-двигателей не обойтись; и, кажется, в Кругах ещё не строили абсолют-двигателей такой мощности...
     Право же, Саю во время этих серьёзных девичьих объяснений казалось, что тёмно-бархатные, наивно-строгие глаза Ханки нет-нет да и поглядывают прямо на него. И, пожалуй, он не слишком ошибся. После долгой и углублённой беседы о звездолёте, когда мальчики распределяли между собой задания – кто займётся досветовой тягой, кто посадочными модулями, коммуникациями, жилой частью, – Ханка направилась к Саю и спросила, где можно найти лесные орхидеи. К своему величайшему стыду, Сай этого не знал. Девушка слегка смутилась, но, вероятно, сумела бы продолжить разговор, если бы не вклинился между ними старший воспитанник, помощник гуру по хатха-йоге Мельхиор Демл. Он предложил показать орхидеи, и Ханке было неудобно отказаться...
     Сай видел, что гостья хочет пригласить его третьим на поиски цветов. Но видел он также, что его присутствие расстроило бы Демла, и, не желая огорчать старшего, стушевался, отошёл...
     Потом они с Мельхиором провожали Ханну к платформе Переместителя. Девушка несла букет зеленовато-белых цветов с навязчивым, дразнящим запахом. Эти цветы в бледных полудетских руках волновали Сая необычайно, рождали непонятную тоску... Голова Ханки была упрямо отвёрнута в сторону. Она явно ощущала беспокойство Сая, но попрощалась сухо, едва подав руку. Поднялась по трём ступеням на белую, парящую над травою площадку. Закрыла глаза, мысленно вызывая на себя энергию Переместителя. Тот сработал, как всегда, незримо и беззвучно: вот стояла над ними девушка в сером комбинезоне, маленькая стройная брюнетка, и – нет девушки, словно выключили изображение.
     Единственное, что тогда Сая утешило, – это явно разочарованный вид Мельхиора.
     Брызнув на себя водой, Сай Мон в который раз отогнал сладко-щемящий образ и начертил высшую из форм, окружность. Гуру Меак учил: в минуту разлада с самим собой сосредоточься на одной из божественно-мудрых мыслей, завещанных нам великими учителями, и повторяй эту заповедь, пока она не наполнит тебя, не вытеснит прочь всё остальное, все пустые печали и терзания. Сай решил раствориться в словах  Кун Фу-цзы**: «Как отёсывание и опиливание придают форму драгоценному камню, так и человек должен стремиться посредством беспрерывного труда к красоте и внутреннему совершенству». Он произносил это снова и снова, пока не почувствовал себя истинным, свободным от прихотей тела; себя – в облике  пуруши, активного мирового начала. Но тут же вспомнил о том, что
    
       * Г у н а – понятие традиционной индийской философии, одно из качеств материи, постигаемых через свои следствия. Есть три гуны: добродетели, страсти и невежества.
     ** К у н  Ф у - ц з ы, иначе Конфуций, – великий китайский философ VI – V в.в. до н. э.
 для полноты бытия пуруше должна противостоять, сливаясь с ним, сама природа, нуждающаяся в оплодотворении, – женское начало, пракрити...
     Отбросив палочку, Сай лёг на спину в тени тростников, подложил руки под голову, закрыл глаза – и погрузился в приятные думы о Ханке Новак.
          
      КООРДИНАЦИОННЫЙ СОВЕТ  В  ЗАТРУДНЕНИИ
     – «...В определённом смысле, общеземная культура даже на её нынешнем этапе, в условиях полной творческой реализации каждого рождённого, абсолютной доступности любых духовных и материальных благ, – эта культура является мужской. Не столь прямолинейно и грубо, как раньше, со всеми ухищрениями интеллекта, но она заставляет женщину чувствовать себя объектом, а не субъектом культурной деятельности». И вот, дальше, занятный отрывок: «На чём основано так называемое превосходство мужчин? Только на физической силе, на относительно малой уязвимости более примитивного устройства. Женщина – носительница будущей жизни и потому вдвойне сложна, а значит, хрупка; мужчина же, по сути, является тараном эволюции, живым орудием, подготавливающим землю для потомства. Его выигрыш, как главы семьи, государства и цивилизации, – это выигрыш молота перед квапьютером». Ещё одна фраза, очень показательная: «Самое древнее и беспощадное угнетение, не подвластное никакому социальному прогрессу, – это угнетение женщины мужчиной»...
     Пётр Осадчий положил листок с только что проявившимся текстом манифеста на край стола.
     – Лихо! – поскрёб каракулевую макушку Нгале Агвара. – Даже откровеннее, чем до референдума. Можно сказать, берёт за душу. Кое на кого может очень даже подействовать, я таких знаю...
     – Согласен, – кивнул длинноволосый, совиноглазый, мучительно элегантный Роже Вилар. – У них будет немало последователей.
     – Последовательниц, – уточнил Нгале.
     – Нет, и мужчин тоже. Найдутся, так сказать, особо рыцарственные, галантные. Сейчас это не редкость. – Поджав губы, Вилар глянул на сверкающие носы своих туфель.
     – А есть ещё такой психотип – промежуточный, ни мужской, ни женский, – прогудел крупный, с тяжёлыми веками, Хосе Феррер. – Я знаю, некоторые художники специально себя так переделывают. Чтобы испытывать особые чувства...
     Все семеро присутствовавших членов Совета переглянулись, пробежал общий говор. Хосе, недавно вернувшийся из орбитального города с малым тяготением и ещё не успевший уменьшить телесную массу, жадно отпил чаю со льдом.
     – Так всё-таки – ваши предложения? – на правах председателя спросил Пётр.
     Перед ними были расставлены по столу кубы объёмных снимков, сделанных летающим робоглазом. Разлив некошеных трав, крутобокие холмы в зелёном мехе сосен, тихие речные заводи с камышами... и везде – женщины. Только женщины. Совсем девчонки, каждая – словно натянутая тетива лука; тридцати- и сорокалетние, статные, исполненные зрелой силы; моложавые внешне, но чем-то неуловимо странные, будто покрытые невидимым лаком матроны под сотню лет и за сто... Всех объединяет настроение уверенности и независимости. Женщины, одетые в серые мешковатые комбинезоны с застёжками воронёной стали – или почти нагие. Они запечатлены в разных сценах: ухаживают за посевами, возятся на фермах, командуют строительными машинами, играют в теннис, купаются, объезжают норовистых лошадей... Амазонки! Никто из них не кокетничает, не пытается казаться красивее, чем есть, не принимает соблазнительную позу – поскольку нет зрителей-мужчин. Ни косметики, ни тщательных причёсок, и даже нагота какая-то будничная. Опасность? Может быть. Их дерзкие воззвания разлетаются по всем Кругам... Но, право, в этой общине, смело занявшей лесостепные угодья по обоим берегам Днепра южнее города-памятника Киева, есть некое очарование, задор, свежесть грозового разряда. Амазонки твёрдо знают, чего хотят, и неразлучно держатся вместе, что для нынешних землян не столь уж характерно...
     – Пре-це-дент! Так это называлось в старинном судопроизводстве, – вспомнил Вилар. – Решение, принятое когда-то, но пригодное для того, чтобы решить какую-то нынешнюю проблему. Пьер, ты знаешь исторические прецеденты нашего дела? Ну, существовали ли когда-нибудь подобные  общины, и как с ними поступали?..
– Это всё зависело от конкретных условий, – ответил Пётр, чувствуя, что Роже хочет переложить на него груз окончательного приговора. – Бывали общины, конечно... и разбирались с ними по-разному. Вон, раскольники на Руси сами себя сжигали, чтобы только не принять чужой закон, чужую веру... – Нгале тревожно пошевелился, поднял брови. – Да нет, к нашему времени, к нам это никакого отношения не имеет... В общем, всё наоборот: мы должны создать прецедент. Чтобы было легче следующим составам Совета.
     – Э, пускай сами о себе заботятся! – беспечно махнул рукою Нгале.
     – Извини, но ты рассуждаешь по-детски! – Роже сердито поставил на стол пустую чашку; гибкий манипулятор серва забрал её, чтобы через полминуты вернуть наполненной дымящимся кофе. – Если мы сейчас не справимся, в дальнейшем история станет стихийной, неуправляемой!..
     – А может, так и надо? – спросил маленький плосколицый, всегда сосредоточенный Иван Пуя. – Самоорганизация, соревнование любых инициатив?
     – До поры до времени мы так и двигались, – кивнул Пётр. – С тех пор, как умерло последнее государство. Сходы, вече, те же референдумы... Теперь, наверное, придётся искать новые способы управления. Беспрецедентные...
     Нет – они, конечно, пытались решить проблему амазонок привычными средствами. Например, объявив всемирный референдум.
     Координационный Совет Кругов Обитания отнюдь не был мировым правительством: он лишь согласовывал и увязывал между собой волеизъявления групп или отдельных людей. Не было у Совета ни армии, ни полиции, ни судов, ни тюрем. До сих пор одной только располагал он властью: через Великого Помощника опрашивать по тому или иному вопросу десятки миллиардов землян и жителей Кругов. Если большинство опрошенных приходило к единому мнению, Помощник принимал так называемый совокупный импульс и исполнял волю человечества. Это и был референдум. На предыдущем, лет сорок назад, люди с помощью своей мировой машины схоронили чудовищно опасный проект «двигателя красного смещения». Помощник просто распылил уже готовую энергоустановку на Титане. Авторы повозмущались, потом переделали проект – и вот, первая очередь двигателя, продуманного неизмеримо лучше, чем поначалу, уже работает, снабжая живительной силой несколько орбитальных городов...
     А в году нынешнем, на исходе мая, в домашних приёмо-передатчиках Помощника – видеокубах – сначала появилась образцово красивая дикторша и задала вопрос от имени Совета, затем тот же вопрос загорелся яркой, настойчиво мерцающей надписью: ЧТО ДЕЛАТЬ С ОБЩИНОЙ АМАЗОНОК?
     Дикторша говорила вроде бы неоспоримые вещи. Если есть на свете неравенство, то оно уже давно не имущественное, не расовое, не религиозное и уж наверняка не половое. Существует лишь неравенство личных качеств: природных способностей, интеллекта; да и то, в принципе, каждый может усовершенствовать себя с помощью биореконструкции, просто не все хотят. Любая попытка вернуться к разделению людей на высших и низших по групповым признакам может воскресить глубоко схороненные, позорные для разумных существ распри. Сегодня амазонки трубят о врождённой нравственной неполноценности мужчин. А завтра найдутся умники, которые «докажут», опираясь на данные этногенетики или, допустим, ноосферного резонанса, что чернокожие эволюционно ограниченны, а белые созданы, чтобы быть пионерами прогресса...
     Теперь зрители могли одним чётким мысленным представлением – Великому Помощнику слов не требовалось, – адресуясь к видеокубу, снять проблему амазонок. Вплоть до крайнего решения: упразднить общину, расселить «мятежниц» по Кругам и не дать им собраться вновь...
     Но зрители этого не сделали. Члены Совета просчитались.
     ...В том, что после референдума наступит ясность, не сомневались они даже на минуту.
     – Строго говоря, решив один вопрос, нам предстоит взяться за другой, – с наследственной чукотской основательностью рассуждал Пуя. – Если мы даже запретим общине действовать в Кругах – а я не уверен, что люди решат именно так, – позволим ли мы ей создать внесолнечную колонию? Ведь они, кажется, собираются...
     – Прецедент на сто тысяч лет вперёд! – весело воскликнул тогда Нгале. – Человечество начинает размножаться черенками? Я заранее согласен!
     – Плоховатый прецедент, – поднял палец Феррер. – Эти сбегают от «мужского мира»... кто может основать следующую колонию? Дети, удравшие от учителей?
     – Да уж, – многозначительно поджал губы и покивал Вилар. – Из черенка может вырасти дерево с ядовитыми плодами...
     Пётр, любовавшийся в окно дикой красотою скал и далёким белым ледником на лиловом склоне, подумал, что Роже не столь далёк от истины. Целая планета во власти технотронного матриархата! Рожать мальчиков они, видимо, не намерены. Об этом позаботятся их генетики... Значит, феминизм будет прогрессировать до степеней чрезвычайных. Скоро и впрямь сочтут себя божественной расою. А что потом? Через сто лет, через пятьсот? Флотилии звездолётов с женскими экипажами, утверждающие в Галактике принципы высшей женственности? И, наконец, где-нибудь, когда-нибудь – прямое столкновение с «консервативным мужским началом»...
     Пожалуй, Роже немного сгущает краски. Но это всё лучше, чем беззаботность Нгале или всеприемлющая мудрость Пуя.
     ...Они даром ждали тогда в помещении для собраний Совета, переделанном из трапезной бывшего тибетского монастыря. Настойчивые призывы виртуальной дикторши пропали втуне. Подавляющее большинство обитателей Кругов вообще не пожелало думать о какой-то там шутовской общине амазонок. Те же немногие, кто соблаговолил ответить на вопрос Помощника, мыслили однозначно и кратко: «Оставьте их в покое, пусть делают, что хотят».
     Безразличное молчание миллиардов лишний раз заставило Совет прислушаться к часто звучавшим в видеокубах выступлениям «школы распада». Её сторонники, жившие в своеобразном, не семейного характера Большом Доме под городом-музеем Киото, утверждали, что человечество, едва лишь став более или менее единым целым сотню лет назад, уже перестаёт им быть. Нет уже, по сути, и народов. Да и что сегодня может соединить – даже не народ, а десять, двадцать тысяч индивидуумов? Раньше люди выполняли совместную работу, вынужденно сближала и жизнь в городах. Теперь нет разделения труда: единая техноэнергосфера, подчинённая Великому Помощнику, оставила человеку лишь чистое творчество. Города благополучно скончались. Живя в любом глухом углу вновь одичавшей, сбросившей асфальт и бетон Земли или на орбитальной станции за Плутоном, можно получить какие угодно сведения, предметы, материалы, энергию. Поскольку нормой является созидание – большинство «нетворцов» попросту вымерло от наркомании и других излишеств, – люди используют своё могущество исключительно в благих целях. Но личность, вырванная из общения, капсулируется: возникает сверхиндивидуализм, нечеловеческая замкнутость и изощрённость души. Люди-вселенные; люди, каждый из которых говорит и думает на языке, понятном ему одному, и становится, по сути, отдельным биовидом. Да, биовидом, поскольку плоть может быть переделана, как угодно, и для многих двуногость и двурукость уже тягостны... Ни один христианский аскет-отшельник или индийский садху не были столь отделены от мира, как наш просвещённый современник, живущий, скажем, во льдах Гренландии и ставящий там физические эксперименты с расходом триллионов киловатт. Ну, разве что выберется в свой любимый ресторанчик на берегу Сены, исторический заповедник Париж, съест там порцию клонированных устриц и луковый суп, выпьет красного вина, поболтает с парой-тройкой таких же затосковавших творцов-одиночек (если поймут друг друга), послушает пение видеофантома Мориса Шевалье, завершит обед крепчайшим кофе – разумеется, уже в одной из кофеен Стамбула-Константинополя – и скорее домой, скручивать штопором бытие... Коллективы (кроме временных, ученических) сохраняются только в десантных лагерях межзвездья да на строительстве новых станций периферии Кругов. Вместе держатся театральные и цирковые труппы, оркестры, некоторые школы художников – но это капли в море... вернее лужицы среди рассеянных капель. Есть попытки сознательно противостоять распаду: профессиональные цехи и корпорации, клубы, движения (вроде естественников, урбиков или Второго Ренессанса), родоплеменные посёлки, Большие Дома... Однако их вес в масштабах Кругов невелик, а будущее – смутно. Так что, если, не дай Абсолют, возникнет некая проблема, а то и опасность для всего рода людского в целом – отреагирует ли он именно как целое? Кто  выступит в качестве вожаков? Кто заставит организоваться? Ведь Помощник – всего лишь орудие...
     ...И вот, вновь собрался Совет в горах Тибета, чтобы обменяться мнениями о беспокойной днепровской вольнице. Их-то, амазонок, уж не упрекнёшь в «распаде», они сильны именно единством. Уже раздаются голоса о том, что вовсе не опасны решительные дамы, а, наоборот, подают прочим благой пример – почему бы не собраться под их знамёна? Пуя вполне готов к такому повороту событий. Кшижевская, одна из двух женщин в Совете (вторая в дальней экспедиции), вообще многозначительно молчит. Думать надо, срочно думать...
     – Они уже хотя бы выбрали звёздную систему? – интересуется Нгале.
     – Давно, – пожимает плечами Пётр. – Уже гоняли два разведывательных корабля. Координаты у меня записаны, триста восемь с чем-то световых лет отсюда. Планетка прелесть, просто рай.
     – А теперь, значит, заказали ковчег ребятам из ашрама Меака, – извлекая из-за пазухи какие-то листки и взмахивая ими, хрипит Феррер.
     – И ничего, ничего мы с этим не сможем поделать! – возвышает свой тонкий голос Роже. – Ни-че-го! Надо воскресить вымершего зверя, называемого «общественным мнением». А как мы этого добьёмся? Как раскачаем наших благородных эгоцентриков?..
     Пётр опять пристально глядит в узкое, высокое окно. На сизом потустороннем хребте фиолетовой каймою очерчены вечные снега. За голыми корявыми соснами ближнего отрога над вишнёвым морем заката плывут медузами три призрачных пика.
     Нет, знали древние ламы, где селиться, и мы правы, выбрав это место для собраний. Хорошо, остро думается на земле Авалокитешвары*... И раздражение куда-то уплывает, рассеивается, словно блеск снежных пиков при наступлении сумерек. Выбрали меня рулевым – ладно, пусть так и будет, значит, такова моя роль. Или, как когда-то говорили здешние ламы, карма...
     – Ну, есть одна идея, – будто нехотя, говорит Пётр. И воцаряется тишина.
    
      НИКОЛЬ НАХОДИТ ПОДРУГ
     К радости Николь, поездка верхом не разбудила Сусанну: девчушка всё так же спокойно спала в своём мешке, притороченном за спиной матери.
    
      * А в а л о к и т е ш в а р а – божественное существо, бодхисаттва, мифический покровитель Тибета.
     Николь огляделась. Её гнедой, с рыжей чёлкою конь Баярд стоял у подножия странного, правильно закруглённого бугра. Бугор был словно бы окружен рвом и насыпью, только очень старыми, почти стёршимися. Он сидел, будто нарочно  насыпанный, среди пологого, покрытого густым разнотравьем склона. Направо и налево, широкие, лесистые, подковой шли холмы, охватывая равнину. Там, внизу, виднелись квадраты полей, крыши, блестели пруды, а далее луга чередовались с лесами до самого берега громадной синей реки.
     Если верить Помощнику, которому Николь задала маршрут, Переместитель вместе с конём и дочкой перенёс её как раз в те места, где жила община амазонок. Она уже успела проехать от платформы с километр по грунтовке среди леса; затем влево, сквозь заросли акаций, свернула просторная тропа. Чутьё подсказало: тропа ведёт куда следует. И точно, внизу лежало селение.
     Николь тронула Баярда шагом, направляясь к утоптанному спуску. Конь пошёл осторожно, приседая на задние ноги...
     – Куда торопишься, малышка? – позвал сзади слишком хорошо знакомый, вяловато-небрежный голос. Когда-то ей очень нравился голос Карла-Хендрика, в нём чудилась сдержанная сила, от этой хрипотцы просыпалось желание. Позднее Николь поняла, что муж кокетничает, позирует... всю жизнь он носил маску этакого расслабленного сверхчеловека. К сожалению, Помощник, не умевший ошибаться, определил, что именно Карл-Хендрик – отец Сусанны...
     Да, не кто иной, как её первый муж шёл к ней сейчас по косогору, от опушки акациевой рощи; и Золтан, конечно, был вместе с ним, они здорово сдружились за последнее время – вернее, Карл-Хендрик подмял горячего, наивного Золтана, развратил его своим цинизмом. А ведь поначалу Николь казалось, что прелесть этой пары состоит как раз в противоположности двух её мужей. Мудрый, уравновешенный Карл-Хендрик и пылкий, юношески порывистый Золтан.
     Оба неторопливо спускались к ней по траве, залитой жёлтым и белым цветом. Николь обругала себя идиоткой: ведь могла же запретить Великому Помощнику сообщать кому-либо свой маршрут! Эх, не привыкли мы секретничать... Карл-Хендрик согнул перед грудью левую руку и словно невзначай положил на сгиб толстый ствол парализатора. Он – конструктор оружия, применяемого для ловли животных, которых затем поселяют во внеземных заповедниках Кругов. Всё же, какая древняя и мрачная профессия – оружейник! Наверное, она накладывает печать на личность.
     Парализаторы не вредят ничему живому, они лишь на несколько минут или часов погружают его в оцепенение. Настоящее орудие убийства, если б оно появилось на Земле после двух веков полного мира, Великий Помощник не дал бы и поднять. А тут – дело безнадёжное. Николь, конечно, тоже может попросить для себя у Помощника парализатор и тут же получит его, и... что дальше? Поединок? Перестрелка с залеганиями, засадами и перебежками? Мужчины быстро возьмут верх, Николь боевым приёмам не обучена. Выпросить у той же мировой машины  защиту от луча? Но сомужья мигом попросят не давать Николь такой защиты; в побуждениях гравипьютер не разбирается, а совокупный импульс двоих перевесит... Для Помощника всё, что не связано со смертью или увечьями людей, – не более, чем игра! Он не вмешивается в  отношения своих хозяев.
     Можно, конечно, поступить хитрее. Для виду сдаться, позволить увезти себя домой – а там быстренько созвать референдум. Хотя бы региональный. Или ещё проще – обратиться к суду чести корпорации оружейников... Нет. Противно. Унизительно. Прятаться за спину Помощника, в семейную ссору впутывать суды и референдумы – фу!..
     – Ну, всё, девочка, – побаловались, и хватит! – уже не напрягая связки, с десяти шагов сказал Карл-Хендрик. Золтан казался слегка смущённым, прятал глаза и норовил отстать от сомужа, но тот колючим боковым взглядом возвращал его на место. – Давай-ка, поворачивай домой! Сама поворачивай!..
     Он выразительно подвинул к запястью дуло парализатора.
     ...Проще простого – обратиться сейчас же к Переместителю, исчезнуть, на сей раз держа в тайне маршрут, и вынырнуть где-нибудь на Сейшелах или за Юпитером, на орбитальном комплексе Ксанаду! Сусанна скоро позабудет о своих соотцах. Спокойно жить можно где угодно...
     Почему-то Николь сочла постыдным для себя и бегство. Сидела в седле, ожидая. Баярд тревожно поскрёб копытом – и вдруг заржал, явно посылая кому-то привет.
     Снизу поднимались три всадницы в серых комбинезонах с застёжками из воронёной стали. Головная остановила лошадь и властно вскинула руку ладонью вперёд; другие слаженно выехали из-за её спины и встали по сторонам – все, как одна, рослые и угрожающе спокойные. По лицу Карла-Хендрика пронеслось загнанное выражение, но затем он вновь обрёл показную удаль и крикнул:
     – Здорово, подруги! Так это вы и есть те самые амазонки? Слышали про вас, слышали!..
     – Отлавливаете зверей? – с несколько зловещей вежливостью спросила  головная всадница.  Длинные багряно-рыжие волосы лежали у неё на плечах, чёлка спускалась до горбатой переносицы. – Интересно, кто тут водится?..
     – Мы не обязаны отчитываться перед вами! – набравшись храбрости и сразу мальчишески порозовев, выпалил Золтан. – В Кругах нет запретных мест – а если вам охота поиграть в...
     Он запнулся, не находя продолжения. Рыжая сказала всё с той же хищной предупредительностью:
     – О нет, мы очень серьёзны. И думаем, что, если уж в Кругах нет запретных мест, то, наверное, нет и людей, лишённых свободы?..
     – Это наша сожена, и мы хотим вернуть её домой, – заявил Карл-Хендрик. – Есть ещё вопросы?
     – Вернуть таким образом? – Она кивнула на парализатор. – Приглашение более чем галантное...
     Сусанна, дремавшая до сих пор за спиною Николь, завозилась и запищала, видимо, почуяв напряжённость момента. «Ну, ну, папочки не позволят тебя украсть!» – откликнулся Карл-Хендрик. Золтан, с пылающим лицом, втихомолку утёр слёзы на глазах. Николь подумала, что могла бы любить его одного... если бы он не оказался такою тряпкой.
     – Вы действительно думаете, что женщина может быть вашей помимо своей воли? – надменно с высоты седла спросила другая всадница, блондинка с персиковым румянцем и жёсткой, волевой линией рта.
     – Вы! – чуть не  взвизгнул от возбуждения Карл-Хендрик. – Если уж вы так ратуете за свободу, то почему вмешиваетесь в чужие домашние дела?! Вам не кажется, что вы тем самым ограничиваете свободу двоих ради каприза одной? Не слишком ли это по-женски?..
     – Возможно, – сказала старшая, жестом удержав готовую вспылить блондинку. – Но свобода вершить насилие – единственная, достойная ущемления. – Затем она спросила, обращаясь к Николь: – Милая, может быть, Вы хотите уйти с ними? Если так, то мы оставим Вас.
     – Ни за что! – мотнула каракулевой головою беглянка. – Пусть хоть всю жизнь меня держат в параличе – не буду с ними!..
     – Ах ты... – Карл-Хендрик вскинул парализатор, но Золтан вдруг сильно ударил его по руке, и луч ушёл в землю, образовав круг поникшей травы – клеймо осени на щеке июля. Первый муж, охнув и выронив оружие, схватил второго за шиворот; Золтан с размаху влепил Карлу-Хендрику пощёчину...
     Ширк! Словно странный порыв ветра прошёл вплотную над головами мужчин. Словно пролетела невидимая птица.
     Там, вверху, на гребне холма, листья полосой посыпались с акаций, сворачиваясь в полёте, будто от внезапного холода.
     – Хватит, – сказала рыжая амазонка, и все три всадницы подняли перед собою раструбы чёрных воронёных стволов. – Не воскрешайте время ярости, столь любезное мужчинам. Убирайтесь вон!
     Уходя, Карл-Хендрик не обернулся, а Золтан через плечо бросил умоляющий взгляд на Николь. Но та была уже занята раскричавшейся Сусанной...
     Её окружили амазонки на высоких мускулистых конях.
     – Вы от них – или к нам? – задорно спросила рыжая, назвавшаяся Клариндой.
     – От них... и к вам! – несмело ответила Николь, переместив на грудь и баюкая заходившуюся воплем дочь. Тогда Кларинда коснулась лба Сусанны пальцами, подобными стали в шёлковой оболочке; ласково и уверенно погладила девочке щёки, и та мгновенно уснула. Николь счастливо засмеялась и обеими руками схватила руку Кларинды. Но рыжая, высвободив руку, сказала:
     – Никаких благодарностей. – И добавила, глядя в глубину смоляных глаз Николь, туда, где ещё дрожали блики испуга: – Ты в краю подлинного равенства – не по праву рождения, а по праву тех, кто рождает.
     Они поехали рядом по тропе, всё вниз да вниз, к видневшемуся среди посевов селению. Сусанна спала, чувствуя вокруг себя добрую и непоколебимую защиту. Десяти минут не прошло, как Николь рассказала новым подругам нехитрую свою историю. Жизнь в старозаветной парной семье; деспотичный отец и безвольная мать; растущее год от года желание построить свою судьбу совсем иначе. Цепь неудачных увлечений, затем Карл-Хендрик, поначалу страстно влюблённый и бесконечно предупредительный... их свадьба... возвращение из межзвездья Золтана, первой девчоночьей любви Николь... её терзания, попытки разорваться между двоими... наконец, встреча втроём и решение создать расширенную семью.
     Казалось бы, всё прекрасно: у неё два ласковых, преданных мужа, сразу и семья, и компания друзей. Но Карл-Хендрик скоро проявил свой нрав тирана; он остро нуждался в том, чтобы мять, будто глину, и её, и Золтана. Более молодой и внушаемый муж стал делаться копией старшего собрата – то, что было едва терпимо в одном, превратилось в пытку из-за удвоения... Нет, не было никакого отдельного события, подтолкнувшего её к уходу, – какой-либо особой жестокости мужей, грубой деспотичной выходки или бешеного скандала. Просто однажды Николь стало нечем дышать в доме – почувствовав впереди глухой тупик, она собралась, взяла дочь и отправилась на ближайшую площадку Переместителя, заказав предварительно Помощнику цель внепространственного броска. Об амазонках она слыхала давно и немало;  читала их манифесты. Да, то было быстрое и несложное решение...
     – Многие из нас пришли сюда, оскорблённые мужским обыкновением утверждать себя любыми средствами, – сказала Кларинда, отводя от Николь низко нависшую ветку придорожного тополя. – Один муж, два мужа; лебединая верность или ежедневная смена партнёров – каждая женщина чувствует, что её антипод примитивнее, чем она сама. И это не изменить никаким прогрессом общества, никакой биореконструкцией... Кстати, что ты умеешь делать?
     – Боюсь, что ничего, полезного для вас, – ответила Николь, изрядно смущённая вопросом. – Моя склонность годится только для Космоса. Я родилась на Ио, в посёлке Чкалов; родители занимались гидропоникой и аэропоникой, ну, и я тоже...
     Николь хотела добавить, что она – известный человек в своём искусстве; что её клубнику, выращенную без земли и воды, в среде питательных газов, велели скопировать Всеобщему Распределителю и подать на свои столы миллионы людей. Но это могло бы прозвучать как похвальба, и она смолчала.
     Амазонки переглянулись; в глазах белокурой Эгле сверкнуло откровенное торжество.
     – Нет, ты как раз очень кстати, – сказала Кларинда. – У нас у всех недавно появился интерес к гидропонике и аэропонике – с чего бы это?..
     Эгле прыснула в ладонь. Третья женщина, Аннемари, молчаливая, коренастая, словно борец, с малоподвижным квадратным лицом, вдруг басисто проговорила:
     – И ещё хорошо, что у тебя девочка.
     Николь вздрогнула от этих слов, её тёмно-оливковая кожа чуть побледнела. Но Кларинда усмехнулась дружески и сказала с нажимом, словно утверждая некий постулат:
     – Мы рады всем детям.
     Впереди был перекинут мостик – четыре доски через овраг, а под ним, виясь в лопухах, лепетал чистый ручей. Копыта простучали по доскам. Дорога пошла через поле ржи, выглядывали навстречу любопытные васильки. В окружении садов близились островерхие черепичные крыши.
     Кларинда звонко скомандовала:
     – А ну-ка, рысью марш! Скорее домой!..
(Продолжение следует.)
Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики