Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Андрей Дмитрук
г. Киев, Украина

Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)

Ветви большого дома
окончание

САЙ  МОН  ЖЕНИТСЯ
   Сближение Сая с Ханкой произошло неожиданно и быстро, словно во сне.
Вместе с другими воспитанниками ашрама Сай быстро и благополучно завершил проект звездолёта. Состоялась проверка на имитационных моделях, удовлетворившая самых строгих экспертов, старейшин цеха кораблестроителей. Помощник в вероятностном режиме проиграл почти миллион нештатных ситуаций, был найден выход из каждой. И вот – сползлись в приднепровскую степь могучие усагры; над их формирующими антеннами встали струистые столбы, распугивая птиц и диких коней. Сначала туманные и колеблющиеся, затем всё более плотные, сложились формы, подобные индийскому храму старинного стиля «шикхара». Из приплюснутого купола силовых установок вырастали три закруглённые башни в тусклой зеленоватой броне. Амазонки могли быть спокойны за все узлы своей «Великой Матери», в том числе и за гравизащиту при околосветовых скоростях.
   Для Сая его работа в проекте стала не только выполненным заданием гуру; собрав узел звездолёта, тем самым он сдал экзамен в региональном учебном городе. Ведь, где бы ни жил молодой человек, его профессиональные навыки оценивал только учгород; лишь там можно было получить специальный, всемирного значения диплом.
   Сай участвовал в сдаче изделия заказчицам. Глава общины Кларинда Фергюсон, рыжая горбоносая особа с королевскими манерами, обняла гуру Меака и повесила ему на шею венок из бархатцев. Гуру сказал краткую речь, пересыпанную перлами индо-тибетской мудрости; Кларинда ответила энергичной благодарственной тирадою. Над мошками-людьми возносился, словно портал готического собора, грузовой шлюз корабля. Ханка стояла в строю амазонок, опустив ресницы, в сером, простом своём комбинезоне. Сай мог бы поклясться, что она то и дело поглядывает в его сторону.
   Он не ошибся. После окончания церемонии женщины весело смешались с воспитанниками ашрама, повели их показывать местность, близкое скифское городище. Ханка подошла к Саю в сопровождении долговязого, похожего на фламинго Мельхиора Демла. Сердце у Сая дало перебой: он сразу понял, что девушка уже давно встречается с его старшим соучеником. Впрочем, что же тут удивительного, к этому шло с самого начала...
   Сай Мон достаточно владел собой, чтобы не портить настроение друзьям, но всё-таки помрачнел и сделался молчалив. Впрочем, быстрые боковые взгляды Ханки настраивали на иной, тревожно-выжидательный лад, отогревали замёрзшую надежду. Сай разрывался на части... и покорно шёл за девушкой, которая вела обоих поклонников куда-то в гору.
   Кокетливо улыбаясь на обе стороны и щебеча о необязательных вещах, Ханка заставила ребят подняться по выгоревшему за лето откосу. Холм сверху был плоским; словно бы невысокая насыпь шла вдоль луга. Ветер колыхал чащобу рослой конопли, полыни, сиренево-седой душицы.
   По тропе вдоль насыпи Ханка привела их туда, где плавно сворачивал вал, огибая высоту, и росла на краю склона корявая груша-дичка. Усадила под дерево. Отсюда не были видны башни звездолёта. Тишина их окружала особая, цельная, отстоявшаяся, словно заварка травяного чая – об этом думалось из-за крепкого духа нагретых трав.
   Сначала Ханка оживлённо рассказывала о том, какой здесь жил удивительный народ, впервые вспахавший этот холм и другие, что лежат вокруг. От них и вал уцелел, и – там, ниже по косогору, – остатки оборонительного рва... Сай молчал вежливо, поскольку знал о скифах куда больше, чем эта девочка: ведь они с гуру беседовали и о незапамятно древних путях между Европой и Азией, и о мифах, запечатлённых в золотом узорочье откопанных блях и горитов.
– Наверное, от них, любивших степь и дальние походы, наша страсть к далёкому Космосу, – сказала Ханка, и глаза её стали неподвижно-отрешёнными, словно воочию, не через Восстановитель Событий, увидела она бородатых всадников, одетых в меха и железо, на приземистых конях, покрытых чепраками из человеческих кож.
   Вдруг девушка прямо, ясно взглянула на затаивших дыхание ребят и сказала резко, будто отдавая приказ:
– Мельхиор, наши встречи с тобой были ошибкой. Я проверила свои чувства. У нас должен быть ребёнок, ты сможешь видеть его – но жить вместе мы не будем. – Демл сразу побледнел, отвернулся, дрожащей рукою сорвал травинку. – Извини, я  хочу остаться с Саем.
   Мельхиор, пошатываясь, встал; оскалил стиснутые зубы, сжал кулаки – но взяла верх выучка гуру Меака, и он, приложив ладонь к груди и слегка поклонившись, пошёл обратно по тропе. У Сая просто пылали уши и щёки, он ощущал жар...
– Что ты? – спросила Ханка. В её голосе ещё дрожала металлическая нота. – Ты не рад?
   Сай, нахохлившись, смотрел себе под ноги. Тогда девушка расстегнула рукав комбинезона и одним движением задрала его до плеча, обнажив загорелую тонкую руку.
– Видишь? Это из-за тебя. Специально не заживила полностью...
   Выше запястья багровел недавний рубец.
   Сай Мон даже не предполагал, что такое возможно в современном мире. Неужели столь живуч в нас дикий беспощадный примат, насильник? А ведь и то сказать, всего десять-двенадцать поколений минуло с тех пор, как по спинам наших предков гуляли помещичьи кнуты. Двухсотлетние старики слышали от отцов о тех временах, когда грабители врывались в квартиры, на тёмной улице ждал мутноглазый наркоман с ножом, побои в полицейском участке были нормой – и над всем царила абсолютная тирания богатых мерзавцев, превосходившая жестокостью древние монархии... О, насилие имеет глубокие корни, и долго ещё их выдирать из глубины наших душ!
   Кларинда ввела в общине жёсткую дисциплину, и большинство женщин охотно повиновалось ей. В беспрекословном подчинении всегда есть нечто заманчивое – блаженство ни за что не отвечать... Слово руководительницы было для амазонок законом; на крайний же случай приберегалось изгнание из общины, весьма громкое и позорное. Его, словно гневные ангелицы, производили верные помощницы Кларинды, вихрем скакавшие на огромных конях. Кстати, те же «приближённые» амазонки выполняли и роль соглядатаев. Кларинда быстро узнала о встречах Ханки с Мельхиором и о том, что настоящий избранник девушки – Сай Мон. Призвав к себе Ханку, «королева» распорядилась как можно скорее завлечь Сая, сблизиться с ним и уговорить остаться в общине. Нужны мужчины с собой на корабль, для создания нового человечества в прекрасном мире возле другой звезды. Сая надо заманить – или оставить, третьего выхода у Ханки нет.
   Не привыкшая лгать или что-либо утаивать, она отказалась сразу и наотрез. Уж лучше бросить общину и ждать, пока Сай окончит своё пребывание в ашраме.
   Поединок двух воль окончился взрывом бешенства Кларинды. Верховная амазонка закатила ослушнице пощечину, та ответила, и вышло неловко: рука-то крепкая, с детства Ханка на коне... Кларинда, упав, рассекла себе висок об угол стола, завопила; ворвавшаяся Эгле наотмашь хлестнула Ханку плетью... Великий Помощник не вмешался: поединок был вполне взаимным, без деления на насильников и жертв, да и тяжесть травм не выходила за предел, достигаемый, скажем, в спортивных состязаниях или на экзаменах по практической истории...  Разумеется, «королева» сделала выговор непрошеной защитнице, обе они извинились перед девушкой, регенератор заживил раны. Но дело было сделано, разрыв с амазонками произошёл.
   По поводу произошедшего Ханка могла обратиться к Координационному Совету, тот – созвать референдум; не исключено, что общину распустили бы, а Клариндой с её «придворными дамами» занялись психиатры. Но девушка была многим обязана амазонкам: здесь её воспитали, научили всему, что она знала; в общине жила её мать, даже после этой истории оставшаяся верной предводительнице.    Поэтому Ханка решила просто уйти. Никого ни в чём не виня, не хлопая за собой дверью. Сай оканчивает ашрам и одновременно преодолевает ступень брахмачарьи; после выпуска, согласно юго-восточной традиции, он получит статус грихастхи и право создать семью... Если Сай не против, они поселятся вместе.
   Сай явно не был против, что и доказал несколькими громкими поцелуями, спугнувшими с яблони над ними пару балканских горлиц.
– Тогда у меня есть к тебе предложение, – сказала Ханка, чуть отодвинувшись и поправив волосы. – Ты всегда собираешься заниматься проблемами искусственной гравитации, или это была только учебная работа?
– Да как тебе сказать... – (В такую минуту она вспоминает о гравитации!) – Боюсь, что моё призвание ещё не определилось. Иногда мне кажется, что люди интересуют меня гораздо больше, чем...
– Вот и хорошо! Значит, у нас это получится!
– Что получится?
– Профессиональная семья.
   Сай Мон не только не возразил, но, более того, снова пылко расцеловал подругу. Предложение было вдохновляющим и лестным для семнадцатилетнего юноши. Профсемья – разновидность обычной парной, с той только разницей, что отец и мать не занимаются ничем, кроме воспитания детей, но уж в этом достигают величайшего мастерства. Детей в таких семьях бывает до десяти и больше; порой берут и чужих. Иногда (правда, очень редко) один из партнёров уходит – тогда детей продолжает опекать оставшийся, профотец или профмать...
   Напустив на себя солидность, которая, как ему казалось, приличествует будущему многочадному родителю, Сай сказал:
– Что ж, неплохо! Первым будет ребёнок от Мельхиора. А там посмотрим...
   Когда Сай стал грихастхой и получил от гуру разрешение жить вне ашрама (это совпало с получением диплома учгорода), они заказали себе дом в бывшей Финляндии, в красивой и малолюдной местности. Дом напоминал розовую ребристую раковину, выброшенную штормом далеко на берег, прямо в сосновый лес. Жилище было велико для двоих, но так хотела Ханка: ведь они собирались обзавестись множеством детей. Это Ханка выбрала для поселения прохладную северную широту. Пусть малыши растут закалёнными.
   Рядом проходила ничем не обозначенная граница владений финского рода Осмо. Род, существовавший уже десять веков назад, был одной из наиболее дружных и тесных человеческих групп в Кругах. Никакая «сверхиндивидуализация» его не коснулась. Как только это стало возможным, члены рода, съехавшись со всего света, поселились на старом пепелище, там, где, согласно легенде, сплёл шалаш во время охоты их богоподобный предок. Осмо могли работать в разных концах Солнечной системы, но дома их стояли здесь, срубленные из вековых сосен. На праздник родовичи надевали льняные рубахи и суконные кафтаны, подпоясывались расшитыми бисером поясами, вплетали в волосы цветные ленты... Они даже устроили для Ханки и Сая нечто вроде свадьбы по старинному обряду. Невысокого «жениха» вконец засмущали песнями, превозносившими богатырский рост молодого:
                         
Всех на голову длиннее,
На длину ушей он выше.
Перекладины подняли,
Чтобы шапкой не цеплялся...

   Зато Ханка мигом усвоила правила обряда и вовсю ревела с новоявленными подружками, оплакивая уходящую «девичью жизнь».
   Послушный зову «колдуна» – зоопсихолога, выбежал из чащи медведь, толстобокий и мохнатый, будто бескрылый шмель; с ним плясали, взяв за лапы, а потом угощали зверя с берестяных блюд пирогами и фруктами, поили брагой. Ханка была на последних неделях беременности, вдвое сокращённой биоконструкторами. С медведем она не плясала и старалась не объедаться.
Наливался холодной зеленью рассвет в стороне Иматры, будоражила кровь полная луна. Родовичи разбрелись по постелям; медведь, перебрав хмельного, колодой лежал под столом на дворе, и только неугомонные подростки ещё гонялись друг за другом вокруг дымного кострища, да в орешнике слышался смех спрятавшихся парочек. Отказавшись от ночлега в домах Осмо, Сай бережно вёл Ханку через лес. На их пути не раз вставали бесшумные сизые тени, но, сверкнув глазами, отступали. Звери в этом краю дружили с человеком.
   Уже неподалеку от их раковины, светоносно-розовой, странным образом сочетавшейся с медными соснами и мшистыми валунами, Сай увидел, что сердечная подруга более подавлена, чем устала. И подавленность, как ни удивительно, нарастала по мере приближения к семейному гнезду. Ханка едва переставляла ноги, стараясь не глядеть на Сая. Она что-то чуяла.
   Вдруг, как бывало с ней, Ханка резко обернулась, оленьи глаза были полны отчаяния.
– Милый мой, я тебя прошу: что бы ты ни увидел, пожалуйста...
   Умолкла. Навстречу им прогулочным шагом выезжали из-за ельника три всадницы в серых комбинезонах.
                                    
МУЖЧИНЫ ВНЕ ИГРЫ
   На вторую неделю я взвыл от бездействия.
В абсолют-двигателях я смыслил мало, но руки у меня были умелые – а кроме того, я сразу понял, чего не хватает их «Великой Матери». Корабельный зал для собраний, высокий, на стрельчатых опорах, казался незавершённым без органа. Я представил себе, как играю Баха или Генделя где-нибудь над провалом межзвездья, в сиянии галактического рукава; право же, сами того не зная, для такого концерта и писали великие маэстро... Мне казалось, что амазонки, среди которых было немало чутких к музыке, просто расцелуют меня за такую идею. Однако  Гита лишь плечами пожала: «Орган, так орган», – а Кларинда, рассеянно похвалив меня, сказала, что, если они решат обзавестись органом, то выстроят его собственными силами, поскольку девушки должны уметь всё.
   Итак, оставалось мне ходить в лес за опятами, ездить на верховые прогулки, сытно есть и спать с Бригитой: от всего остального я был избавлен. Но скоро я понял, что таков не только мой удел.
В общине становилось всё больше мужчин. Амазонки привозили их с собой, как сердечных друзей или наставляемых; у некоторых женщин были и взрослые сыновья. Мы, конечно, сразу же знакомились, выясняли, кто чем дышит. Скоро я сблизился с Уго Кастеллани. Этот обаятельный смешливый паренёк, «подобранный» главною телохранительницей Кларинды, Аннемари, вызывал во мне чувства старшего брата. Ему, так же как и мне, практически некуда было девать своё время. Бродя по лугам и речным долинам, спорили мы на разные отвлечённые темы; соревновались в кулинарных тонкостях, скакали наперегонки, жгли костры, разыгрывали спектакли с видеофантомами – в общем, проводили время, как беспечные подростки, стараясь гнать от себя дурные мысли.
   Но Уго подкатило под горло ещё быстрее, чем мне. Он и вообще-то был непоседа: почти не объявлялся в региональном учебном городе, и выпуск его уже вторично откладывали, зато успел обшарить все Круги Обитания и чуть не погибнуть в марсианской пустыне. Аннемари приручила его тайнами зрелой женственности, однако ненадолго: скоро Уго начал тосковать о свободе. Не будучи дурой, любовная наставница отпустила его постранствовать. Вернувшись, он для разнообразия поселился в приднепровской общине – но тут и затосковал по-настоящему.
– Имант, ты не думай, что мне нравится только шляться, – заявил он мне за нашей очередною трапезой у костра, в один из последних ясных октябрьских вечеров, над гуашево-синей водой. – У меня как раз очень основательное, неподвижное призвание. Я архитектор жилых инопланетных комплексов. Удивлён? То-то и оно, что даже в учгороде об этом не знают, до недавних пор я сам не был уверен, а тесты показывали совсем другое...
   Оказывается, злосчастный Уго, прознав, что амазонки намерены основать первую в истории Земли звёздную колонию – не станцию, не экспедиционную базу, а именно поселение на века, – Уго загорелся идеей спроектировать для них город. Раздобыл карты той, достаточно хорошо изученной, планеты, нашёл чудесное место в субтропиках, в дельте большой реки, и принялся увлечённо рисовать, чертить, лепить с помощью фантоматора. Хотелось создать нечто действительно неземное, с печатью нового мира, но вместе с тем напоминающее о родных краях. Получилось не то гнездо ячеистых грибов, не то селение подводных пауков-серебрянок, запускающих пузыри воздуха под паутинную сеть. Окончив фантомный макет, Уго пригласил Кларинду со свитой, уверенный не только в успехе, но и во всеобщем восхищении. И что же? Не пытаясь смягчить резкость отказа, рыжая предводительница заявила, что, дескать, вовсе не так уж подробно исследована планета, может преподнести сюрпризы и потому надо там сначала осмотреться, а уж потом, погодя, думать об архитектуре. И остался Уго точно побитый, а через пару дней случайно узнал: у Кларинды было обсуждение проектов колонии, представленных архитекторами-женщинами...
   Тогда он и высказал, нарезая луковицы для кострового шашлыка, то, что мучило и меня неимоверно, о чём я молчал лишь из любви к Бригите:
– Откармливают нас на племя, а больше ничем не хотят быть обязаны. Мы – бугаи в стойле. Или, если хочешь, трутни...
   В одну из начальных, счастливейших наших ночей, устав обучать такого облома, как я, любовной гимнастике и отдыхая на полу, на ворсистом ковре (постели нам было мало), Бригита поведала мне один из важнейших догматов, на которых зиждется сообщество амазонок.
   Историю, которой всех нас учили с помощью книг, голофильмов и Восстановителя Событий – гигантского квапьютера, воссоздававшего по самым слабым следам живые образы прошлого, – историю они понимали весьма своеобразно. По меньшей мере, сто тысячелетий длился на Земле матриархат – эпоха, когда в племенах судили и властвовали женщины. Материальное производство развивалось тогда медленно, прогресс техники почти стоял на месте: разве что от грубых сколов камня – нуклеусов, заменявших все орудия труда, люди перешли к более изящным инструментам. Однако за это невообразимо долгое время были сформированы главные нравственные устои человека: любовь к ближнему, милосердие, чувство справедливости. Затем, когда народы весьма умножились, когда понадобилось торговать, путешествовать, защищать свои владения – роль вожаков постепенно прибрали к рукам мужчины. Мир вещей стал преображаться с утысячерённой скоростью: поднимались и падали волны цивилизаций, всё более развитых, изощрённых и грозных. В бесконечных войнах, в тисках общественного неравенства мужчины (так сказала Гита) ожесточились друг против друга. Насколько высоко вознеслось техническое могущество человека, настолько же упала его добродетель... Но вот после очистительной кровавой рвоты, продолжавшейся сотню лет и чуть не погубившей род человеческий, Земля сделалась, наконец, единой и мирной, как никогда. А ещё через несколько поколений окончилась индустриальная эра, породив напоследок сплошь автоматизированные, послушные мысленным приказам Круги Обитания. Тем самым мужчины, ущербные морально, но при этом великолепные инженеры, выполнили свою историческую миссию. Мир обеспечен вещами. Теперь бразды правления должны снова принять женщины – чтобы в мире, уже не знающем розни, зависти и злобы, на веки вечные воцарилась Любовь.
   Тогда я поднял Бригиту на смех – уж очень нелепым показался мне принцип морального неравенства полов. Дразнил её:
– Кто ж вам их отдаст, бразды-то?
– Ты и отдашь, – без привкуса шутки ответила она. – Ведь ты же рыцарь, правда? Это должно стать последним и главным рыцарским поступком всех мужчин: вернуть судьбу Земли своим прекрасным дамам!..
   А ныне мы частенько слышали озорные, вполне дружелюбные реплики общинниц, вроде: «Наработались, мужички, с мустьерских* времён, – отдыхайте!»; «Мы вас будем беречь, вы наше самое большое сокровище!»; «Не беспокойся, горе моё, без тебя справимся – и вообще, отвыкай суетиться...» Похоже, Бригитина теория воплощалась без всякого согласия «рыцарей». И причина этих действий была ясна, как пощёчина: если мужчины будут бездельничать, через пару-тройку поколений они уже не смогут посягнуть на женскую власть. Просто выродятся. Станут безмозглыми постельными существами, мычащими оплодотворителями...

*  М у с т ь е р с к о е   в р е м я  (м у с т ь е)  –  эпоха существования ближайших предков человека разумного, неандертальцев (100 – 35 тыс лет до наших дней).

   Страшно было представить себе, как проснусь я однажды – и не найду рядом Гиты, её жаркого послушного тела. Но, пожалуй, ещё страшнее было чувствовать себя игрушкой в руках Кларинды и её дальновидных расчётливых товарок, решивших свести меня, всего меня и всех моих мужских потомков к роли инструментов, ходячих шприцев с семенем...
   На исходе октября в нашей с Уго тесной компании недовольных появился третий. Вернее, третья – Николь Кигуа, красивая африканка двадцати пяти лет, сбежавшая из непарной семьи. Выяснилось, что не всем женщинам в общине мёд: более неприкаянной особы, чем Николь, я никогда не видел. Если нас амазонки не допускали ни к какому серьёзному делу, то она, напротив, старалась отвертеться от любых поручений. Николь охотно играла с нами в театр призраков, проводила время за сбором грибов или в бешеной скачке по лугам... но при этом глаза её оставались такими потерянными, что делалось зябко. Её дочь, светло-шоколадная мулаточка Сусанна, резвилась с другими детьми под умелым присмотром воспитательниц – а Николь, с направленными куда-то внутрь безотрадными чёрными глазищами, вовсю старалась забыться. Пробовала она пофлиртовать с Уго, но тот панически боялся своей мужеподобной и, кажется, здорово ревнивой Аннемари. Со мною ей удалось достигнуть большего, когда мы ночью устроили последний в году заплыв. Честно говоря, несмотря на всю мою привязанность к Бригите, я давно уже хотел попробовать с кем-нибудь другим – и Гита не возражала... Только всё это было без толку. Из нас двоих она никого в сердечные друзья не заманила, да и с другими мужчинами, жившими в общине, тоже ничего у Николь не вышло. В конце концов её, кажется, приструнила Кларинда, и африканка прекратила свою «охоту»...
   Однажды, уже в промозглые ноябрьские дни, Николь разговорилась у камина. Мы тогда выпили изрядное количество горячего вина с пряностями, и нас всех тянуло на исповедь. Но она никого не желала слушать.
– Вот, принято считать, что нет людей без творческого призвания! – монотонно говорила она, расширенными зрачками уставившись в пламя. – Может быть, и так. В учгороде у меня определили хорошие данные балерины и склонность к гидробиологии. А я не хотела заниматься балетом, мне скучны все эти плие и батманы. И на океанское дно не полезла, ничего там нет для меня интересного. Вот, почему? Наверное, мало мочь – надо ещё и хотеть. А я ничего не хочу, кроме одного: любить и быть любимой. Наверное, я просто динозавр какой-нибудь, вымерший тип...
– Так какие проблемы? – начал паясничать Уго. – Обратись в Координационный Совет и попроси утвердить новую профессию – любящего! Создай цех или, ещё лучше, корпорацию. Стали же профессиями материнство, отцовство...
– Дурачок, – снисходительно улыбнулась Николь. – Как раз те, кому это больше всех нужно, никогда не получат того, чего хотят. Люди, для которых любовь – между прочим, приятное приложение к делам, – всегда найдут, с кем соединиться. А мы, «профессионалы», однажды убеждаемся, что любить некого. Некого...
   Я слушал Николь – и почему-то вспоминал одну сцену, свидетелем которой мне довелось быть с месяц тому назад. Возвращаясь на рассвете после всенощной болтовни с Уго, я увидел сквозь ивовые кусты Кларинду. Не замечая меня, отрешась от всего кругом, сидела верховная амазонка в одиночестве на сухой коряге, посреди песчаной косы, и неподвижно смотрела в сторону восхода. Такая в эту минуту она была некрасивая, сгорбленная, так покорно и обречённо глядела, что вот только – подойти, приласкать, сказать нежное слово... Но я не отважился. Бесшумно ступая на носках, ушёл прочь...
   Излив душу, Николь встала с клонированной медвежьей шкуры перед камином и выбежала из комнаты. Не обернулась, не попрощалась. Мы с Уго сидели, не зная, о чём теперь говорить, и вино праздно остывало в керамических стаканах. А за окном ширилось громадное пульсирующее сияние; мелкая, в зубах отдающая дрожь прокатывалась по полу. Сегодня на стартовой площадке проверяли десинхронный отрыв корабля.

ВЕЛИКИЙ ПОМОЩНИК
   «Абсолют, Абсолют великий, да каким же он должен быть?! Я точно знаю, что не смогу прожить одна, чем бы я на этом свете ни занималась. Зато он пусть будет один, и только один: никакой полиандрии, будь она проклята, и никакой смены партнёров! Одни руки, один голос, один запах – навсегда...
Так всё же – каким он должен быть? Заботливым, покладистым, мягким, никогда не возражающим, готовым подчиниться любому моему капризу? Умру с тоски через неделю, какая уж тут вечность... Своенравным, крутым, властным, лишь изредка снисходящим к моим желаниям? Взбунтуюсь, опять потянет к амазонкам. Флегматичным, равнодушным, лишённым страстей и нервов? Опротивеет. Кое-кому нравятся молчаливые, погружённые в себя, – но, по-моему, это ложная мужественность... Пылким, подозрительным, страстным, ревнивым, злопамятным? Плохо, когда в сердечных друзьях дикарь. Интеллектуалом, философом, ясновидцем, никогда не опускающимся на землю? Нелегко жить, стоя на цыпочках. Неунывающим шутником, гаером, которому всё трын-трава? Всё равно, что поселиться в репетиционной комнате клоуна... Так каким же он должен быть, каким, каким?..»
   Разбудив и покормив Сусанну, Николь привязала её за спиной и выехала на разбитое асфальтовое шоссе, сквозь которое проросли тополя. Мир был подобен серой вате: ни дали, ни выси, серый расплывчатый хаос, полный холода и оседающей каплями влаги, хаос без лучей и теней, где чётки лишь мокрые стволы и ветви ближних деревьев.
   Николь отпустила поводья и ехала шагом, пока шоссе не ушло в лес. А там, за поворотом, посреди озера, забитого ржавой осокою, возник неожиданно яркий и чистый дом, апельсином лежавший на воде. К нему вела через прибрежные заросли, над коричневой водою незримая, обозначенная огнями силовая дорожка.
Хозяева, очевидно, были дома: в стойлах топтался нервный мышастый жеребец и дремала смирная крапчатая кобылка. Мышастому не понравилось появление Баярда, он захрапел и потянулся кусать, вздёргивая губу над огромными бурыми зубами; Николь хлестнула его наотмашь по ноздрям. Поставив своего коня в пустой денник и расседлав, она засыпала ему зерна из большого, стоявшего тут же ларя, а сама с Сусанной на руках поднялась по винтовой лестнице.
   В жилых покоях не было и намёка на «ретро». Оранжевые стены светились насквозь, точно не угрюмый ноябрь царил снаружи, а пылало июльское солнце. Над головою Николь медленно клубился рой предметов: разноцветные объёмные фигуры, полотнища ткани, цветы и камни, какая-то серебряная паутина, старинный полуразобранный локомобиль... Центром вращения были дети – мальчик и девочка, ей года четыре, ему не более семи лет. Паря без опоры, они вдумчиво собирали нечто пёстрое, разнородно-слиянное...
   У детей были скуластые желтоватые лица, жёсткие чёрные волосы и узкие прорези глаз. Николь поманила их к себе и расцеловала. Потом они сели за стол: проголодавшаяся Николь заказала Распределителю макароны с сыром и кофе, а дети – землянику со взбитыми сливками. Пока они ели, бытовая техника дома раздела, вымыла и одела в новый комбинезончик Сусанну; промокшая одежда была, как водится, развоплощена.
   Когда щупальца забрали посуду с остатками еды, Николь спросила:
– А где ваши взрослые?
– У нас есть мама, папа и его брат, дядя Ким: он сделал себе искусственное тело, вроде как у жука, – охотно ответил мальчик, между тем как девочка уже нетерпеливо посматривала вверх. – Но они вернутся только весной.
   Николь поинтересовалась, не скучно ли им, не одиноко ли. Ответом были недоумённые, почти насмешливые взгляды. Сон брата и сестры не оканчивается по утрам, осколки шаловливо разбитой реальности кружатся в калейдоскопе по воле разыгравшихся маленьких богов. Тогда Николь спросила ещё:
– А бывает ли вам трудно?
   Девочка, закусив губу, неотрывно смотрела туда, где уплотнялся рой предметов, постепенно образуя единое ядро. Мальчик же снова ответил любезно и рассудительно:
– Да, иногда мы пытается решать трудные задачи.
– Невыполнимые, – поправила его сестра, протягивая, не глядя, ручонку и беря из пустоты пирожное-эклер.
– Зачем же вы пытаетесь, если знаете, что задача невыполнима?
Мальчик растянул губы в улыбке и совсем сощурился:
– Простите, но мне кажется, что Вы сейчас заняты тем же самым!
   Николь кивнула. Мальчик просиял от собственной догадливости. Сестра прервала созерцание парящей постройки; кажется, негритянка её заинтриговала, глаза стали пронзительно-изучающими. Николь чувствовала: её мысли прощупывали, любознательная ручонка рылась в мозгу. С биосвязью у ребят было всё в порядке...
– Ваши интимные переживания пока недоступны нам, – осторожно, как бы производя разведку, начала девочка, – но мы, может быть, смогли бы переключить Вашу психику...
Брат прервал её возмущённым жестом и быстро, явно стараясь замять недоразумение, сказал:
– Вы не обращались к Великому Помощнику?
– В подобных случаях... очень личных... у нас это считается слабостью.
– Что значит «считается»? – искренне удивился мальчик. Не зная, как ответить, Николь обернулась к сестрёнке – и увидела, что та жадно, неотрывно смотрит на Сусанну. Малышка оживлённо щебетала, ползая по мягкому пористому полу и ловя игрушечными пальчиками нечто, ей одной ведомое, – а хозяйка дома, подробно изучив её, вновь подняла глаза, будто примериваясь: нельзя ли поместить грудного ребёнка среди шаров, пирамид, летающих лотосов и колёс локомобиля?..
   Николь невольно потянулась – взять дочку на руки, защитить её... но тут диковинный сгусток вещей зазвенел, словно люстра с миллионом хрустальных подвесок, брызнули из него пламенно-зелёные струи, растеклись концентрическими кольцами – гало...
   Не глядя более ни на кого, не помня ни о ком, девочка ринулась в воздух.
– Простите! – крикнул брат, взлетая вслед за ней. – Мы третий день этого ждём!..
   Подпруга у Баярда ослабла; она повозилась, застёгивая ремень на другое отверстие. С верхнего этажа доносились громовые удары, завывания и вибрирующий свист. Затем будто бы прибой обрушился на берег, взорвался аплодисментами зал и пропел, сюсюкая, жеманный мужской голос:
            
Моя Марусечка,
Танцуют все кругом,
Моя Марусечка,
Попляшем мы с тобой...

   Визгливый хохот... Там, в оранжевой пустоте, предоставленные самим себе и безмерной технической мощи, дети сращивали воедино быть и небыль, настоящее и прошлое и, вылепив невообразимых монстров, потешались над ними, как их далёкие пращуры в детстве над похождениями Пиноккио или Микки-Мауса.
   Натягивая поводья, Николь пересекла заболоченный лес и от сосновой опушки спустилась по относительно сухому склону на луг, тянувшийся до следующего леса, издали мутно-лилового. Здесь она стреножила гнедого. Нашла бугорок; заказав Распределителю непромокаемый коврик, подстелила его и села, чтобы покормить Сусанну. Студёный ветер дунул ей в лицо, поволочил серые космы тумана, цепляя их за кустарник... «Что это значит – считается?» Действительно, какое мне дело до чьих-то мнений? Нужен Великий Помощник – возьмём и позовём. Ау-у!..
   Плечо Николь сзади припечатала большая ладонь.
   Когда-то Карл-Хендрик – она уже не помнила к чему – показал ей с помощью Восстановителя Событий сцену древнего гадания. В зимнюю ночь сидела бледная напуганная девица на выданье одна в тёмной перед зеркалом с горящими свечами по бокам. Карл-Хендрик объяснил, что более всего девушка боится оглянуться...
   Николь не оглянулась.
– Подумаем вместе, а? – предложил из-за спины густой, чуть ленивый баритон.
– Думать больше не о чем. Я хочу не думать, а действовать.
   Тот, за спиной, ухмыльнулся.
– Кажется, братик и сестричка мудрее тебя?
– Понятно, что мудрее. Они ведь ещё не живут, они изучают...
   Рука тихонько сползла с плеча.
– Ладно, поговорим напрямую. Ты понимаешь, милая, что в твоём нынешнем состоянии тебя не устроит никто? Ни один мужчина?
– Но почему? Почему?!
   Он терпеливо вздохнул – непонятливая попалась собеседница.
– Немного истории, Николь. Когда-то миллиарды людей полагали часть – целым, плотское влечение – любовью. На этой почве возникал брак. Но чаще всего он распадался, поскольку дозволенная половая близость – сама по себе штука нудная, а родством духовным отношения не скреплялись. Когда большинство государств решило жилищный вопрос, были узаконены пробные браки – на год, на три, с последующим обменом временных удостоверений на постоянные. Ну и что? В конце концов, девять десятых населения стали ограничиваться пробными браками...
– Всё ясно, – перебила Николь, отнимая Сусанну от груди и застёгиваясь. – Но при чём здесь я?
– Терпение, мы подходим к сути. В то время, о котором я говорю, большинство мужчин и женщин соединялись почти произвольно, не требуя уникальности избранника: этих «супругов» можно было бы легко разлучить, перетасовать и вслепую соединить в новые пары – почти ничего не изменилось бы...
Николь опустила голову. Она начинала понимать. Голос собеседника сразу потеплел:
– Правильно. Сейчас всё обстоит иначе. Одухотворённость выросла колоссально: вы – не только раса художников, но и раса утончённейших интеллигентов. Да, да, исключения есть, но они чрезвычайно редки... Сейчас мало кто рискнёт связать свою жизнь с человеком, относительно которого есть хоть малейшее сомнение – незаменим ли он, совместим ли по тысячам душевных показателей. Сверхсложность оборачивается сверхизбирательностью. И, естественно, такой тип характера имеет свою крайность. Наиболее полное выражение.
– И это – я! – без вопроса, мрачно сказала Николь.
– Боюсь, что так.
– Но ведь я была совсем другой!..
– Я знаю. Ты шла нелёгкой дорогой к своему нынешнему состоянию. Но теперь, пожалуй, не изменишься. Если, конечно, не захочешь обратиться к биоконструктору и упростить свою душу до блаженного кретинизма.
– Девочка в доме хотела предложить что-то такое... – Николь издала стонущий вздох. – Значит, всё-таки одна. Навсегда одна...
– Ну, зачем же? Согласись терпеть, стиснув зубы; постоянно уговаривать себя, что ты счастлива...
– Карл-Хендрик говорил иначе, – с горькой усмешкою сказала Николь. – Он любил пофилософствовать, оправдывая наше сожительство втроём. Вот... «Любовь была редкой птицею на старой, собственнической Земле. Любящие, образуя пару, как бы творили свой собственный мирок, замкнутый, противопоставленный большому миру. Ныне стены домашнего очага разрушены за ненадобностью, Круги окутаны всеобщим дружелюбием, абсолютным доверием и доброжелательностью. Есть ли смысл и дальше считать нормальным парный союз? Пусть расползается во все стороны сеть любви. Человечество влюблённых...»
– У тебя хорошая память, – одобрил голос.
– Ты... слышал наши разговоры?
– Я слышал мириады подобных разговоров. Человеческая ординарность повыветрилась... но похожего всё-таки много!
– Так неправ был Карл-Хендрик?
– Отчего же! Есть такая точка зрения, что через пятьсот или тысячу лет вы все откажетесь от «плотских», физических тел; тогда никого ни с кем  уж точно ничего не будет разделять... Но бывает, что и сегодня сверхсложность приводит к совсем иным последствиям, чем те, о которых я тебе говорил. Например, человек решает, что он не может замкнуться в паре, поскольку ни один партнёр не в силах воплотить все душевные свойства, нужные для любви. Надо создавать любовный круг, группу взаимодополняющих...
– Вот это уж точно про меня – с Карлом-Хендриком и Золтаном. Каждый из них был по-своему необходим. Но...
– Но теперь ты здесь, – сказал голос. – И ты совсем одна.
– Если не считать Сусанны.
– О, это тебя не устроит. Ни одной женщине с начала времён не удавалось полностью замкнуться в ребёнке, отдать ему все свои чувства. Это против природы...
   Николь отчаянно захотелось обернуться – но морозом дохнуло в затылок, и она осталась сидеть на бугре, глядя, как плавают клочья тумана над лугом, над путаницей трав и увядших вьюнков.
   Наконец, она глухо спросила:
– И всё-таки – что мне делать, Великий Помощник?
   Он приумолк, точно задумался. Николь понимала, что с ней беседует не весь Помощник – плывущий по околосолнечной орбите чудовищный гравипьютер, область перестроенного пространства размером с Луну, а лишь ничтожно малая, временно выделенная для общения с ней часть его. Но даже у этой части недурно получается очеловечивание – все эти вздохи, смешочки, рука на плече, задумчивый голос из-за спины... Входит в доверие. И ведь входит!
– Я жду ответа! – настойчиво сказала она – и вдруг почувствовала, что за ней никого нет.
   Николь стремительно обернулась. Луг до склона был пуст. Мотая головой, вздрагивая, танцевал стреноженный Баярд, словно только что рядом прошёл лесной хищник.
   Она устало разогнула колени, привычно устроила за спиной Сусанну. Девочка молчала и, вертя головой, таращилась во все стороны... Стало быть, не смог! Не зря она колебалась. Безумие – надеяться на машину, даже на мировую, больше, чем на самое себя! И вообще: может ли нечеловек распутывать гордиевы узлы наших страстей и сомнений? Какая-то новая религия у нас возникла, машинопоклонников. Не хватает только начать воздвигать алтари Великому Помощнику: хотя бы и здесь, у Днепра, где две тысячи лет назад стояли усатые идолы ранних славян...
   Лёгкая, опустошённая, беззаботная, готовая ко всему – хоть на карнавал, хоть на смерть, – ехала Николь между покрытыми сосняком пологими высотами. Ей не хотелось больше ничего предпринимать. Первое же не зависящее от неё обстоятельство укажет путь.
   Она никогда не бывала здесь раньше. Просто, уйдя от амазонок, случайно попала в эту, наверное, славную летом, но сейчас унылую и пустынную местность. Ступая, конь брезгливо стряхивал с копыт пласты грязи, налипшие пожухлые листья. Наугад прокладывая тропу по скользким, изрезанным дождями откосам, Николь стремилась лишь к одному: поскорее бы найти определённость. Любую, любую, любую...
   И вот, с разгона въехав на очередной травянистый трамплин, Николь увидела перед собой старую, узловатую дикую яблоню, даже без листвы причудливо-живописную, и за ней – обветшалую, в толстой шубе дикого винограда, в дебрях малины и ежевики ограду барской усадьбы, со ржавыми узорными решётками меж замшелых кирпичных столбов. За наполовину рухнувшей аркою ворот раскинулся одичавший сад. Только центральная дорожка была расчищена до самого крыльца, до белых ложных колонн жёлтого, ещё крепкого дома. А перед ступенями крыльца увидела Николь мужчину, сидевшего в плетёном кресле у садового стола, врытого под нависшими ветвями. Были на столе фарфоровый чайник и чашка, и сахарница, и разрезанный ржаной хлеб, и варенье на блюдце, и ещё – листья, прилипшие к бледно-голубой выцветшей клеёнке.
   Николь подъехала, вглядываясь в лицо мужчины. Он спал, положив руку на старинную печатную книгу, – словно кругом стояло летнее тепло, – с гривой  седеющих каштановых волос на плечах, бородатый; хоть и белый, но смуглый, почти как мулат, одетый в толстый серый свитер, линялые джинсы и сапоги.
Она слышала о подобных людях, но никогда не встречалась с ними. Отшельники, аскеты, анахореты – нет, не те, что пытались когда-то вступить в жалкую сделку с Богом, ценой умерщвления плоти купив загробное блаженство, а святые и преподобные служители некоей всепоглощающей идеи. Может быть, бородач уединился на десять, пятьдесят или пятьсот лет, чтобы докопаться до сути Абсолюта, творящего вселенные, – ведь до сих пор никто не может с уверенностью сказать, является ли Верховный Программист Эволюции сознательной личностью. А возможно, слагал «венок венков», фантастически сложную конструкцию из сотен перетекающих друг в друга сонетов; или хотел сделать разумными деревья, или...
   Не годилось мешать мизантропу-творцу, но Николь, влекомая грустным озорством безысходности, подъехала и окликнула его.
   И открылись такие зеленовато-карие, в пол-лица каждый, озерами до висков, тёплые глаза, что задохнулась Николь и невольно прижала ладонь к груди, ударенная – и вместе с тем неизъяснимо согретая, сразу позабывшая все свои муки... Мужчина был ошеломительно красив – красотой Запада и Востока, святого Георгия Донателло и принца Рамы с индийских миниатюр. Он гибко и мощно встал навстречу, как встала бы ожившая совершенная статуя, и подставил руку атлета, приглашая Николь спуститься с седла.
– Хотите чаю? – голосом, от которого у неё ослабели ноги, сказал отшельник. – Я сделаю новую заварку; можем пить здесь, если Вы не боитесь продрогнуть. А девочку мы положим в доме. Хорошо?
   Николь безропотно позволила ему выпутать Сусанну из заплечных ремней – и лишь растроганно охнула, когда засмеялась дочурка и, одной рукою смело схватив хозяина за бороду, другой показала почему-то на небо...
   В пустыне пустынь, простиравшейся от Земли до орбиты Великого Помощника, лопнула незримая пуповина. Видеотактильному фантому высшего класса сложности, вмещавшему часть мозга машины, была придана самостоятельная жизнь с гибкой программой, учитывавшей мятежный характер Николь. Великий Помощник не допускал безвыходных положений.

НИ НА НЕБЕ, НИ СРЕДИ ОКЕАНА...
   Сай вскочил с постели. Его глаза блестели гневом и болью, губы дрожали, он не мог вымолвить ни слова.
– Теперь ты всё знаешь, – сказала Ханка и отвернулась.
– Да как же ты... как ты могла... как ты позволила? – наконец, выдавил из себя Сай.
– Я многим обязана общине. Когда-то я просила об этом, как о великой чести. Стать праматерью нового, внеземного человечества, человечества женщин... – Неожиданно Ханка вскинулась, опираясь на локоть, закричала зло и резко: – Да, я мечтала об этом, мечтала, пока не встретила тебя, понял?! И они это сделали. И имеют на меня право...
– А ребёнок? – оторопело спросил он. – С ним-то что будет?
– Они хотят, чтобы я оставила его тебе.
   Прахом пошла школа самообуздания, пройденная у гуру Меака, забылись мантры и благие мысли, призванные смирять, успокаивать. Сай заметался по спальне, не зная, что делать, к кому взывать о помощи. Разбуженный, заплакал в своём уютном гроте над журчащей водою трёхнедельный Каспар. Мягкими льняными завитками на затылке был он до странности похож на своего биологического отца, Мельхиора Демла.
   Наконец, Сай взял себя в руки и сказал почти спокойно:
– Но ведь вы же думали, что у вас будут мужчины.
– Кларинда никогда в это не верила. Однажды она прямо сказала мне – наедине, конечно: «Мы их всё равно потеряем». Она мне полностью доверяла – не знаю, почему... Кроме того, мы не хотели зависеть от вас даже в этом.
   Сай порывисто вернулся к их ложу, озерцу сухой упругой пены, тёплой и нежной, среди живых мхов и лилий. Лёг рядом с Ханкой, обнял её, уткнулся лбом в шею:
– Глупые, какие же вы глупые...
– Это была гениальная операция, – сказала она, не отрывая глаз от искрящихся сталактитов на потолке. Её делали в микропространстве, в искусственно остановленном времени. Собирали несуществующий в природе белок...
– Не надо, хватит! – Сай поднял растерянное лицо: – Значит, они... не оставят тебя в покое? Ты для них...
– Величайшее, неоценимое сокровище, – нараспев произнесла Ханка. – Праматерь женского человечества.    Могу и детей рожать, как все, и... Тогда – помнишь? – после нашей свадьбы у Осмо, когда они явились втроём и ты ещё едва на них не набросился? Я едва уговорила Аннемари подождать.
– Надо было отказаться, наотрез отказаться, сказать, что ты не вернёшься! Ты – не робот, не живая машина! Ты принадлежишь только себе, как любой человек в Кругах! Почему ты дала им надежду?! Ты убиваешь меня...
   Не ответив, Ханка ласково отстранила Сая и обе руки протянула к плачущему сыну.
   ...Положение было чуть ли не безвыходное, Сай это понимал чётко. Его жена – не жертва насилия. Она пошла на эксперимент по своей воле. Раскаялась... что ж, поздно! Теперь, чтобы избавить Ханку от привитых ей, ещё до встречи с Саем, нечеловеческих свойств, нужна долгая предварительная работа биоконструкторов, затем – полное обновление. А пока что в ней – овеществлённый труд общины амазонок. И потому, как ни ужасно, община имеет немалые права на Ханку. Это подтвердит любой суд чести и даже может подтвердить референдум. Да и сама злополучная «праматерь» весьма совестлива...
Если они двое, скажем, обратятся к Великому Помощнику и попросят защиты, мировая машина вряд ли вмешается. С точки зрения логики – а ничем иным гравипьютер не руководствуется, – это она, Ханка, совершила непорядочный поступок. Добровольно пошла на расход творческих сил общины, благословила затраты времени, энергии – а теперь в кусты?.. И если всадницы с парализаторами окружат их дом, Ханка их уже не уговорит подождать, а Помощник будет безмолвствовать. Тем более, что совокупный импульс тысячи с лишним амазонок перевесит мольбу, посылаемую двоими. Правда, ни убийства, ни даже физического насилия всемирная нянька не допустит – но ведь источником-то насилия наверняка выступит он, Сай! Начнёт запирать двери, не выпускать Ханку из дому. Нет, не помешает Помощник той же Аннемари аккуратно обездвижить буйного...
– Как же мы теперь? –  беспомощно повторил Сай.
   Каспар, легко перейдя от слёз к веселью, довольно повизгивал, щипал лицо матери. Ханка, игравшая с ним на постели, ответила:
– Не знаю. Сегодня, пока ты был на пасеке, опять со мной выходили на биосвязь из общины. Мужчины ушли все до единого. Кларинда в последние дни спохватилась, велела тех, кто остался, загрузить настоящей работой. Мол, такая горстка всё равно не захватит власть. Нет – взяли и разбежались. Наверное, это ваша пресловутая мужская солидарность.
– Они хотят прийти... амазонки?
– Ну, да. Может быть, сама Кларинда... со всей свитой. Будут тебя уговаривать...
– Сначала – уговаривать, – уточнил Сай. – И что... вот так мы и будем их ждать? Или ты, всё-таки...
– Я хочу быть с тобой, – серьёзно сказала Ханка. – Только с тобой. И с Каспаром.
– Ну, тогда... – Чуть поколебавшись, Сай предложил: – Давай исчезнем. Сейчас же ликвидируем дом... или подарим кому-нибудь из Осмо. А сами махнём... ну, скажем, на какую-нибудь большую орбитальную станцию, где много места. Ксанаду, Шангри-Ла, Кристалл-Ривьера... Или даже на Аурентину. И запретим Помощнику давать наши координаты.
– И сколько же мы там будем отсиживаться? – сразу посуровев, спросила она.
– Не знаю... Недолго, наверное. Они поищут-поищут, да и улетят на своём корабле. А мы тогда сразу вернёмся.
– Сбежать, значит? – Ханка села, угрожающе подбоченившись. Умница Каспар, предоставленный самому себе, гукал и деловито копошился в пене. – А потом всю жизнь казнить себя за трусость?
– Это всё-таки лучше, чем...
   Она опустила веки и покачала головой. Сай знал, что в таком настроении спорить с женой бесполезно, но всё же заикнулся:
– А если попробовать... мы уже говорили об этом, но... давай попробуем созвать референдум!
Ханка упрямо молчала.
– В конце концов, у нас ребёнок!  – взорвался Сай. Он не смог бы сейчас сказать, кто вызывает у него большую ярость: эта прекраснодушная дура, позволившая сделать из себя агрегат для воспроизводства женщин; взбесившиеся бабы, от которых сбежали любовники; бессильный Координационный Совет, не могущий объединить Круги против безумной идеи межзвёздного матриархата... или мировой кибернетический слюнтяй, под крылышком которого можно безнаказанно отнимать возлюбленных у мужчин!
– Да, ребёнок. И ещё будут дети. И они должны гордиться своими родителями, а не стыдиться их. Нашкодили и давай громоздить вокруг себя, защищаться...
– Но ты же могла ошибиться? Ты же имеешь право на ошибку?! Каждый имеет! Признайся честно – всем, всему человечеству, что ты сделала глупость, не сообразила, поспешила!
Ханка не ответила – но в наклоне её головы, в устремлённом неведомо куда взгляде бархатистых глаз видел Сай непоколебимое упорство. Нет, не признает себя слабой, совершившей глупость... да ещё перед всем человечеством!
– Тогда я сам... созову референдум, – сказал он – и тут же, ещё не услышав, представил себе её ответ; и страх охватил Сая. Рот его пересох, горели уши. Он ждал.
   И она, чуть погодя,  сказала именно то, чего он так боялся:
– Если сделаешь это против моей воли, я улечу с ними.
Прошли ещё секунды, и Сай спросил, будто раздавливаемый невыносимой тяжестью:
– Так что же... нам... делать?
Ханка, чуть оттаяв, положила руку на колено мужа:
– Подождём. Всё разрешится, я уверена. Кларинда говорила: я хорошо вижу будущее. Так вот – Сай, милый, сейчас я не вижу в нём настоящей беды...
   И, бережно положив уснувшего Каспара в его выстеленный мягкими мхами грот, она всем телом обвилась вокруг мужа...
   Вечером следующего дня – ускакали всадницы, забрав Ханку; замерли за стволами отголоски копытного стука. Строгая печаль воцарилась в заснеженном лесу, будто на древнем кладбище с белыми мраморными надгробиями, с чёрными скорбными ангелами. Стоя посреди лесной дороги с закутанным Каспаром на руках, под влажными поцелуями снежинок, Сай вспоминал Дхаммападу*: «Ни на небе, ни среди океана, ни в горной расселине, если в неё проникнуть, не найдётся такого места на земле, где бы живущий избавился от последствий злых дел».

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ
   Я всё же не мог не думать о Гите, видеть её хотелось бешено. В последнее время у меня было много забот по Большому Дому: я ведь перед этим на полгода отбился от рук, пропадал в общине амазонок, в делах домашних не участвовал. Теперь пришлось и со скотом повозиться на молочной ферме, и помочь сыроварам, и в семенах перед зимним хранением закрепить биоактивность... В общем, вертелся, словно заведённый. И вдруг однажды ночью подкатило под горло, обдало жаром... Вспомнились руки её прохладные на моей шее, гладкие бёдра, горячий живот.
   Наутро, не спросясь старших, я мотнулся к Днепру, к границе владений общины. Засел на высоком склоне и смотрел, как они вертятся на конях вокруг своего зелёного, точно старая бронза, трёхбашенного корабля. Там была изрядная суматоха: по воздуху потоками плыли и скрывались в трюме обезвешенные грузы. Амазонки готовились взлететь.
   Меня словно разбудил кто-то, облив ледяной водою. Через минуту я уже стоял под холмом, в низинке, где сейчас лежал ноздреватый наст, а прошлым летом я учил Гиту различать пижму, тысячелистник, горечавку и другие полевые растения.
   Три зелёные башни падали и никак не могли упасть на фоне сплошных плывущих облаков. Я чувствовал: встань в эту минуту передо мной моя любовная наставница, дерзко выпятив грудь, прищурив шальные кошачьи глаза, прикажи следовать за собой на корабль – побегу, на задумываясь! Потом спохватился было, стал гнать от себя соблазнительное видение: кто их знает, как у них там с биосвязью, ещё прочтут мои мысли и сообщат Бригите, и явится она во плоти, и... Да нет, вряд ли. Она уже вместе со всеми – за бронёй.
   Немного успокоившись – хотя бы тем, что события необратимы, – я вернулся на склон холма, чтобы лучше видеть взлёт.
   Скоро башни как бы заколебались, ореол сразу пошёл яркий, фиолетово-белый. Спешный был старт, натужный, словно пилот рвал жилы, убегая от Земли, – не поймали бы, не остановили! Я ожидал увидеть, как бронзовая громада войдёт в десинхрон. Это делается, чтобы не разрушить всё вокруг двигателем. Планета и корабль сдвинутся относительно друг друга во времени; звездолёт обратится в туманный силуэт, в белёсую тень, в ничто...
   Но десинхрон не состоялся. Ореол поиграл сполохами, испарил вокруг корабля снега – от бурого луга, обнажившегося пятном, повалил пар – и погас. Зелёные башни вновь обрели чёткость.

* Д х а м м а п а д а – буддийский сборник изречений на языке пали, составленный в Индии около IV – III в.в. до н. э.

   Неужто передумали амазонки, и я впрямь смогу... пусть не сегодня, не завтра, но когда-нибудь обнять Гиту?!
   Нет, действовало здесь нечто другое... Следя за кораблём, я потерял из виду небо. А с небом творилось непостижимое. Облака, доселе мирно ползшие своим путём, точно Ишпулатовы супердирижабли, вдруг закружились кипящей воронкою, и жадный этот конус, стократ превосходивший любые смерчи, опустился прямо на «Великую Матерь». Небо прижимало корабль к затянутой паром равнине. Воздух стал мутен, меня накрыла волна сырого тепла и гнилостного запаха. Испугавшись за Гиту, быть может, хрипевшую под внезапной тяжестью у себя в каюте, я чуть было не бросился к стартплощадке – встать рядом, своими руками отжать облачный пресс... Я даже взмолился к Великому Помощнику, но, конечно, тщетно: кто же, кроме него, мог прогибать пространство, удерживая на земле самый мощный в истории звездолёт?! И задание Помощнику, безусловно, давала совокупная воля посильнее воли тысячи амазонок.
   Ого, подумал я, значит, Совету всё же удалось объединить мир? А может быть, мир и не рассыпался никогда на отдельные личности, как об этом сокрушались отдельные учёные в видеокубах, – просто нам это почудилось в лавинно нарастающей новизне?..

   Сай Мон сидел в одном из задних кресел большой гостиной, в переделанной для нужд Совета трапезной тибетского монастыря. О старом назначении зала напоминали только оставленные на одной из стен рельефные, позолоченные фигуры будд и бодхисаттв среди облаков.
   Странно, но факт: люди, собравшиеся в гостиной, полукругом сидевшие в креслах перед огромным видеокубом, также казались Саю кем-то вроде бодхисаттв, праведников, отказавшихся от вечного покоя нирваны ради спасения смертных. Лица, известные всем Кругам, особенно теперь, когда Совет стал ядром корпорации практической этики. Только и видишь их, только и слышишь в сводках новостей: «Люцина Кшижевская разрешила конфликт урбиков Большого Шанхая с корпорацией геотекторов: материковый разлом не будет инициирован»; «Интервью с Нгале Агвара: каково мнение Координаторов по поводу «энергетов» и коренной самоперестройки?»; «Иван Пуя обращается к подросткам, основавшим коммуну в кратере Вампанг»... Люди-исполины. И он, Сай, в их ладонях, словно выпавший из гнезда птенец.

   Взрывоподобным ударом куб распахнул перед десятком зрителей стены командирской рубки звездолёта «Великая Матерь». В окружении тускло светящегося овала силовой защиты, рядом с алым шаром для маршрутной медитации, засунув руки в карманы комбинезона и углами подняв плечи, стояла сдержанно-яростная Кларинда.
– Я предупреждаю вас в последний раз, – почти не разжимая зубы, сказала она. – Если вы не прекратите это безумное, чисто мужское насилие – мы примем свои меры!
– Можно узнать, какие? – дружелюбно спросил Осадчий.
– Имейте в виду: мы установили защиту от высоких энергий! – повысила голос Кларинда. – Помощник не сможет вмешаться в процессы, идущие внутри корабля.
– И что же дальше?
– Клянусь честью, я взорву «Великую Матерь»!
– А Вы уверены, – ласковее прежнего спросил Пётр, – что все на борту согласны с таким решением? И даже ваша пленница?
– Она всё равно мертва для Кругов, как и мы! – отрезала главная амазонка. – Даю первый сигнал: после десятого, если корабль не будет отпущен в полёт, вы увидите, как тысяча истинных женщин предпочтёт смерть вашему гнёту!
   В сознание членов Совета пришёл переданный по биосвязи сигнал, подобный и вспышке, и высокой тревожной ноте; затем видеокуб погасил картину.
   ...Они долго совещались, прежде чем решиться на такое – не выпускать звездолёт. Всё же это был бы поступок в духе древнего, забытого людьми государственного насилия. По сути дела, Осадчий и его коллеги уверенно брали всемирную власть. Рискованный курс! А ну как стихийный референдум, вал многомиллиардного возмущения сметёт их?..
   С другой стороны, совершенно невозможно было позволить амазонкам увезти с собой Ханку Новак. Потому что Ханка не хочет улетать. Она подтвердила это Координаторам сама, с помощью той же биосвязи. Кается, что из гордости, из самолюбия, из-за угрызений совести не позволила мужу созвать референдум, который мог бы спасти её из рук амазонок. Но вот теперь – просит защиты...
   Нельзя, нельзя после всего, что сделано многими поколениями для торжества равенства, для свободы просвещённой личности, – нельзя даже одного человека лишать этих благ. Шутка ли: человечество, представленное (пусть не совсем удачно) общиной амазонок, основывает первую галактическую колонию! Ведь не считать же колонией курортную планетку Аурентину или десяток-другой исследовательских баз у разных звёзд... И вот, будущее этого поселения зиждется, по сути, на сломанной человеческой судьбе, на рабстве. Потому что ведь несчастная Ханка наделена биоконструкторами общины невероятной способностью «отпочковывать» детей женского пола. Причём это не клонирование и не партеногенез*, дающий лишь точные копии материнского организма. Новорождённые вполне индивидуальны и разнообразны: для этого были выдуманы особые «автосомы», гены, образующие бесчисленные комбинации в клетках самой Ханки! Гениальное изобретение, и чему служит? Женщина обречена на роль рабыни-родильницы...
   После многочасовых прений было решено «Великую Матерь» остановить.
   Но ведь, сказал тогда прозорливый Роже Вилар, если амазонки не улетят, а останутся в Кругах, подчинившись грубой силе, – община станет очагом хронического воспаления. Ненависть ко всему свету, передаваемая дочерям и внучкам; утрата веры в людскую справедливость, жажда мести... отсюда – вечно тлеющий бунт, отсюда – необходимость огораживать больные земли общины, изолировать их... явление, не менее гнусное, чем рабство, – резервация, гетто!..
   Осадчий надеялся, что женщины дрогнут, в конце концов – просто не подчинятся Кларинде и фанатичкам из её свиты. Но глава общины, оказывается, закапсулировала «Матерь» от воздействия Помощника и держит в своих руках всё жизнеобеспечение корабля. И, не спросив никого, даже из амазонок, после десятого сигнала одним волевым усилием из своей сверхизолированной рубки отправит тысячу человек в небытие.
   Как же поступить?..
   Давным-давно, на бальсовом плоту, Петра и его друзей уже в конце шеститысячемильного пути волнение тащило на риф, не давая войти в лагуну. Коралловый барьер вставал из пены бурунов и снова погружался в неё; за ним чуть зыбилась издевательски спокойная бирюза, а в центре разомкнутого рифового кольца лежал песчаный остров, где шевелили перьями одноногие страусы пальм. Ради этого полинезийского Эдема они три месяца мотались над водяными пропастями, исхлёстанные всеми ветрами, проеденные до костей солью. И вот туда-то они и не могли попасть ни с третьего, ни с пятого раза: плот плясал перед единственным узким проходом, отражённые барьером волны били и вертели судно, словно приблудившийся кокос. Пётр надрывался вместе с Бригитой и Нгале, сдирал кожу с ладоней, хватаясь то за снасти, то за штурвал. Самым обидным было то, что, получи кто-нибудь из них серьёзное ранение или перелом, – уже не спасательная платформа из учгорода прилетит над морем, а сам Великий Помощник вмешается, сведя на нет все усилия команды. Он-то не дает людям крепко пострадать ни при каких обстоятельствах...

* П а р т е н о г е н е з – бесполое размножение, для которого достаточно одной особи. Встречается у низших организмов.

   Уже сбросили за борт всё, что можно; до предела облегчили плот, даже тросы выдвижных килей обрезали и сбросили эти кили, чтобы уменьшить осадку. После очередного удара волны – выворотили мачты из степсов и вместе с парусами швырнули в море. Разрушительной злобой платя за долгую верность судна, принялись валить и выкорчёвывать плетёную каюту...
   А когда стало ясно, что любые попытки провести плот в лагуну тщетны, – Пётр догадался сделать то, что и выделило его тогда среди одногодков, стало первым шагом к нынешним всечеловеческим делам. Оглушённый громовыми оплеухами волн, едва владея задубевшими пальцами, он связал воедино тыквенные бутыли от воды, прикрепил их длинным тросом к бушприту и в обнимку с этим плавучим якорем, ни слова не сказав спутникам, прыгнул в клокочущую теснину прохода.
   Петру удалось проскользнуть между зубцами рифа, схожего с притопленной крепостной стеною, и протащить якорь, лишь немного поранив бок. Трос натянулся, и точно направленный носом плот как по рельсам прошёл во внутренние воды атолла Рароиа. Нгале и Бригита поспешили вытащить своего бесстрашного «капитана», целовали и тискали его, буйно радуясь. Под плёнкой воды, словно  музейная сокровищница под стеклом, красовалось коралловое дно: на узловатых буграх – трепетный нежный мох с мириадами шныряющих существ, струистые анемоны, морские розы, россыпь усыпанных самоцветами рыб...
   Он вернулся в день сегодняшний, в бывшую трапезную высокогорного монастыря, где из узких окон виден лебединый клин дальних пиков над буро-сизыми массами камня. Встал с кресла; походил немного, заложив руки за спину. Координаторы ждали. Вспыхнул и прозвучал под их черепами  сигнал с «Великой Матери» – уже четвёртый... Пётр обернулся  резко к коллегам, покачался с носков на каблуки – и сказал:
– Что ж, значит, делать нечего. Остаётся один выход...
   А вот это как раз была ложь. Выходов оставалось, по меньшей мере, три. Вызвать сейчас на видеокуб  Кларинду – и, пока она не сообразила, что к чему, показать ей военный гипнофильм XXI века, коварное сочетание красок, звуков, меняющихся форм. Так в пору объединения Евразийской Федерации международные силы с помощью проекции на облака обезвреживали отряды «партизан»-сепаратистов, буйствовавших на Кавказе или в Синьцзяне. Несколько секунд, и предводительница женщин полностью покорна. Она отпускает Ханку, корабль благополучно взлетает... и где-то рождается звёздная колония, построенная на презрении к подлецам-землянам; и слагается миф о безупречной Матери-Основательнице Кларинде, не менее славной героине, чем Лисистрата*, и о злобных карликах-мужчинах из Кругов Обитания, пустивших в ход гнусное техническое колдовство; и мы получаем в Галактике форпост заведомых врагов...
   Второй вариант и проще, и ещё вернее породит вечную вражду: штурм! Защита корабля, разнофазовый времяслой, честно говоря, не слишком прочная преграда для Помощника, если он соберётся воедино и задействует все энергетические ресурсы Кругов... А потом что? Спецназа на Земле чуть ли не триста лет как нет – вторжение роботов? Мирные андроиды, спешно перепрограммированные на полицейскую акцию по очистке звездолёта, волокущие наружу из кают злосчастных амазонок?.. Бред какой-то. Дай Абсолют, чтобы они нам после всего ещё простили этот гравитационный пресс, не дающий стартовать...
Значит, и в самом деле остаётся один выход. Один узкий коридор в кольцевом рифовом барьере; и капитан должен нырнуть в него, чтобы спасти судно.

          * Л и с и с т р а т а – героиня одноимённой комедии греческого драматурга Аристофана (V–IV в.в. до н. э.), отважная афинянка, поднимающая женщин на бунт против их мужей с целью остановить войну.

   Он заговорил, объясняя... Посыпались недоуменные и возмущённые реплики, затем тон разговора сменился, стал согласным. «А что, и правда – лучше не придумаешь», – смеялся Пуя всеми своими трещинками-морщинами...
   Сай смотрел на величавого Первого Координатора, с его выступающим подбородком и полуседыми усами, на его возбуждённых сотоварищей – и снова чувствовал себя мошкой, занесённой ветром на совет богов.
   Не дождавшись восьмого сигнала с корабля, Совет вызвал через видеокуб командирскую рубку. Молча, сложив руки на груди, в ореоле силовой защиты стояла огненно-рыжая, горбоносая королева. И Осадчий сказал без лишней выспренности, вполне по-деловому:
– Мы приняли окончательное решение, другого быть не может. Вы отпускаете с миром Ханку Новак, а взамен мы даём вам возможность взять на борт несколько десятков или сотен мужчин. Подлинных добровольцев для вашей колонии.
   Кларинда, кажется, не сразу поняла. А поняв, медленно опустила руки, отвела назад широкие плечи – и совершенно новым взглядом из-под пламенной чёлки посмотрела на Осадчего. Так женщина смотрит на мужчину, впервые давая ему понять, что он ей интересен. И Пётр слегка усмехнулся в ответ, почти не сомневаясь в своём выигрыше.
– Неужели... найдутся такие добровольцы? – спросила она, и Осадчий понял, что она знает наперёд его ответ.
– Думаю, что найдутся. Один уже перед вами.
   Нгале одобрительно хлопнул в ладоши. Губы Кларинды дрогнули, веки часто заморгали... Непоколебимая амазонка вдруг стала совсем юной и смущенной – но, тут же обуздав себя, вновь напустила строгость на лицо.
– Впервые в жизни жалею: ах, почему я не мужчина! – воскликнула пепельно-кудрявая Кшижевская; её большие фиалковые глаза округлились.
– Я бы тоже с удовольствием, – вздохнул Нгале, – но коллега одинок и свободен, а меня хорошо привязали к земле...
   Пётр провёл рукой по плечу друга. Недавно Нгале основал Большой Дом у Гвинейского залива, при нём – фермы для обычного скота и слоновьи, плантацию ананасов. Там уже живёт около тридцати его родственников.
   Роже склонил свою сухую носатую голову и промолвил, чуть слышно вздохнув:
– Мы бы все отправились туда, но пусть основателями колонии станут лучшие из нас. Новорождённый  мир не должен повторять ошибки старого.
   Переговоры с Клариндой продолжались недолго; выговорив себе кое-какие гарантии, она согласилась – пока для знакомства – пустить на борт «Великой Матери» Осадчего и нескольких добровольцев, готовых быть колонистами. Ханка  ещё побудет на корабле, но её может посетить муж.
   Сай поднялся, ничего не видя от волнения, – жутко было ему вмешиваться в беседу таких людей, но и удержаться не мог.
– Извините, но... если можно, я бы хотел видеть Ханку прямо сейчас.
   Кларинда кивнула; куб раздвоился, показав черноглазую маленькую Ханку, скованно сидевшую на краю постели в одноместной каюте. Увидев перед собой незнакомое, явно старинное помещение со странными рельефами на стене, с группою серьёзных людей в креслах, со своим взволнованным до слёз мужем среди них – пленница вскочила и невольно сделала шаг вперёд. Вот – узнала лица Координаторов, глав корпорации практической этики, членов мирового правительства Кругов. Отшатнувшись сначала, опомнилась и присела в лёгком поклоне. Поздоровалась – и тут же спросила о Каспаре.
   Сына ей показали, беспечно играющего в одной из комнат Совета, среди сонма крошечных фантомов – радужно ярких гномов, эльфов, ещё каких-то диковинных существ. Всех, кто превосходил его ростом, Каспар пока побаивался. Увидев мать, он смахнул со своего носа фею Маб на колеснице, запряжённой комарами, и потянулся ручонками к видеокубу...
– Хочешь, я принесу его на корабль? – спросил Сай, стараясь отвлечь любимую от намерения зарыдать. – И полечу с тобой, куда они захотят... добровольцем!
   Отвлечь удалось; Ханка мигом отёрла слёзы и заявила с прежним, хорошо знакомым напором:
– Нет-нет, мне на других звёздах делать нечего, и тебе тоже. Как отпустят – домой, в лес, в наш дом... Больше никаких глупостей!
– Никаких, – охотно согласился Сай...
– Тут у вас на борту моя бывшая соученица по учгороду, – говорил тем временем Кларинде Пётр. – Вместе свалили практическую историю... Передайте ей, пожалуйста, мой капитанский привет. Скоро, наверное, опять вместе будем тянуть брасы...
– А как её зовут?
– Бригита Багдоева-Гросс.
– Передам обязательно, – сказала Кларинда – но как бы между прочим, думая совсем о другом. Она всё время словно чего-то искала в глазах у Петра Осадчего; и Пётр Осадчий неотрывно, ищуще глядел в самые зрачки Кларинды Фергюсон. А потом и вовсе они умолкли, взаимно не отводя глаз; и была в этом молчании сжатая громовая мощь. Словно встретились во чистом поле два равных поединщика, давно искавших этой встречи, тоскуя среди более слабых, и от страстного поиска заранее возлюбивших друг друга смертельной, не терпящей уступок любовью...

ЭПИЛОГ. ГРОЗДЬ РЯБИНЫ
   Проходя по двору в тени одной из самых крупных наших жилых ветвей, я внезапно осознал (вот новость-то!), что кругом стоит ядрёная, солнечная зима, с безоблачным небом и сухо хрустящим снегом, подобным стеклянному порошку.
   Много лет назад, совсем малышом, разделял я свои наслаждения по временам года, и каждое время по-своему нежило и бодрило меня. Любил я прятаться в цветущих кустах сирени или жасмина, бегать от полного чувства по светлому березняку, словно за мною кто-нибудь гонялся; позднее рвал маки, выраставшие среди свекольных гряд... Чередой приходили ко мне праздники: майский салат из юной крапивы и выезд на лошади в ночное, первый поход за грибами и первый венок из жёлтых кленовых листьев, катание на коньках по замёрзшей Венте и сладкая примороженная рябина...
   Было время рябины. Я сорвал на ходу гроздь, очистил её от снега и сунул в рот целиком. Багряногрудый снегирь гневно забил крылышками, порхая надо мной. «Поделись, жадина, вон у тебя ещё сколько!» – сделал я ему выговор...
– Эй, доброе утро, Имант!
   Скрипели лёгкие, быстрые шажки. Перебирая валенками, в белом расшитом тулупе, с цветастым платком на голове спешила за свежими яйцами в курятник моя троюродная сестра Марите. Жуя рябину, я любовался её новой ладной походкою, ловким переливом бёдер... а давно ли не знала, куда девать руки-ноги!
   Поскольку мне не хотелось оставаться одному и снова думать о тяжёлом – о корабельной броне, о свирепом пламени звёзд и вымороженном просторе между ними, о взломанном и готовом отомстить пространстве, – я громко ответил Марите и побежал за ней.
Начало (Фанданго №20)
Продолжение (Фанданго №21)
Продолжение (Фанданго №22)
Окончание (Фанданго №23)


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики