Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Андрей ДМИТРУК
г. Киев, Украина

Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)
     
ВЕТВИ БОЛЬШОГО ДОМА
    
    
      СТРАТОСТАТ
     Почти год мы с Бригитой жили душа в душу, и не было между нами ни ссоры, ни едкого слова. Не то чтобы Гита мне потакала или исполняла каждое моё желание – хоть она и называла себя моим «зеркалом». Чаще бывало даже наоборот: я ловил себя на том, что послушен, как палец. С шуточкой, с поцелуем умела моя «ликэнион» направить меня по тому пути, какой считала нужным, и при этом у меня не исчезало чувство свободы и радости.
     Несколько раз я привозил её в Большой Дом. Родня встречала Гиту радушно, тем более, что она умела сразу войти в доверие к самому подозрительному человеку. Только бабушка Аустра, не изменяя своей обычной блаженно-просветленной приветливости, заметно лишь для меня отводила взгляд и чуть поджимала губы. Она не слишком одобряла любовное наставничество, считая, что начало интимной жизни должно совпадать с началом подлинной любви, от которой рождаются дети.
     Однажды на Гиту обрушилась Эва Торони, золовка моей двоюродной сестры Марите. Эва у нас историк-медиевист, знаток рыцарских времен, и ко всему, что случилось после тринадцатого века, относится без восторга. За обедом, в присутствии целой ветви родственников, она с топорной прямотою заявила, что просто не понимает, как можно изгнать из жизни таинство первых ласк, робкого сближения влюблённых и заменить его каким-то профессиональным обучением: «Цинизм, которому нет равных!» В ответ моя Гита, разом став острой, словно режущий луч, сказала, что всё хвалёное «таинство» часто сводится к взаимному мучительству двух сексуальных несмышлёнышей, а цинизм – это как раз достояние тех, кто не прошёл науку любви, не понял высокой одухотворённости Эроса...
     Эва в тот раз оказалась прижатой к стенке, больше подобные столкновения не повторялись, и дни в Большом Доме мы проводили мирно и безоблачно. Я тоже кое-чему смог научить свою наставницу. Например, она понятия не имела, как в марте собирают берёзовый сок. Я при ней бережно, чтобы не повредить дереву, пробуравил один ствол, вбил в отверстие лоток из расколотой вдоль и выскобленной ветки, подставил кувшин. Когда ветер стал отклонять струйку – дал соку стекать по длинному сухому стеблю... Все эти мои действия, памятные с младенчества, для Гиты были внове, хотя она многое повидала: успела и на плоту переплыть Тихий океан (такой экзамен по практической истории они с друзьями придумали себе в учебном городе), и слазить в гипоцентр землетрясения, на сто километров под земную кору, и поработать на исследовательской станции в ядре Солнца, что было стократ опаснее штормов и подвижек магмы... Но, понаблюдав, она охотно взялась подражать мне, просверлила берёзу рядом, и скоро мы набрали несколько бутылей сока. Впоследствии он забродил, стал хмельным; мы пили его со льдом из толстых фаянсовых кружек со щербатыми краями и выпуклой надписью «Лейпциг 1899».
     Мои горны, корнеты и тромбоны так и остались для Гиты малоинтересными. Но я гордился тем, что привил ей теплое чувство к нашему хозяйству, а главное, к бесконечно любимому мною двору.
     Я, между прочим, тоже не сидел при маминой юбке первые семнадцать лет жизни. Посещал учебный город со всеми его реальными и фантомными экскурсиями; в надувной лодке, гребя одним веслом, скатился по бешеному потоку в Андах; вблизи видел снящийся мне до сих пор, чудовищный красно-бурый котёл Юпитера... Но, право же, не знаю ничего увлекательнее и богаче впечатлениями, чем наш двор. На нём всегда лежит тень одной, а то и нескольких усаженных сферами и кубами ветвей Дома. Летом всюду зелено; нарочно сделанных дорожек нет – они протоптаны стихийно, многими поколениями, в густой траве. Повсюду зреют крыжовник и смородина, вьются по верёвкам цветущие бобы, благоухают мелкие обильные розы. А далее широким кольцом – наши огороды и посевы, фермы, пасеки и рыбные пруды. За ними, с одной стороны, тихая Вента, с другой, до самых приморских дюн, – лес, которому мы не даём чрезмерно густеть, сохнуть или заболачиваться.
     В ночь на Янов день мы с Гитой, как водится, пошли в лес искать цвет папоротника. Найдя заветную полянку среди непролазной гущи орляка, железным стержнем я провёл по земле черту вокруг нас, постелил шёлковый платок и велел Гите ничего не бояться. Должны мы вытерпеть ужасное присутствие призраков, которые соберутся сюда к полуночи, не закричать и не убежать – тогда на платок упадёт огненный цвет папоротника, и нам под землёю откроются клады, даже те, что не засекает геолокатор...
     Каюсь, в ту ночь мы призраков проглядели, поскольку были заняты совсем другим; и цветок не упал к нашим ногам – наверное, обиделись языческие духи на пренебрежение. Зато вместо скучного, употребляемого лишь для научной аппаратуры золота и никому не нужных цветных кристаллов открылись мне иные клады: страстной игры, и саморастворения, и нежнейшей заботы, и таких вещей, для которых не найдены слова...
     На следующий же день, когда мы, выкупавшись в родниковом озерце, прибежали домой, и на дворе был вкопан шест с весело трещавшим огнём на верхушке, и все наши домочадцы тащили с разных сторон здоровенные букеты, и под нестройную, но отменно громкую песню «Лиго» моя Гита возложила дубовый венок на седую голову бабушки Аустры – да, Гите доверили такую честь! – я понял, что, прикажи мне подруга навязать на шею мельничный жёрнов и прыгнуть в Балтийское море, я не промедлю и секунды.
     ...Беда случилась вскоре после рождественских праздников. Ох, недаром смутило меня старое гадание! Когда перед самой полуночью Марите и моя невестка Хосефа выбежали на галерею и поглядели через окно на сидящих за столом, у меня вроде бы не оказалось головы. Раньше это обозначало, что человек не доживёт до следующего рождества. Теперь, под крылом Великого Помощника, мне, по меньшей мере, грозили крупные неприятности.
     Хотя в наши дни каждый знает, что достоверные случаи проскопии – предвидения – никакого касательства к гаданию не имеют, всё же на душе у меня кошки скребли. Не исправили настроение даже последующие озорные глупости девчонок. Марите, Хосефа и ещё две-три умницы их возраста попёрлись на овечью ферму, ловить в темноте животных: которая ухватит барана, та в течение года выйдет замуж. «А за какое место хватать?» – пискнула самая младшая...
     Через полмесяца меня вызвали в учебный город.
     Наслушавшись рассказов Бригиты о её океанском плавании на плоту, вместе с Осадчим, нынешним главой Координационного Совета Кругов, и не желая показаться менее мужественным, чем она, я ещё прошлым летом пожелал сдавать выпускной экзамен по практической истории. Теперь была утверждена  предложенная мною тема; пришла пора её воплотить. Я стал готовиться...
     Утром тринадцатого февраля мать даже всплакнула, готовя мне кофе. Успокоив родителей, я надел толстый, неуклюжий высотный костюм с подогревом и вышел на крыльцо – ждать. Скоро за мной пришла допотопная, точнее доатомная, колымага с шумным и чадным бензиновым движком. Впереди сидел и держал круглый руль водитель в кожанке на меху, с бритым затылком и висками – согласно составленной мною программе воспроизведения, всё было реализовано очень точно, подробный портрет эпохи. Я надеялся, что так пойдёт и дальше и что мне не снизят оценку за какой-нибудь анахронизм. В прошлом году один выпускник так-то получил штрафные баллы – за мобильный телефон в Нью-Йорке 1890-х годов...
     Мы заехали далеко в лесную зону города, туда, где я никогда не бывал. Над голыми чёрными кронами горделиво покачивался белый купол, вытянутый кверху, точно куриное яйцо.
     Открылась истоптанная снежная поляна, набитая народом, уставленная подобными же колымагами – автомобилями. Я подивился тому, сколько наш наставник по практической истории, Манев, набрал статистов, как подробно их одел и каким умелым оказался режиссёром. Описание, данное мною, воплощено во всех подробностях! Были тут и кинооператор в бриджах и кепке козырьком назад, крутивший ручку своего ящика, и строгие милиционеры, и седобородые академики, и военные с деревянно-прямыми спинами... и, кажется, все с удовольствием играли свои роли. Предположив было, что задействованы младшекурсники, я стал искать знакомые лица – но не нашёл ни одного. Видеогрим? Это так и осталось невыясненным...
     Посреди поляны хоровод багровых от напряжения парней в шинелях и будённовках держал колышущегося белого гиганта на веревках, словно лилипуты пьяного Гулливера. А высоко над их головами парил человек, подвешенный к маленькому шару-прыгуну. Человек медленно поднимался рядом с боком стратостата, прочерченным бороздами, будто китовье брюхо. Он в последний раз проверял целость швов. Вокруг проверяющего свешивались стропы, точь-в-точь лианы, покрытые инеем.
     Действие развивалось согласно моему же сценарию. Меня свели с двумя товарищами по полёту, также похожими на нелепых кукол в своих костюмах. Мы подали друг другу руки в тяжёлых, негнущихся рукавицах. Раньше я никогда этих людей не видел. Ещё на этапе утверждения проекта Манев не разрешил мне залучать никого из товарищей: «Это будет твоё индивидуальное задание...»
     Вперевалку прошли мы, трое, сквозь расступившуюся толпу. Командир наш, светловолосый, чеканнолицый, настоящий былинный богатырь, принял от военного в высоких чинах расшитое красное знамя. Военный был хмуро торжественен. Я тоже вовсю священнодействовал, прикладывая рукавицу к шлему. И вдруг почувствовал, что мне совсем не так забавно, как должно было бы быть во время столь архаичной церемонии. В скупом ритуале читались и благородство, и величие. Я стоял, затаив дыхание; даже глаза пощипывало. «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Кажется, в же годы зазвучала с экрана эта песня...
     Клубы пара перестали вылетать из командирского рта вместе с литыми твёрдыми словами. Последние рукопожатия, блицы фотоаппаратов... Цепляясь за верёвочную сеть, взобрались мы к люку гондолы. Гондольная команда цепко держала стальной шар, упиралась в него плечами, будто актёры в старинной революционной аллегории: Красная Армия – опора всей трудовой Земли... Сквозь хромоникелевые, антимагнитные стены услышал я зычный, тренированный на плацу голос хмурого военачальника:
     – Выпускайте!
     И крики любующегося собой стартёра:
     – Э-тдать поясные! Э-тдать гондолу!
     В иллюминатор я видел, как бросили канаты и отбежали красноармейцы.  Затем гондола лифтом пошла вверх. Слабостью в коленках и беглой тошнотою был отмечен для меня миг невесомости...
     В следующие часы, вплоть до последних роковых секунд, мы самозабвенно работали, только иногда заправляясь горячим чаем из термосов, – а стратостат наш белой свечою плыл в пустом гулком пространстве, один-одинёшенек, словно до сих пор никто не бывал на таких высотах. По счастью, иллюзию не нарушил ни один авион, ни один робоглаз – наблюдатель Великого Помощника...
     Кабина была тесна и напичкана примитивными устройствами: высотомерами, анероидами, вариометрами... Рядом с рыбьим оком перископа висел плоский снимок Сталина в застёгнутом под горло френче. Мы трудились, забирая пробы воздуха, фотографируя облака и землю в разрывах между ними, следя за стрелками, за самописцем метеорографа, за тем, как вспыхивают треки космических частиц в паровой камере Вильсона, – а русый наш красавец командир время от времени отрывался от приборов, чтобы ликующе бросить в микрофон: «Земля, я – Сириус! Штурмуем двадцатый километр... двадцать первый!» Как будто всё было по большому счёту, и всё – впервые; и никакой чёрт не заставил бы меня сейчас лениться, узнавая узнанное триста с лишним лет назад...
     И мы, честное слово, почти не замечали нараставшей банной духоты, и капель, катившихся по нашим лбам, и тошной тяжести в груди – не замечали, пока всё это не стало вдруг нестерпимым. Тогда второй мой товарищ, чернявый и подвижный, игравший «роль» конструктора статостата, врубил вентилятор, чтобы прокачать воздух через патроны для поглощения углекислоты. Но с вентилятором было что-то не то, и закружилась по кабине пыль, словно летом на горячем пустыре, противно садясь нам на мокрую кожу, забиваясь в глотку...
     Должно быть, в эти лихорадочные минуты кто-нибудь из нас неловко дёрнул клапанную верёвку; но прикрыть затем клапан не удалось, поскольку верёвка зацепилась за один из датчиков, налепленных на бока нашего баллона. Мы так и не справились с бедой: газ утекал потоком, стратостат худел ежесекундно на сотни кубометров и хотя бодрился, порой взмывая на сострадательных воздушных потоках, но тем не менее уже неотвратимо падал.
     Весь балласт, полтонны свинцовой дроби, был отправлен за борт... напрасно. Меня рвало, попросту наизнанку выворачивало, изнутри болью взрывалась голова. Конструктор с хрипом катался по полу гондолы, и лишь командир, держась нечеловеческой волею, что-то ещё выкрикивал по радио от имени «Сириуса».
     О, как помню я надсадный вой рассекаемого воздуха и сжигающее удушье! Когда гондола уже пробивала нижние плотные облака и влага кипела пузырьками, испаряясь на её раскалённой броне, – вместе с муками телесными пережил я и жестокий душевный разлад. Чуть с ума не сошёл, решая: воззвать ли мне в душе к Великому Помощнику, что называется – перейти на биосвязь? Но может быть, катастрофа запланирована наставниками, как своеобразный суровый тест, и я своей несдержанностью заслужу низкую оценку? Вон, спутники мои, судя по всему, даже не думают о спасении – иначе к нам бы давно уже примчался спасательный авион. Впрочем, эта парочка вполне может оказаться и фантомной, не распознаешь...
     Но, с другой стороны, – а если всё происходит всерьёз? Тогда надо срочно звать на помощь. Иначе Помощник вмешается лишь в момент, предшествующий моей физической гибели. Возможно, я успею испытать неописуемую боль, побыв несколько миллисекунд с раздробленными костями... Кто пережил нечто подобное, рассказывает, что в миг удара время бесконечно замедляется! Обращаться – не обращаться, обращаться – не обращаться...
     Признаюсь честно: я завыл, точно раненый зверь, и впился зубами себе в руку.
     Тут бешеный визг за иллюминаторами начал делаться ниже, басистее, перешёл в расплывчатый гул и утих вовсе; падение стало плавным, жесты моих спутников странно замедлились, потом командир с конструктором застыли и расплылись... Забвение мягко обволокло меня, и я блаженно смежил веки.
     Первым, что я увидел, придя в себя, был искристо-сиреневый, уютно гудящий шар высотой в полтора человеческих роста. Он казался нематериальным. Шар висел над полом среди тепличных растений, всяких там эпифитов и гибискусов, а я лежал напротив него на кушетке с высоким изголовьем. Это был наш регенераторный центр.
     Значит, немало у меня сгорело нервных клеток, да и сердце, видимо, было надорвано напряжением, если понадобилось всовывать меня в искусственную матку – регенератор. Сидя рядом, в свои длинные смоляные усы смущённо улыбался Манев. Он у нас оригинал – бреет голову. Наверное, кто-нибудь сказал ему, что так живописнее. Бритоголовый и усатый, Манев похож на средневекового турка.
     Кроме наставника по практической истории, стоял у моего одра, сложив руки за спиной, и рассматривал меня запавшими жёлтыми глазами, словно некую редкость, неизвестный мне  высоколобый мужчина.
     – Ну, как, отважный аэронавт? – нарочито громко спросил Манев и даже запел: – «Тебя я, вольный сын эфи-ира...» Всё в порядке?
     Я молчал. Манев совсем застеснялся, стал глядеть в пол. Наконец, желтоглазый сказал тоном проигравшего сражение полководца, обращающегося к солдатам:
     – Мы должны извиниться перед вами, Имант.
     Я вяло кивнул. Как всегда сразу после лечебного обновления тканей, тело одолевала ломота. Мне так и казалось, что наставники должны просить прощения. Кем надо быть, чтобы с нашей техникой не обеспечить надёжности прадедовских механизмов!..
     Потом мне пришло в голову, что они хотят извиниться за другое – за специально подстроенную катастрофу. Но если так, то с какой целью всё было затеяно? Понаблюдать реакции погибающего, собрать экспериментальный материал?..
     – Нет, брат, ты о нас слишком плохо не думай, – покачал головою Манев, неплохо владевший биосвязью. – «Не судите, да не судимы будете...»
     Он покосился на желтоглазого, и тот пояснил:
     – Дело в том, что никакого полёта не было, Имант. Это не натурный запуск. И не фантомный.
     Я разом всё уразумел и чуть было не выругался по-латышски. Галлюцинаторный тренажёр, психоимитация! То-то я дивился, что Манев собрал, подробно одел и экипировал такую толпищу! А толпы-то и не было; все детали взяты из моей памяти, начинённой сведениями во время работы над проектом, из подсознания, которое, как известно, пробелов не терпит – взять любое сновидение... Должно быть, всё время я просидел в том автомобиле, вернее в камере тренажёра, замаскированного под автомобиль. Но ведь тогда, чёрт побери, Манев и его дружок оказываются просто подлецами. Психоимитация всегда идёт строго по программе; значит, меня нарочно мучили и пугали неминуемой смертью.
     Я сказал им об этом, не постеснявшись в выражениях. Они дружно вздохнули, сознаваясь, – но желтоглазый всё же принялся возражать:
     – Да, программу составили мы, но при этом ослабили все воздействия по сравнению с подлинными. Однако следящий квапьютер протестировал Вас и решил снизить защитный порог. Может быть, квапьютер переоценил Вашу стойкость, Вашу волю?..
     Он верно рассчитал, хитрюга. Я не мог признать себя более слабым, менее мужественным, чем то решила машина. Тем более, что мне наговорили кучу похвал: и вел-де я себя наилучшим образом, и собран был, и храбр, и сообразителен, и не только заслужил лучшую выпускную оценку, но стал звездой, гордостью учебного города.
     Словом, грамотно меня успокоили... Но вот прошло несколько дней, и снова я заволновался, ощутил здоровенный подвох. Горчичное зерно сомнения заронил в мою душу Ишпулат Акбаров, приятель из младшей, предвыпускной группы. Ишпулат бредил воздухоплаванием, избрал его профилирующим предметом и, начиная с первого курса, готовил проект какого-то «атмосферного острова», развлекательно-экскурсионного супердирижабля невиданных размеров. Приятель мой считал, что пора вернуться времени неторопливых и не пожирающих уйму энергии путешествий над миром: человек давно перестал суетиться, спешить и может себе позволить зависнуть на час или на день, сидя с бокалом вина в летучем ресторане, где-нибудь над цветущею дельтой Янцзы или над синими фиордами Норвегии... Так вот, Акбаров сообщил мне, что он отлично знает желтоглазого. Зовут того Ян Шприхал, и никакой он не спец по психоимитации, а наставник по аэростатному делу...
     Затем случай свёл меня с девчонками из начальной группы: на дружеской вечеринке крутили они собственной работы голофильмы. Одна из них, снимая зимнюю жизнь леса, вдруг наткнулась на пустошь, набитую странно одетым народом. Над всем этим сборищем медленно поднимался ввысь аппарат, похожий на громадную белую каплю узким концом вниз. А потом... Явственно дрогнули руки у снимавшей девицы. Аппарат коснулся туч, и пёстрая толпа, заколебавшись, растаяла: милиционеры, военные, бородатые профессора, их нелепые колёсные экипажи.
     Наступила полная ясность. Манев и Шприхал загнали меня в самый настоящий стратостат, окружили армией дотошно (по моей же разработке!) сделанных видеотактильных фантомов – но, по нашей современной самонадеянности, не учли одного: что машины и механизмы прошлого, в отличие от нынешних, могут выйти из строя. В проекте я подробно перечислил все материалы, из которых триста лет назад делались высотные пилотируемые шары, и привёл схемы всех бортовых устройств: стратостат был до последней верёвочки таким, ничего из арсенала XXIII века... И когда баллон испустил дух, Шприхал и Манев успели подхватить меня лишь у самой земли. А потом решили скрыть свою вину и принялись изощрённо лгать.
     Мог бы я по этому поводу обратиться в суд чести корпорации наставников или даже в Координационный Совет Кругов; мог бы и не обращаться, а созвать сход учебного города и при всех педагогах и воспитанниках потребовать объяснений. Но я положил себе сначала посоветоваться с Бригитой.
     Она как будто ждала чего-то подобного. Выслушала меня с брезгливо-снисходительной усмешкою и заявила:
     – Всё бессмысленно – и суд, и сход. Мужчины, воспитанные в мужской среде и дожившие до зрелых лет, этически безнадёжны. Это примитивные киборги, знающие лишь свою цель. Ты же не хочешь просто мстить кому-то? Глупейшее занятие...
     – Ага... Стало быть, всё проглотить и спокойно сдавать следующие экзамены? Сделать вид, что я верю Маневу, продолжаю ему подчиняться? Трудновато врать слишком долго...
     Гита моя подумала немного, сдвинув брови, и вынесла окончательный приговор:
     – Нет. Ты должен объявить о случившемся через вещательную сеть Помощника. Пускай сами судят, разбираются, наказывают или не наказывают... Выскажись – и уходи из учебного города. Ты достаточно много знаешь и умеешь, а эти церемонии с париками, мантиями и вручением дипломов...
     Она махнула рукой, стирая в моей душе последние остатки учебно-городского патриотизма.
     – Куда же я пойду? – спросил я, заранее зная её ответ и зная также, что ничего не имею против...
    
      ДЕВОЧКА ИЗ БЕЗЛЮДНОГО ГОРОДА
     Одиннадцать шагов из угла в угол веранды, одиннадцать туда и одиннадцать обратно. Грозовые тучи накапливаются за Дунаем, медленно ползут минуты, молчит видеокуб. Когда и чего ожидал в последний раз Пётр Осадчий с таким нетерпением, под поршневые удары сердца? Одиннадцать шагов... Может быть, ещё более тугим, удушливым было ожидание, когда бесконечно долго бросала океанская волна его плот на коралловые рифы Рароиа? Бросала и относила вспять: ни высадиться, ни вернуться...
     Он мерил шагами веранду своего дома в историческом заповеднике Сент-Эндре – Вишеград – Эстергом. Поворот реки был величав и плавен, невысокие горы на обоих берегах уютно зелены и пустынны, и лишь над одной вершиною серели зубцы угрюмой крепости, тысячу лет назад построенной венгерским королем Бэлой Четвёртым. Некогда в цитадели, с нынешней точки зрения не более удобной для жизни, чем родовой кладбищенский склеп, ютился целый народец: гарнизон с жёнами и с детьми, со скотом и птицей, с запасами хлеба и воды. В дни осады крепость была автономной, точно орбитальная станция. Всё человечество оказывалось extra muros*... Не происходит ли сейчас нечто подобное? Не возникают ли в Кругах вместо одного – десятки, сотни микрочеловечеств и даже моночеловечеств, старательно отгораживающихся друг от друга? Многие из них уже готовы, образно говоря, лить кипящую смолу и метать ядра, лишь бы отбиться от общекруговых забот... После всех исторических конвульсий, оплаченных великой кровью, после страшного противостояния XXI века мир вроде бы окончательно выбрал путь добра: справедливость, социальное равенство, забота всех о каждом. Мир достиг изобилия энергии и любых продуктов; он каждому помогает вполне реализоваться творчески и никому не позволяет использовать других людей, как орудия. Так почему же происходит то, что всё сильнее тревожит самых мудрых и проницательных? Не разбредутся ли все эти урбики, амазонки и просто самоуглублённые одиночки под опекой Помощника в разные стороны, вплоть до того, что и понимать-то друг друга перестанут?!
     Кстати, об урбиках. Что там говорила эта девочка, встреченная Петром тридцать лет назад в стальных недрах Сибирска?..
     Осадчий вырос в редко встречающейся семье без родителей. Её составляли трое братьев и сестра – дети одного отца, но разных матерей. Мать двоих старших, Петра и Даниила, погибла вместе с несколькими учёными во время известной попытки «прокола», проникновения в иномерный «Космос-прим». Мать младших детей, Климента и Юлии, совсем молоденькая, признала себя неспособной к воспитанию – тем более четверых, – а потому поселилась отдельно. Отец, очень её любивший, но не менее привязанный к потомству, буквально разрывался между их старым домом в Крыму и усадьбою своей второй жены возле Луксора. При очередном обновлении организма отец сделал то, что люди позволяли себе лишь в крайних случаях: вмешался в сферу чувств и ослабил свою любовь к детям. Затем он навеки остался близ Нила... Впрочем, Осадчий-старший, человек совестливый, сделал это, крепко посоветовавшись с тринадцатилетним Петром. Мальчик, уже тогда чрезвычайно волевой и самостоятельный, заявил, что может самолично опекать младших. На том и порешили.
     Безусловно, Пётр навещал усадьбу под Луксором – однако действия его, как главы семьи, были вполне свободны. Многое удавалось, хотя и не всегда легко. Вынужденные надеяться только на себя, четверо детей шагали к зрелости куда быстрее, чем их сверстники. Надо было видеть, как до седьмого пота натаскивает упрямый Данюша легкомысленного Клима по эвроматике, а малышка Юля в это время, закусив губу от усердия, вносит в комнату на подносе собственноручно приготовленный ягодный пирог!.. Может быть, они меньше, чем их одногодки, резвились и играли, зато прослыли среди своих друзей на редкость надёжными и рассудительными.
     Разумеется, на правах фактического отца, Пётр таскал младших во всевозможные экскурсии по Земле и за её пределы. Пожалуй, больше всего потрясла их именно поездка в Сибирск.
     Город этот, некогда вмещавший пятьдесят миллионов жителей, один из самых крупных
    
      * Е x t r a  m u r o s – вне стен, снаружи (лат.).
во всей Евразийской Федерации, вырос в Забайкалье около двухсот лет назад, но не просуществовал долго, как населённый мегаполис. Когда все промышленные предприятия сначала отправились вон с планеты, на орбитальные станции Кругов,  – большие города сделались ненужными. Квантовое тиражирование изделий, вместе со Всеобщим Распределителем, добило огромные, вконец обветшалые бетонно-стальные термитники. Общежитие, да ещё многомиллионное, стало просто нелепым, как строительство крепостных стен после изобретения ракет. И города  выкорчевали, отправили прямо в топку Солнца, а на их месте воссоздали ландшафт, издревле свойственный краю, – где леса, где степи... Остались только славные своим прошлым заповедники, да и то – очищенные до исторического ядра, сложившегося перед эпохой мегаполисов. Лишь в двух-трёх местах решили законсервировать, как туристские объекты, сверхгорода времён предельного гигантизма. В их число попал Сибирск. Тем более, что его облюбовали не только туристы...
     Кольцевые тоннели города, горизонтальные уровни и лифтовые стволы слагали толщу, кое-где достигавшую высоты Монблана. И всё это было наполнено механизмами, только и ждавшими, чтобы их пустили в ход. Пробираясь, согласно карте, вдоль уровня 86, полоса Б, к стадиону «Юго-Восток», семейство Осадчих не утерпело, чтобы не облегчить себе путь, заняв места в бело-голубом линейном экспрессе. Поезд, рассчитанный на пятьсот человек, послушно помчал четвёрку восторженных детей по эстакадам, над квадратными ячеями былых магазинов и концертных залов, мимо парков и садов, тщательно опекаемых туристскою службой. В пересечении почти незримых силовых опор, подвешенная между перекрытиями, мелькнула деревянная трёхглавая церковь – она стояла на месте будущего Сибирска, среди тайги, со времён первопоселенцев... Наконец, дети остановили поезд, поскольку увидели стадион.
     Старинная арена на двести тысяч мест была пуста, и ровно подстриженная трава на поле не носила ничьих следов. Сквозь прозрачный овальный купол светило серое пасмурное небо – будь сегодня ясная погода, купол обрёл бы солнцезащитную окраску...  Юлю несколько пугало гулкое раскатистое эхо; ребята тоже поёживались, но бодрились друг перед другом. Пётр предложил «погонять» в футбол, как деды-прадеды на подобных полях. Заказали Распределителю мяч, и тот бухнулся на газон, несколько раз великолепно подпрыгнув. Конечно, о разделении на две команды нечего было и думать – по жребию, Данюша стал в воротах, а остальные стали по очереди стараться забить ему «гол». Удалось только Климу: как понял позднее Пётр, Данюша просто уступил младшему, дал ему возможность порадоваться...
     Когда игра поднадоела, они покинули чашу высоченных трибун и двинулись к пешеходному мосту через Томь. Одинокая, круглые сутки болтавшая сама с собой, вот уже два века не видела она открытого неба, струясь меж бетонных откосов и искусственных пляжей.
     Становилось невесело. Тишина всё сильнее гнула долу, всеобъемлющая, лишь подчёркиваемая безумным лепетом реки. Сверх того, в разгороженных пространствах города всё чаще возникали непонятные звуки – щелчки, громыхания, далёкие и близкие звоны. Трудилась автоматика, поддерживая и ремонтируя на ходу великий организм. Вот явно выделилась некая, странно одушёвленная серия: точь-в-точь тяжёлое мягкое тело ползёт по шершавому полу, и вздыхает, и подвывает басисто, а кто-то рядом покрикивает и смеётся, будто подгоняя...
     В объёмной видеокарте они давно запутались. Воззвать к Великому Помощнику – «забери нас отсюда!» – было нестерпимо стыдно, и стыд оказался сильнее страха. Юля на прямой вопрос Петра упрямо замотала головкой: «Не-а, я как вы!..» Двинулись дальше, через реку, навстречу этим, всё более близким, подвывающим вздохам.
     На мосту и случилась встреча.
     С той стороны вдоль набережной тянулся сплошной ряд больших обтекаемых мобусов – транспортных машин времён многолюдья, очевидно, готовых покатать и любого желающего гостя. Выйдя из-за них, вступило на упругий серебристый мост человек пять, одетых непривычно – в плотную ткань, металл и кожу. На всех были облегающие голову кожаные шлемы. Впереди шагал ребёнок лет семи, ростом не выше Клима; его костюм был особенно щедро обвешан какими-то мигающими индикаторами, инструментами, шлангами, а лоб скрыт шлемом с антеннами и большими наушниками. При наличии ауральных квапьютеров, чуявших мысленное обращение, и самого космического телепата – Помощника, такое оснащение выглядело просто карнавальным. Это поняли даже малолетние туристы, и Юля хохотнула, однако сразу прикрыв рот ладошкой. Местные смотрели очень серьёзно, хотя и без вражды.
     Сошлись на расстояние трёх-четырёх шагов. Река бубнила внизу, под ногами. Вежливые Осадчие поздоровались, им ответили лёгким наклонением голов.
     – Чего вы здесь ищете? – спросил ребёнок в шлеме, и, словно в ответ ему, за мобусами, под кряжистой решётчатой опорою, раздалось нечто вроде великанского зевка. – Чего, могу я узнать? Приключений? Тайн? Игрушек?..
     – Н-нет, – запинаясь, ответил Пётр. Он никогда ещё не встречался со столь диковинными людьми – и, хотя не допускал возможности насилия, испытывал нараставшую тревогу. – Мы просто давно хотели тут побывать... ну, посмотреть, как жили когда-то люди. Это, знаете, всем разрешается... город-заповедник...
     – А вы тут... смотрите, чтобы ничего не испортилось? – вдруг предположил Данюша. Ему стало чуть спокойнее, когда в команде кожано-металлических он увидел просто мастеров-обходчиков, берегущих Сибирск.
     – Да, конечно, и это тоже, – сказал ребёнок, не меняя своей загадочно-напористой, не очень дружелюбной интонации. – Вот – видите, какие приборы на нас? Это чтобы видеть и слышать всё, что происходит в нём... (Нежность  затрепетала в жестковатом голосе.)
     – Может быть, мы вам мешаем? – поинтересовался деликатный Клим.
     – Нет, ну что вы! – воскликнул ребёнок, быть может, несколько истерично. – Наоборот! Здесь должен обязательно побывать каждый. Ходите. Смотрите. Думайте. Это истинная родина людей. И дело не в том, нужен ли город экономически, политически, эстетически! Смотреть надо шире...
     – Да, да, – поддержал один из взрослых. – Ум и талант проявляются в общей заботе. И лучшие чувства закаляются в ней. У нас всех общее дитя – город. И мы тоже его дети...
     Выдох громадного зева, донёсшийся с набережной, был столь громок и сопровождался такой руладою воя, что Юля взвизгнула, спряталась за спину Петра и выглядывала оттуда уже мокрыми глазами.
     – Если хотите выбраться, вы взяли неверное направление. – Неожиданно ребёнок стянул массивный шлем и утёр пот со лба, прочерченного красною вмятиной. Это была девочка лет семи-восьми, довольно хорошенькая, но стриженная каким-то угловатым ёжиком. – Вам сейчас наверх, наверх! Три уровня, потом будет пандус с указателем. Прощайте! Придёте, когда вырастете. И, может быть, поймёте: жить надо здесь! – (Оглянувшись туда, где дышал колоссальный некто, вновь повернулась с лукавой улыбочкой.) – Тут появляются замечательные друзья, и не только люди... – (Погасла улыбка, девочка глядела почти угрожающе.) – Ну? Быстро назад – и к первому же лифту!
     Они возносились в зеркально-прозрачной кабине, рассчитанной на полсотни пассажиров, с кожаными сиденьями по периметру; они взлетали, глядя, как множатся внизу галереи, трубопроводы, ажурные фермы, развязки подвесных дорог. И сквозь всё это ещё долго виден был мост через реку, по которому неторопливо шествовала девочка со своею свитой. А за людьми, немного отставая, ползло нечто массивное, тёмное, помеченное вдоль двумя рядами огней, – верный страж и неутомимый работник, дитя города-автомата, не то танк, не то ящер вроде ископаемых, и отголоски его завываний, слабея, раскатывались под сводами уровней.
     Вернувшись домой, к видеокубу, Пётр первым делом запросил Помощника о встреченной в Сибирске компании, словно вышедшей из книг древних писателей, пытавшихся описать будущее. Оказалось, то были урбики – замкнутая секта, чьи группы селились в заповедных городских агломерациях. Урбики, последние любители городов, травяному лугу предпочитали твёрдое покрытие, ручью – поток, заключённый в трубы, хлебу с поля – синтетическую пищу. По мнению учителей урбизма, город не только воспитал все лучшие человеческие качества, но и поддерживал единство общества; вне его стен распадутся связи между людьми, исчезнут такие понятия, как долг, товарищество, взаимопомощь; погибнет культура, и раздробленное множество творцов-одиночек, капризных мизантропов, будет бессмысленно копошиться, покуда каждый из них не поймёт, что его творчество уже никому не нужно. И ему самому – тоже... Урбики советовали превратить Землю в  геополис, а то и размахнуться на околосолнечную городскую структуру, подобную придуманной триста лет назад сфере Дайсона, пустотелому шару, выстроенному из вещества раздробленных планет, с Солнцем в центре. Впрочем, они не слишком навязывали другим свои идеи и жили тихо...
     О, Абсолют! Да разве мог Пётр Осадчий, нынешний глава Координационного Совета, предположить, насколько важной станет для него тема разрыва межчеловеческих связей три десятка лет спустя?! Неужели правы урбики и землян всего-навсего надо вернуть в несвободу нумерованных уровней, тоннелей и вертикальных стволов? И то, какие уж там бунты амазонок в тысячеэтажном улье, в толчее общественного транспорта...
     Нет. Заманчивая прямолинейность решений – удел дикаря. Украл – чего там думать, руби руки по локоть! Так сказать, внутреннее, личностное обоснование живучести фашизма, терроризма, всяких чрезмерно решительных общественных действий... Мир сложнее, гораздо сложнее. Одиннадцать шагов по веранде – туда, одиннадцать – обратно. Не торопится гроза, скручивающая облачный пласт, будто мокрое бельё, над Дунаем. Не торопится с сообщением видеокуб.
     ...Чтобы Помощник совершил действие, касающееся другого человека, не меня, – необходим совокупный импульс, желание нескольких людей. Если я один захочу, скажем, отправить моего друга Нгале на Меркурий или даже из одной комнаты в другую – Помощник и ухом не поведёт. А уж о делах политических, о влиянии на судьбы больших групп и заикаться нечего. Координационный Совет – для Помощника лишь несколько мужчин и женщин, собравшихся поболтать. Мировая машина устроена так, что подчиняется воле большинства по отношению к меньшинству, и никогда не наоборот. Если меньшинство хочет настоять на своём, оно должно сначала доказать свою правоту всем окружающим. Конечно, большинство тоже не рубит сплеча – слава Абсолюту, не в двадцатом веке живём. Вон, даже когда явно опасные проекты закрывали, вроде того «двигателя красного смещения», сперва всем миром годами уговаривали авторов не форсировать работу, собирали десятки экспертных комиссий – ну, а уж когда те пошли на принцип...
     Словом, всё общественно важное решается через референдум. И, в целом, это правильно. Было правильным до сих пор.
     ...Наверное, бывают ситуации, когда власть, как в древнем Риме, вынужден брать диктатор. Именно вынужден. По возможности, временно. Ненадолго. Чтобы по прошествии смутных времён вернуть эту власть «сенату и народу римскому»... В нашу постгосударственную эпоху диктатором... а не сошёл ли я с ума? – диктатором должен стать самый ответственный и самый компетентный. Виртуоз управления, знаток общественных отношений в Кругах. Стать с единственной целью: как можно скорее навести порядок и устраниться. Сложить полномочия. Тем более, сейчас соблазнов для властителя мало: сокровища не накопишь, народы не устрашишь...
     Ну, хорошо, допустим, мы... Роже, Нгале, Феррер, другие члены Совета... мы сходимся на том, что некая сверхострая общая проблема неразрешима привычным демократическим путём и надо поручить её решение нескольким лицам, наделённым значительной властью и несущим не меньшую ответственность. Или одному лицу. Но ведь управление жизнью Кругов осуществляется только через Великого Помощника. А он приводится в ход только голосованием (местным, региональным, всеобщим, смотря по масштабу проблемы). Значит, десятки миллиардов людей должны дружно сообщить Помощнику, что отныне вместо референдума им, Помощником, будут командовать такие-то. Или такой-то. А с какой стати десятки миллиардов окажут такое доверие кучке? Или, тем более, одному? Прошли времена гениальных кормчих; хорошо это или плохо, но – прошли.
     Год назад в стране чистого разума, в горах Авалокитешвары, он, Пётр Осадчий, бросил дерзкую мысль: развязать узел вроде того, что завязали амазонки, под силам лишь всемирному правительству! Теперь, когда уже почти готов к старту их звездолёт «Великая Матерь», волей-неволей мысль приходится воплощать. Каким же образом? На этот вопрос они, члены Совета в полном составе, кажется, сумели ответить позавчера вечером. Там же, в Тибете, в идеальном месте собраний. Кажется, сумели. Кажется.
     Одиннадцать шагов по кремовым шестиугольным плитам веранды. Туда и обратно, туда и обратно, мимо столика с остатками завтрака. Запах кофе вдруг показался Петру назойливым – щупальце домового серва мигом смахнуло чашку и унесло в умывальник. Кран с шумом включился, зажужжали подвижные щётки-мойки; потом зашипела сушилка, извергая горячий воздух. Щупальце вознесло чашку на положенное место в кухонный шкаф. Всё.
     Одиннадцать шагов из угла в угол... Наверное, в каждой, даже самой благородной, политической акции есть доля обмана. Манипулируя людьми, нельзя сохранить руки стерильно чистыми. Первый референдум, который провёл Совет по поводу амазонок, с откровенно поставленным вопросом – что делать с мятежной общиною? – первый референдум трескуче провалился. Вопрос никого в Кругах не заинтересовал, не отвлёк от самопогружённости. Если то же повторится, Пётр сдаст  обязанности Координатора и займётся чем-нибудь поспокойнее. Скажем, выращиванием грибов в старых заброшенных шахтах. А что? Милое дело, ныне почти забытое. Открыть ресторан – «Сто грибных блюд»...
     Никак не разродится брюхо грозовых туч. Одиннадцать шагов туда...
     СИГНАЛ. Мощные, дружные басовые аккорды, словно хор самых больших в мире мух.
     Пётр опрометью бросился в гостиную.
     Позавчера Роже Вилар предложил одну каверзу, в сомнительном духе древнего политиканства, и все согласились. Правда, после изрядных колебаний, но согласились. А сегодня – разыграли маленький спектакль. Передали через Помощника на все домовые видеокубы, что некий Пётр Максимович Осадчий хотел бы заняться практической этикой. Творить наилучшие, самые добрые и правильные отношения между людьми. У Осадчего есть друзья, готовые заниматься тем же самым. Координационный Совет проводит очередной глобальный референдум. Вопрос ко всем обитателям Кругов: МОЖЕТ ЛИ БЫТЬ УЧРЕЖДЕНА РАВНОПРАВНАЯ С ИНЫМИ ТВОРЧЕСКИМИ СООБЩЕСТВАМИ КОРПОРАЦИЯ МАСТЕРОВ ПРАКТИЧЕСКОЙ ЭТИКИ?
     Ну, кто же из них, бесчисленных стеклоделов и биоконструкторов, резчиков по лаку и эвроматиков, мозаичистов и абсолют-физиков, музыкантов и ксеноагрономов, пивоваров и инженеров орбитальных станций, – кто из них отказал бы согражданам в праве на творчество, на святое в наши дни художество?! Практическая этика – здорово звучит, свежо, революционно! Дерзай, брат Осадчий, основывай корпорацию! Залучай, кого считаешь нужным, бери любую энергию...
     Расчёт оказался точным. Безупречно красивая (поскольку несуществующая) дикторша голосом ангельского благозвучия сообщает, что Великий Помощник не принял ни одного отрицательного импульса. Более того, почти не было равнодушных, таких, которые не обратили бы внимания на призыв. Круги обитания – от Солнца до Плутона – проголосовали «за».
     Значит, могут быть начаты эксперименты по практической этике. И звёздная силища Помощника будет в любую секунду отдана зодчим людских отношений – по первому требованию, как она была бы отдана реставраторам фресок, скрипичным мастерам или любителям икебаны.
     Но ведь наш материал – судьбы и жизни миллиардов.
     Стоя перед видеокубом, Пётр засунул руки в карманы и покачнулся на каблуках. Наконец-то дошло до чувств, до кончиков нервов: он получил сейчас власть, о которой не грезили ни халифы Востока, ни императоры Запада. Власть бога-громовержца. Возможность собрать заново былые народы или рассеять людей по лицу Космоса, воздвигнуть новые мегаполисы либо вернуть Землю к тихим патриархальным деревням; возможность заточать и освобождать, сближать и разлучать... Захоти он использовать эту власть во зло, разобщённое человечество не скоро сообразит, как сопротивляться. Это вам не суд чести, взывающий исключительно к совести подсудимых, и не Совет с его рекомендательными правами. Собственно, Совет – это и есть с нынешнего дня корпорация практической этики. Целый мир брошен к ногам, да...
     Что за чушь лезет в голову! Надо как можно скорее помочь глупым девочкам, идущим по границе света и тьмы и не знающим, куда свернуть. Помочь – и скромно исчезнуть, стать опять рядовым гражданином Кругов. Ещё говорят ветхие книги, что в рудничных выработках созревает какой-то особенный виноград. Подавать к грибным блюдам собственного изготовления вино...
     С оглушительным треском разодралась небесная ткань, полыхнуло сквозь разрыв бело-лиловое пламя, а затем фронтом двинулся по излучине Дуная сплошной ливень, и за ним скрылась игрушечная крепость короля Бэлы.
     Скомандовав видеокубу перейти на приём, Пётр начал связываться с членами Совета.
    
     Продолжение следует…
Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики