Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Николай ЗАЙКОВ
г. Новосибирск, Россия
    
ДАР НАПРАСНЫЙ, ДАР СЛУЧАЙНЫЙ
    
     Вован чалится третий срок – человек опытный, хотя и молодой. И когда этот дар в нём снова проснулся, поднял его со шконки к потолку, в тот же самый миг накопившийся в душе житейский опыт обречённо загундосил: «Хана тебе, Владимир, всё, теперь полная хана». Вован проплыл по воздуху к чёрному льду окошка и вгляделся в посыпанное крупной солью небо. Луна затаилась где-то сбоку, за тучкой. Повисел он перед стеклом несколько минут и вернулся на шконку, закутался в шершавое одеяло. В жилах медленно гасла полузабытая им огненная сила, треклятый опыт ворочался на дне души  и твердил мерзопакостно: «Хана тебе, Владимир, теперь и отныне хана…»
    
     Впервые свой нелепый и лишний, неудобный для жизни дар Вован обнаружил в пятилетнем возрасте. Зарубили чёрную курицу – в суп. А Вованчик рядом случайно топотался – ну и увидел, как дёрнулась птичья тушка,  всколыхнулись перья куцего хвоста, услышал, как с деревянным стуком сверкающее лезвие топора вонзилось в колоду. Кто же думал, что у сельского парнишки, росшего среди людей, похожих на животных, и среди животных, похожих на людей, окажется столь слабое сердце? Впал малыш в истерику, прорыдал ночь; утром рано, с весёлым солнышком родители ушли в поле, а его заперли в избе на амбарный замок. Вован очухался поздно; на столе кринка молока, да лепёшка, да пара яиц…
     Поел кое-как, разложил на половичке нехитрые игрушки, делом занялся. И второй день так, и третий. Вроде забылась несчастная, съеденная семьёй курица. Бегает Вован по избе с кошкой наперегонки или один сидит, то кавалеристом, то лётчиком  себя воображает; но чувствует – громадные плахи над ним вроде покачиваются; потолок–то крепкий, из осины да лиственницы, но страшновато всё одно – мнится мальчишке, что рухнут доски, придавят. Неба не хватало. На четвёртый вечер попросился:
     – Возьмите с собой, скучно мне одному…
     Отец пошевелил усами, посмотрел тревожно:
     – Лады. Только подъём рано, по-солдатски.
    
     Окучивают родители картошку, мокрые от пота, а линии делянок к горизонту бегут, кусты картошки до края неба – словно великан рассыпал их щедро. Посуетился Вовчик, попробовал потяпать возле мамки – не получается, не по рукам мотыга. Тяжела! Побрёл в ближайшую рощицу.
     – Не ходи далёко-то! – мать кричит.
     За первым же рядом берёзок раскинулась полянка. Слева муравейник чёрный шевелится, а по всему кругу поляны – ромашки белоснежные, и в сердце каждого цветка  будто маленькое жёлтое солнце горит. Набрал полную грудь лесного воздуха мальчонка – и закружилась голова, закувыркались в глазах цветные пятна: много ли пятилетнему пацану надобно? То ли счастье жизни, то ли мира красота, то ли другая неведомая сила толкнула его в спину, пробежал он шажок-другой – и взлетел. Не испугался ни капельки, а в восторг пришёл, поднялся на уровень вершин берёзовых и замер. Смотрит сорока любопытно с ветки, усмехается вроде. А чуть в сторонке чёрная курица парит, та самая, растопырив неподвижно, словно коршун, короткие крылья, – смешная, толстопузая курица.  И смех чей-то ласковый… Обернулся мальчонка и видит: фея из сказочной книжки рукой машет, к себе приглашает. Он к ней осторожненько подплыл.
     – Кто научил тебя летать? – спросила фея.
     – Я сам, – ответил Володька.
     – Самому трудно! – вздохнула девочка. – Тебе к нам надо. Если ты сам научился, значит, ты великий маг родом из нашего мира.
     – А какой он – ваш мир?
     – Светлый. Светящийся. Душевный. Добрый. Он совсем рядышком, но видят его только избранные. Их мало очень.
     – Я не хочу без мамы и папы.
     – Дурачок! – засмеялась фея. – Ладно, когда повзрослеешь, поймёшь. До встречи! – И она послала мальчику воздушный поцелуйчик.
     Володька засмущался поцелуйчика, колени его подогнулись, и рухнул он на землю, но не ушибся нисколечко, а приземлился плавно.
     Никому ничего не рассказал. И позднее, уже парнем ставши, не проболтался ни по дружбе, ни по пьянке, хоть и не раз и не два ещё подымала его в небо сила нездешняя.
    
     Что характерно – летал он только на воле, а во время отсидок ничего подобного с ним не происходило. Да и как на зоне, где для приватности места вовсе нет, где на виду каждый шаг, где вся жизнь проистекает под пристальными взорами соглядатаев – караульных службистов и караульных доброхотов, как сохранить, уберечь секрет подобный? В том, что ничего хорошего, полезного в случае обнародования его загадочных полётов не выйдет, Вован был уверен твёрдо. Зачморят, изуродуют, отобьют крылья и почки так, что ползать не захочешь, не то что летать. Всякий талант на зоне блатари и менты используют в своих интересах, и редкий человек выворачивается из-под их пресса. А Вован что – в блатные не лезет, с козлами не шушукается, ведёт себя правильно, как и полагается трудовому мужику. На еду не жадный, к скудости привыкший. Мамка его, тётя Нюра, посылочки строго по расписанию шлёт – всё своё, деревенское; даже табачишко на огороде выращивает, махорка знатная – все в бараке уважают его курево. Что маловато – плохо, а вот что регулярно – сильно хорошо. В общем, идёт жизнь путём, катится по нормальным рельсам.
     И вот надо же – залетел. В буквальном смысле, можно сказать, залетел. В тот вечер отряд рано угомонился, и Вован тоже, как все. А очнулся – под потолком, и житейский опыт гундосит противно: «Хана тебе, Владимир, теперь хана…»
    
     На другой половине планеты, в небольшом мексиканском городке, в прочном каменном доме с закрытыми ставнями, сидели за столом несколько смуглых мужчин и дама. Ставни прилегали плотно, но сквозь узкие щели меж досок в ставнях солнечные лучи широкими лезвиями нарезали пространство на серые ломти – как плохо пропечённый ржаной хлеб.
     – Кто у нас в той местности?
     Спросил самый старый, с седыми усами и седыми бровями человек, похожий на индейца. Скорее всего, в его жилах действительно бежала кровь древних американских племён. Возможно, все знали ответ на этот вопрос; поэтому после недолгой паузы, просто чтобы продолжить разговор, кто-то обронил:
     – Отступник… Он один брухо во всей Сибирии.
     Старый индеец помолчал, а затем медленно, раздельно и очень тихо начал говорить:
     – Мы защищаем границы нашего маленького мира многие века. Мы – ничтожный островок материи в океане энергии, и внешний космос поглотит нас, если не противостоять его волнам. Чтобы воевать с ним – нужны знания. Мы идём трудной дорогой воина к знаниям, идём – пока можем идти. Приобретение знаний – труднейшая из задач, с которой сталкивается человек. И лишь иногда, очень редко, не каждое тысячелетие, среди нас является тот, кому знания двух миров даются по праву рождения – Летающий по воздуху телом и Шагающий по воде ногами. Он всегда великий воин. Только вот за кого он будет биться, за какой из миров отдаст свою драгоценную жизнь? Дар богов случаен. Но всё же чаще он даётся детям с древней густой кровью. Каждый из нас знает имена прадедов по мужской линии до двадцать пятого колена. Однако кто этот юноша, откуда он – неведомо нам. Может быть, и дар его так же мелок, как река рода? Мы не знаем. Нужно оценить силу дара этого русского, неизвестного нам брухо. Вопрос: кто это сделает?
     Сидевший рядом со стариком гордый юноша с древним профилем воскликнул:
     – Вчера я посетил его сон. Смутен он был и тревожен. Летун глядел на меня сквозь чёрное стекло и россыпи звёзд.  Пошлите меня к нему!
     Женщина, единственная среди мужчин, мягко положила ладонь на руку юноши.
     – Это далеко, а времени мало. Ты знаешь многое, но это совсем чужая дикая страна. Глухой звериный край. Возможно, Отступник стал другим. Сердиться на людей означает считать их поступки  чем-то важным. Даже дурные поступки людей не могут быть настолько важными, чтобы отодвинуть на задний план единственно важное дело – встречу с бесконечностью. Только Отступник сможет установить контакт так быстро, как это нужно. Я могу передать ему нашу просьбу, если совет разрешит.
     – У человека есть четыре врага, и страх – первый из них. Но этот враг может быть побеждён, – спокойно высказался сидевший рядом с дамой мужчина в сутане  священника.
     – Что ж, любой путь – лишь один из миллиона возможных. В конце концов, это всего лишь путь. Кто согласен доверить это дело сибирскому брухо?
     Смуглые джентльмены, слегка помедлив, один за другим положили на стол левую руку ладонью вниз. Так же поступила и женщина.
     – Да будет так, – хрипло произнёс старый индеец. И пронзительно глянул на даму. Та одарила его в ответ задорной улыбкой.
    
     Спустя час в другом полушарии сибирский шаман вышел из телепатического сеанса в крайнем раздражении духа. Он сумел заставить себя передать в заключение беседы обычную вежливую формулу прощания, но это далось ему так трудно, что очертания формулы вышли зыбкими. «Он теряет силу внутреннего безмолвия», – огорчённо подумала мексиканка; когда-то давно в её сердце вспыхнула любовь – вспыхнула, как пук сухого сена, и так же быстро прогорела, лишь лёгкий пепел припорошил душу женщины. А вскоре её мимолётный возлюбленный покинул школу, не окончив обучение; сбежал в Россию – подальше от Учителя. В школе запретили вспоминать о нём,  а тем более общаться с ним. Но в блужданиях по снам Видящие иногда встречали его стремительное энергетическое тело.
     – Эти выжившие из ума старпёры хотят, чтобы я собственными руками взрастил конкурента! – Шаман в гневе стремительно ходил по комнате, сжав белые кулаки. – Поднял дурака из лагерной пыли! Хотят, чтобы я открыл ему глаза на священный дар богов! Нет, я не открою ему глаза, я их закрою, да так закрою, что он их вовеки не откроет!     
    
     Разоблачили Летуна третьей ночью. Опять он парил в лунатическом блеске над спящими братанами, слабо перебирая пальцами ног, и душа его пребывала не в этом душном, страшном, лагерном мире, а в другом, заворожённом; не травы, не цветы, не синее-пресинее небо волшебны в том мире, чувствовал Вован, а доброта и воля, щедро разлитые по мириадам молекул бытия.
     – Падла – домовой! Падла – домовой! – сдуру, со сна заорал козёл Муха на тумбочке, и рухнул от этого вопля Вован, растянулся на центральном проходе.
     Смотрящие по бараку Гриня и Минай, зло позёвывая, разборку учинили.  Потупился Вован, переминается с одной босой ноги на другую. У Грини на плече татуировка синеет зловеще: «Идущий в ад попутчиков не ищет».
     – А ну покажь! – велят смотруны Вовану.
     Что делать? Ослушаться невозможно. Медленно взмыл Вован, медленно проследовал вдоль брёвен маточных; дышит острой смесью табачного дыма, испарений сотни потных тел, постиранного белья. Лица арестантов приняли детские выражения. 
     – Твою мать через семь ворот да с погонами!
     – Ёксель-моксель, да он по проволке это!
     – По какой такой проволке, ёптерный ты малахай?
     – По этой… едрёна-макарона… во! чубайсовской проволке! Нано которая!
     – Идэ эта проволка? В рот тебе ноги! Ты ея пошугай!
     – Астрал! Ёперный балет, чистый астрал!
     – Чегой-то?
     – Ну, ёшкин пистолет, когда человек помират, я-то знаю, то душа его, значица, отлетает с астральным телом к звёздам. А он, Летун то исть, зуб даю, его душа, конечно, летат живьём, ещё не умерши, вроде по ошибке… Аномалия, короче.
     – Магия это, господа! Чис-та-я ма-ги-я! По-научному говоря, волш-ба!
     – Не–е… Энто гипноз. Вот у нас у цирке, помню, один артист цельный зал гипнотизировал, пока евонные подельники кассу брали. И часы у Фильки Киркорова скрали – на мильон! Едва нашли потом. Цыгане работали.
     – Так у тебя, Летун, погоняло Летун поэтому?
     – Не, кликуха тут ни при чём. Я на одной работе долго не мог. Неделю – и сматывал удочки. Начальство возьмёт трудовую – а, летун, мол. Так и пошло – Летун.
     Много ещё чего в ту ночь говорили в бараке, однако в конце концов угомонились, улеглись заново, а смотрящие решили так: ни гу-гу ни-ко-му! Минай, тяжёлый бритый полутатарин, кулак большой над круглой головой воздел, и Гриня толстым пальчиком грозит – не шуточки шуткуют. Вовану же велели:
     – Не буди людей по ночам, не шляйся по воздуху, не пугай братву. Придёт твой час.
    
     Час пришёл через пару дней. В барак подселили Малика. Удивительно было видеть среди грубых вещей и убогой обстановки зоны этого лощёного арестанта.  Он – наверное, единственный из двух тысяч жильцов колонии – щеголял в белоснежной рубашке тонкого шёлка. Кожа у бандита молочная, в тон сорочке, и такая нежная, что крохотные ниточки сосудиков просвечивают. На зоне две тысячи серо-зелёных и жёлто-коричневых морд, а тут одна – цвета сливочного пломбира. Глаза у Малика светлые до прозрачности, но прочесть в них что-нибудь невозможно, потому как вся мысленная и чувственная работа в нём происходит по другую сторону непроницаемой маски. Холёная кожа и прозрачные глаза надёжнее металла скрывают внутренний мир, который бандит раз и навсегда выделил для себя из остального мира. Выделил – и очертил, огородил, замкнул намертво.
     Малик не признаёт никаких законов, кроме собственных. Кто он, откуда – не ведает доподлинно никто. Менты зовут его по фамилии Маликом – так он проходит по документам. Воры, верхушка преступного мира, цедят сквозь зубы – Малой. От рядовых зэков Малик требует, чтобы к нему обращались загадочным словом Брухо. Один профессор, севший за взятки от студентов, объяснял: мол, брухо – это древний маг то ли ацтеков, то ли майя, который имеет от природы двойную энергетическую силу и способен сдвигать точку сборки других людей. Какая такая точка сборки? Лагерная братва этого не понимает и за глаза кличет Малика чисто по-русски Колдуном.
     И вот Колдун оказался в бараке Миная и Грини.
     Сказать, что Малика боятся, будет не совсем правильно; это более сложное чувство, как смесь разных ароматов – запахов роз и полыни, тройного одеколона и мужского пота, женских духов и мочи, рысистых лошадей и росистых ландышей. Боялись, восхищались, уважали, презирали – всё разом. Людей по-настоящему умных на зоне мало, а впечатлительных хватает. Колдун имеет несметные богатства; поговаривают – сотни миллионов долларов. Денежки упрятаны в импортных банках; упрятаны, однако же не спят, а работают: на Малика трудятся бригады международных бухгалтеров и адвокатов. Он легко греет любую зону, за что и не трогают его паханы; любому менту Малик может купить квартиру – и покупает избранным. О происхождении его капиталов говорят разное, но сходятся в том, что грабил он по молодости, в лихие девяностые, банки, обменники, инкассаторов. Проделывал это жестоко и цинично, трупами устилал пути отхода. Однако при нём самом живых денег сроду не находили: каким-то образом весь хабар он немедленно переправлял за границу, а там уж добыча оседала в респектабельных банках. И оружия огнестрельного Малик в руках не держал. Банда его, случалось, за один вечер в нескольких местах жгла, взрывала, убивала, но стволами и прочими опасными игрушками заправляли парни Колдуна, а при нём – лишь одна финка безобидная. При арестах лично ему убийства или руководство бандой предъявить не могли, тем более что адвокаты зверьми на задние лапы вставали, и получал Малик то три, то пять годочков. На зоне Колдун мгновенно выкупал у мусоров приличное помещение – какой-нибудь домик завхоза, окружал себя компьютерами и умело командовал из-за колючки своими капиталами. Его финансовая империя росла; деньги он любил жутко, до нервной дрожи.
     – Вот, на дембель пошёл, – усмехнулся Малик мокрыми губами Грине и Минаю. – Надо в ваших краях добить полгодика. Мне в библиотечке кой-какой ремонт шаманят, аппаратурку ставят, так что денёчка два у вас перекантуюсь. Не против?
     Смотруны не возражали искренне. А что – знатный постоялец. Лакеи ему уже шконку свежим бельём заправляют, притаранили раскладной столик, кожаный баул с личными вещами, спортивную сумку с припасами. Колдун первым делом вынул из баула зеркало, любовно отёр; затем хрустальные стаканчики, коньяку бутылку; горкой из спортивной сумки высыпал апельсины.
     – Вот, вроде прописываюсь! – И для забавы десяток апельсинов швырнул наугад братве – кто поймает. Финкой знаменитой с наборной ручкой рассёк несколько плодов. Об этой финке легенды в воровском мире ходят. Рассказывают, что Малик с ней с двенадцати лет не расстаётся: то ли брат старший, погибший, ему её задарил, то ли он первого фраера этим ножичком завалил ещё в пацанятском возрасте. Сколько уж раз финку изымали при арестах, но Колдун всегда выкупал любимую игрушку. Так и объяснял ментам: перо заговорённое, берегите, дорого дам; а исчезнет – и детей ваших не пожалею. Понты понтами, а в последний раз полковнику-сыскарю вроде бы Малик «мерс» новый пригнал из Германии за этот ножичек. У богатых свои причуды.
     – Ну, с новосельицем!
     Выпили по второй.
     – И где же, – говорит вдруг Малик, – ваш парень-акробат? 
     Переглянулись Гриня с Минаем: кто продал? Не иначе Муха-козёл! Ну, ответит гнида за парашу. Делать нечего, крысятничать поздно – зовут Вована. 
     Летун явился, глянул тревожно на апельсиновое золото, на гашишные огни в родниковых глазах Колдуна, на мерцающее сквозь капли сока лезвие бандитского талисмана, на узкий мокрый рот. Змеились, извивались зловеще губы Малика, ломались углом.
     – Какая ходка? За что страдает?
     – Третья, – Гриня отвечает. – Тяжкие телесные. Он у нас к животине больно слаб. То птичку спасёт, то собачку… хе-хе! В последний раз на драндулете типа мопед из деревни в деревню ехал. А по обочинам дорожки стадо паслось. В том числе кобылица с одной стороны, ну а жеребёнок, значица, с другой. Драндулет-то напугал дитя лошадиное, оно и кинулось к мамке через дорогу, аккурат под колёса нашего Летуна. Получился маленький цирк: грохнулся наш ездун через руль в дорожную пыль. Лежит, глотает её. А пастух с перепугу схватил бич и давай охаживать жеребёнка, тот за мамку прячется. Летун поднялся едва, выплюнул передние зубы вместе с дорожной грязью, вырвал у конюха кнут да как звезданёт его, пастуха то есть,  – за жеребёнка, значица, мол, не обижай малолеток. И ударил-то всего разок, но в конец кожаного бича был вшит свинцовый шарик; вот и вылетел у пастуха глаз со косицею. Несчастный случай, в общем, но – тяжкое телесное…
     – Жалостливый! За жеребёнка томится! Что ж! Жеребёнок – тот же ребёнок, слово такое проглядывает в нём. Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты нам дана? Из ничтожества воззвали, значит, сельского дурачка. Ну что ж, Летун жалостливый, пей – заслужил.
     Малик влил в хрустальный стакан жидкость чайного цвета, поднял свой стакан на уровень родниковых глаз. С конца финки подал Вовану дольку апельсина. Выпили чинно.
     – А раз даден тебе, дураку, дар необычайный силой враждебной, Летун-акробат, то вот тебе заданьице: слетай-ка ты, мужик, по вечернему небу в лавку гражданскую да принеси-ка нам не пойло поганое, водку российскую, а виски из Шотландии. «Белая лошадь» зовётся. Давно не пил. Твоя-то кобыла какой масти была?
     – Каурая, – только и сказал слово Вован. Да и то как сказал – прохрипел, протолкнул набор звуков сквозь слипшееся от пойла горло.
     – Вот и поглядим, каков из тебя воздушный боец, – сказал загадочно Колдун и осклабился, оскалил ровный ряд мелких острых зубов. Глаза его вдруг изменились – или это один Вован заметил? Зрачки Брухо вроде выпрыгнули на мгновение и тотчас вернулись на место, но уже не круглыми, как у людей, а вертикальными восклицательными знаками, и Летун кожей почуял, как его словно ощупывают слепые липкие пальцы. Внезапно Вован успокоился и беззаботно, весело глянул внутрь Колдуна, прямо в его восклицательные знаки. Колдун зажмурился, а когда открыл глаза – обычно глядел вокруг.
     – Не боец я тебе, не танкист и не гладиатор, –  слегка усмехнулся Вован. – Мужик я простой.
     Вздрогнул Колдун, ведёт себя вроде спокойно, а в жилах окружающих кровь стынет. Минай заикнулся было, мол, опасно, не стоит мужика гонять, расшибётся или заметут, но Малик губы скривил презрительно, засмеялся, как зашипел, протянул купюру Вовану и манием руки двинул его прочь. Глянул Вован на Гриню, на Миная, плечами пожал: мол, сделаю, коли общество велит.
    
     Вышел Вован в локалку: тихо темнело. На вышке маячил часовой, искал от скуки звёзды, выползать которым в небо ещё было рановато. Тропкой позади барака Летун неслышными шагами пробежал к запретке. Трёхметровый забор из металлического профиля обильно украшали поверху спирали колючей проволоки. Через каждые пять-семь метров колючку подпирали железные штыри-копья. Эти копья установили по просьбе самих зэков. По осени, а особенно в зимнюю непогоду, ветер в спиралях колючки завывал и грохотал над зоной страшнее сотни волчьих стай, наизнанку выворачивал сидельцам души. Смотруны пошли к хозяину, сказали: не надо неприятностей, позволь мы эту музыку сами заглушим. Хозяин позволил, и блатари организовали работу. Специальные люди ходили вдоль запретки, слушали, думали, спорили и говорили: здесь! Мужики бетонировали в указанном месте штырь, подпирая колючку. С тех пор кошмарные симфонии ветра на заборе зоны прекратились.
     Запретка – полоса вспаханной и разровненной граблями земли между двумя рядами заборов. Вован вздохнул, поправил рубашку, снял кепи – и каблуками оттолкнулся от зоны. Взлетел слишком высоко – метров на шесть выше колючки, на часового не глядел, работал руками и ногами. Шлёпнулся в заросли черёмухи – далёко от лагерного забора. Выбрался на дорогу, носовым платком тщательно протёр лицо и шею, крякнул, кашлянул и бодро побёг по колее к магазину. Окрестности он знал по рассказам, как и всякий зэк их знал – в деталях. На кассе продавщица с бейджиком «Яна» на скромной груди внимательно глянула на Вована, на его рубашку, на колбообразную бутылку  шотландского вискаря «White Horse», сунула под лампу его тысячную купюру и фыркнула:
     – Чего ж без закуски-то?
     – Да есть там закусь, – тоскливо ответил Летун. – Апельсины. Золотые. А вот белых лошадок нет. И девушек нет. Ни одной.
     Он взял пакет с бутылкой, сгрёб сдачу, поклонился загрустившей продавщице и вышел в ночь. Да, уже цвела ночь. Господи, что это была за ночь! Это была нечеловеческая ночь, то есть это была ночь, вовсе не предназначенная для людей. Люди не были и никогда не будут достойны подобной красоты. Вован отошёл от дороги, от магазинского фонаря в тень, под ближайший вяз, опустился на колени и начал молиться. Лбом он иногда касался мокрой травы. Слёзы капали в ту траву. Он касался собственных слёз, и слёзы казались ему звёздами. Запахи звали его вдаль.
     Но думал Вован: Колдун найдёт способ за свой косарь наказать и Миная, и Гриню, и всю хату. Вован открутил пробку и сделал крошечный глоток: никакой белой лошадью напиток не пахнул – вроде клевер, немножко пырея, овёс, чуть полыни, васильки и дым…  он хлебнул ещё… да, торфяной дымок и какие-то заморские фрукты. На душе полегчало.  Вован весело вскочил и побежал по дороге. Его сердце – после молитвы и виски – смеялось.
     Бац! Оказалось, он бежит не в ту сторону – прочь от лагеря. Потому что прямо перед ним упала с неба река. А откуда же ещё, если не с неба, падают реки?
     Река не шумела привольно, а шелестела, словно и не вода это изливается, а шёлк струится промеж зелёных берегов. Мостик железный старый перекинут через русло, узкий – два человека с трудом разминутся. Настил из ржавого, дырявого металла, как в детских конструкторах бывает; ограждения в нескольких местах рыбаками проломлены – для удобства ловли. А у самого всхода на мостик, на подъёме, сидит на перилах девица, юная – лет шестнадцати. Джинсики, волосы короткие, личико миловидное, ногу в кроссовке на колено другой ноги закинула кокетливо, из наушников едва слышно музыка сочится.
     – Слышь, Летун, пора тебе уже, заждалась…
     Вздрогнул Вован, смотрит во все глаза – она не она? Вроде она – фея из далёкого-дальнего детства, из белого кружева ромашек и зелёного дыма берёзок.
     – Куда… пора?
     – Смешной! Забыл? Не место тебе в этом мире, не здешний ты.
     – Забыл… Мне братве надобно… только отдать. Я быстро… – И Вован показал девушке бутылку.
     – Давай, Володя! – голосок серебристый, наушники на шею сбросила, голову запрокинула. – Только вот проблемка у тебя возникнет, вероятно. Когда он атаку начнёт, не вздумай бояться – сразу огонь зажигай.
     – Кто – он? Какой огонь?
     – Внутренний, в сердце. Там разберёшься. Сам поймёшь. Главное – не медли: зажигай сердце. И окажешься там, где надо. Помни – мы ждём. 
    
     …Из ничего, из пустоты образовался перламутровый пузырь, словно перепоясанный тонкими огненными нитями на четыре части. Вроде не одна фигура, а две. Вован без раздумий швырнул в плазменный шар то, что держал в руке, – бутылку виски, совсем как севастопольский матрос противотанковую гранату. Стеклянный снаряд пронзил пузырь, как пустое место, и звонко раскололся внизу о случайный камень. Однако мерцающий враг метнулся в сторону; метнулся, но не исчез, не пропал, а завис над Летуном сзади, как безжалостный опытный истребитель, готовый нанести удар. Вован сосредоточился и почуял: тонкая плёнка энергии, облекающей его тело, впитывается в кожу, входит внутрь, зажигает сердце и освобождает его от этого мира и от всего, что он знал и пережил, от всех дум и страданий земных, и он, Вован, скручивается в одну микроскопическую точку, превращается в нечто новое, неизведанное, и вымахивает свежей, блистающей волной светлой энергии куда-то в другую вселенную, где давно, с детских его лет, нетерпеливо ждёт весёлая фея и кто-то ещё, родной и близкий.
    
     …Когда железный штырь распарывал его живот, в самый последний, сакральный миг он увидел себя, парившего над ромашковой поляной, увидел изумлённый глаз наглой сороки, увидел чернопузую курицу в позе коршуна и услышал крик матери: «Не ходи далёко-то!..»
    
     …Гулко, как сорока на плече, застрекотал автомат. Ещё один. Лежавший неподвижно на шконке Малик распахнул глаза, сбросил оцепенение, вышел из обморока. С молочным, без кровинки, лицом поднялся из-за столика, на котором золотились апельсины и радугой играла наборная ручка финки.
     – Вот и всё. Конец феномену. Шаман в Сибири должен быть один, – сказал непонятно и направился к выходу. За ним потянулся весь барак. Лишь Минай на миг замешкался возле столика, скрипнул крепкими зубами и сунул в рукав робы финский драгоценный нож.
    
     Четыре пса роняли жёлтую пену с белых клыков, задушенно кидались на трёхметровый забор, слизывали с рифлёного железа ниточки крови, выскребали тёмные капли из августовской задубелой земли. Полукругом плотно стояли зэки, в середине бесились овчарки, а на заборе неживой тряпкой висело тело Летуна, насквозь пробитое штырём, как средневековой пикой, и текли по забору полосы крови – чёрные в лунной полутьме и бегающих лучах прожекторов.
    
     – Што он вдруг, когти-то рвать?
     – Через запретку? Задом наперёд?
     – Не, тут другое…
     – Пипец спокойной житухе!
     Тихо переговариваются зэки; майор матерится семиэтажно, орёт:
     – Стремянку тащите, с…ки! Две!
    
     И вдруг – на полуслове оборвался трёп. Тихо. Лишь невесомая музыка входит в уши, ласкает сердца. Откуда? А тело на заборе мерцает, наливается нестерпимо ярким светом, и вот сквозь одежду свободно выходит сияющее облако – фигура человека медленно возносится к небу, к огонькам спокойных звёзд. Через минуту на железном штыре висит пустая тюремная роба, и на ней фосфорической фотографией отражаются скелет, жилы, мышцы.
    
     Глухой, тяжёлый удар о землю: будто кто свалил с грузовика шестиведёрный мешок  картошки. Только где тут мешок, какая картоха… Расступились люди: лежит ничком, вниз лицом в белой рубашке некто, а из белого полотна торчит между лопаток наборная рукоять любимой игрушки, пластмассовые пластинки перламутром отсвечивают. Сверху, с тёмной рубашки неба пялится бледный круг Луны – на лагерь, на собак, на толпу зэков, словно отражается белая Луна чёрным кровяным пятном на белой рубашке убитого.
     – Колдуна замочили! – выдыхают зэки и пятятся, медленно увеличивая расстояние между собой и теми – на земле и на заборе, – кто перестали быть людьми, если и были ими когда-то.


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики