Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Михаил ТЕПЛЯШИН
г. Бердск, Новосибирская область, Россия

ПРОДАВЕЦ МОЛОДОСТИ

Затяжная весна выкрасила вокруг однотонной серостью и грязью все улицы. Снег оседал, жался к обочинам и углам, словно напуганный зверёк, загнанный в угол. Небо придавило грузным свинцом всё, что было под ним, люди с трудом передвигались под этой тяжестью, понурив головы. Клинья птиц внушали веру, что зима всё же отступила. Перезимовавшие же птицы редко появлялись, не в силах летать в густом, как кисель, небе. Ветер легко выискивал нетерпеливо переодетых в тонкую одежду и комкал их тела.  Машины, похожие на большие комья грязи, устало тащили за собой водяной шлейф. Деревья, растеряв снежную одежду, стыдливо и жалко, ёжились в ожидании тепла, приготовившись по установившемуся теплу распустить почки. Вдоль лент бордюров копилась скабрезная слякоть. Грязь умудрялась незаметно просочиться в дома, обувь, одежду и мысли. Настроение менялось вместе с цветом неба, или ярко били эмоции, или понуро наливало тело тяжестью. Но всё менялось, когда выглядывало солнце, казалось, вместо лучей льётся на землю оптимизм. Всё приободряется, отряхивается, гордо вскидывает головы, и тягучие, серые мысли как по водосточным трубам сливаются из головы в дренажные отверстия на асфальте. Парни присвистывают вслед коротким юбкам, девушки перешёптываются, гормоны усердно сдвигают кровати в двуспалки.
Она открыла глаза задолго до будильника. Она всегда просыпалась рано в свой день рождения. Но сил подняться не было. Тело, казалось, весило целую тонну, а руки, ноги и голова были заполнены свинцом, и поднять их можно было только домкратом. Приблизительно через полчаса должны позвонить родители, поздравить. Ласковый голос мамы будет убаюкивающе, но настойчиво интересоваться её жизнью, а она будет увилисто врать, что всё хорошо. Она будет чётко представлять их гостиную, как мама, сидя на краешке кресла, прижимает трубку двумя руками, словно та олицетворяет её дочурку, и дрожащим голосом говорит, как скучает по своей малютке. Мама будет сидеть в кресле с прямой как струна спиной, полезный «побочный эффект» игры на фортепьяно в течение тридцати лет, поставленными вместе, обутыми в тапочки ступнями, с надетыми неизменно белыми носками с цветочками на лодыжках, убирая, время от времени, крашеный локон за правое  ухо, привычным движением. Справа от кресла стоят книжные полки до потолка, вдоль всей стены. Корешки книг расставлены по цвету и росту. По вторникам она вытаскивает книгу за книгой и пылесосит их, протирает полки и составляет книги назад в том же порядке. Она знает каждую книгу, помнит, где та стоит и чем заканчиваются увлекательные страницы романов. Сколько бы они ни переделывали гостиную, книжные полки всегда стояли на одном месте. Одна будет сидеть в своём кресле, придерживая осторожно книгу, положив сверху корешка немного сморщенную временем ладонь. Дочь будет сидеть на кухне, теребя салфетку на столе, отхлёбывая зелёный чай. Они успеют проговорить о прошлом, настоящем и будущем. За многие годы не было пропущено ни одного субботнего звонка.
Потом папин голос, ещё более ласковый, но не такой слезливый (на который у неё больше терпения, он не разводит длительных разговоров), поздравит своего маленького бельчонка. Он будет стоять рядом с маминым креслом и ждать, когда та передаст ему трубку. Картина будет напоминать первые фотографии девятнадцатого столетия. Отдав трубку, мама снимет очки, словно сидела и читала, и будет тихонько теребить тяжёлую, от толстых линз, оправу.
Когда ей исполнилось восемь, отец построил во дворе на дереве дом, она стащила в него все запасы конфет и печенья, пообещав, что это будет съедаться до поздней осени, и отец тут же нарёк её бельчонком. Она обещала уже года два приехать, но всегда были причины не делать этого. Она скучала по родителям и сама не понимала причин, почему она никак не может поехать к ним. Но почему-то мгновенно находилось десяток «истинных» причин не поехать. И как трудно находились причины, чтобы собраться. И ещё нужно потратить силы, чтобы поверить в эти причины. Она не могла понять обстоятельств, удерживающих её от поездки, может, боялась расспросов?! Может, боялась, что до сих пор не везёт к ним так и не родившихся внуков.
Потом немногочисленные друзья будут в течение дня подбивать на вечеринку. Почему все норовят залезть в душу, причём не вытирая ног. Вот эти охи и ахи она уже не могла вынести, от них становилось только хуже. Никто не сказал ни разу «возьми себя в руки, тряпка». Нет же, это приторное сочувствие, от которого уже тошнит, будет заменять все поздравления. Нет уж!
Она просто встанет на беговую дорожку и будет бежать от себя, куда глаза глядят, пока не будет сил даже на то, чтобы плакать. Включит музыку, в надежде разбить ею мысли. Просто она не знала, что делать с этим днём.
Глядя в потолок на медленно вливающийся, как тесто, в окно сумеречный рассвет, она испытала необъяснимое уныние. Возможно, из-за того, что большая часть её постели по-прежнему пуста. Нет того, кто пусть не каждый день, но хотя бы сегодня, обнял, поцеловал и приятно удивил цветами и дурацким банальным кофе в постель, который непонятно как можно пить в постели. А она по-прежнему спит обнажённой, словно это поможет привлечь мужчину, как многие покупают денежное дерево в надежде, если оно будет стоять в доме, то непременно притянет богатство и достаток. Может из-за того, что ей стукнуло… чёрт, она даже в мыслях не хочет произносить эту цифру. Весна, расцвет, казалось, пора доставать нафталиновые чувства и, сдув с них пыль, попытаться оживить в себе хоть что-то. Но чувство фатальности, день рождения, дату которого она лет пять держит в секрете от людей, которые знают её с детства, не давало поднять гордо лицо перед зеркалом, нещадно раскалывающимся трещинками вокруг глаз. Наверно, только смена старого зеркала поможет. Всё ещё лёжа в постели, она словно уловила среди скоплений беспорядочных утренних мыслей одну, которая выделялась ростом и громким голосом, о её морщинах, и наперекор ей ладонями принялась разглаживать кожу на лице. Чем больше она расправляла лицо, тем больше наворачивались слёзы, тем остервененней она давила руками на лицо. И больше обычного размера ей показалась кровать. Ненормально большая, словно она лежала посреди поля, одинокая и нагая, нелепая, как костюм клоуна на похоронах.
Телефонный звонок вывел её из оцепенения.
– Алло. Привет, мам…
– Да я уже проснулась…
– Спасибо, мам…
– С чего ты взяла? Я не плачу, просто ещё не проснулась...
– Я в порядке…
– Девчонки ещё вчера спрашивали. Не знаю...
– Почему? Я не сижу всё время дома...
– Как папа? – увела она тему в сторону.
– Правда?! Вот не сидится ему…
– Да я знаю. Он никогда не сидит на месте. Всегда поражалась его энергии. Ну, дай уже ему трубку, пусть оставит уже свой сад, поговорит со мной… А я вот собираюсь зеркала сегодня новые купить…
– Просто старые надоели. Я их уже лет десять не меняла. Амальгама потрескалась кое-где, в самых неудачных местах... Да в районе глаз и на лбу две такие длинные трещины. Да я смеюсь, мам.
– Эй, пап, привет. Мой домик ещё на месте? Правда?! Серьёзно?! Целая беличья семья?! Ничего себе! Потрясающе! Нет. Он не звонил. Мы так решили. Всё кончено, пап. Мы пытались несколько раз, зачем искать то, чего нет. Сердцу не прикажешь. Так, правда, лучше для нас обоих… Давай не будем. Я тоже тебя очень люблю.
Полгода назад, после неприятных разговоров с подругами, пряча глаза, исследуя окружающее, подбирая объяснения, в поисках приличных причин в глазах окружающих, она кое-как удалила тему о нём навсегда, вместе со всей мебелью в квартире, шторами и даже кафелем. Но не для родителей. Они не признали её правил. После двенадцати лет их совместной жизни, никто и не мог подумать, что образцовая пара расстанется. Образцовая пара! Она чувствовала, что их чувства были блёклыми, пока вовсе не погасли, словно кто-то дунул на свечу. Ещё какое-то время витало в воздухе тепло и дымок, и казалось, что можно разжечь, но никто из них двоих не хотел чиркать спичкой. С того дня всё в квартире стало по-другому. Она ничего не меняла, но всё стало другим, вещи потеряли родственность, что ли. Как если бы кто почистил твоей зубной щёткой зубы. И не только вещи. Всё вокруг. Даже музыка, которую слушали вместе, была не той, она не доставляла уже того удовольствия. А песня, Их песня, стала не просто чужой, она вдруг изменилась и причиняла жуткую, ноющую боль. Подруги порывались поддержать, но она отстранилась на долгих полгода от всех. Это было странно, потому что он всегда был рядом. За это она и любила его, как бы он ни был занят, он был рядом, когда она нуждалась в нём. Им не обязательно даже было разговаривать, достаточно было чувствовать присутствие, участие в жизни друг друга. Когда она попала в больницу с сильным сотрясением, ударилась в аквапарке, их отношения ещё только развивались, первое, что ей пришло на ум, когда голова стала хоть немного соображать, что она ужасно выглядит. Господи, сколько человек видело её в таком виде?! А сколько, пока она была без сознания! Она всегда была уверена в себе и поэтому сейчас сомневалась. Не упуская ни одной возможности посетить SPA, йогу, косметический салон, чтобы обмануть себя, окружающих и паспорт и зеркала, она старалась выглядеть хорошо, чтобы ей стало по-настоящему наплевать на чужое мнение. Ей не хотелось, чтобы он видел её без косметики, бледную, растрёпанную, слабую и в дурацком халате. Казалось, во всём её виде отражается больница, она пропиталась этими стенами, посудой, в которой приносили безвкусную еду, запахом лекарств, постным завтраком, обедом, в виде обойного клея (от ужина она всегда отказывалась, как, впрочем, и от обеда и завтрака, уж как-нибудь две недели без еды можно продержаться), капельницами, больничными койками и зомби, бродящими по коридорам. Не самое лучшее место для встречи. Он просто пришёл, взял её за руку и так сидел, слегка улыбаясь. Словно они сидели в парке или кафе. Пять минут, десять, час. Со временем и она перестала видеть вокруг что-то кроме него. Иногда он переводил взгляд в окно, на макушку черёмухи. Цветы на тумбочке всегда стояли свежие, он приносил их охапками, и со временем запах больницы в палате улетучился. Говорили они мало, но она чувствовала его всей душой. Его присутствие, близость, спокойствие, уверенность, исходящие из его руки в её ладонь. При его умении молчать, он писал волнующие эсэмэски – «…закрыть глаза… не хочу смотреть на мир, без тебя… держать руки в карманах… они причиняют лишь боль, касаясь вещей, а не тебя… выключить солнце… зачем день, если ТЫ не рядом…» Он назвал этот период жизни – больничная пора. Может, потому что весна стояла за окном. Но он умудрился добиться того, что ей показалось, что это даже романтично, и от её неприязненного ощущения к больнице не осталось и следа. Его цветы уже были на окнах, столиках, тумбочках и даже у медсестер на посту. На ночь он желал ей спокойной ночи, они вешали трубку, но спустя какое-то время приходило смс:
«Теплом... наполнявшим наши тела... весь мир сосредоточен в тебе... твоих губах... твоём запахе... твоём существовании... твоём взгляде ко мне... мне плохо без тебя… думаю о тебе».
Он писал каждое утро. Проснувшись, она с надеждой смотрела в телефон, и сообщение было там, отправленное в социальной сети в середине ночи:
«…Без сожаленья... без остатка... отдаться... окунуться... наполнить тобой мир... идти к тебе… год… три… всю жизнь… разрываться... замереть... взлететь... парить... наслаждаться... любить... нежно... глубоко... медленно... страстно... осторожно... сгорая... сжигая... моля... нагое... прижимаясь... скользя по тебе... безумно... кофе... снова губы... исчезнуть с тобой… до утра… просто быть... рядом...»
В больнице она и отпраздновала свой первый совместный день рождения с ним. В полвосьмого утра он стоял на пороге с её любимой сиренью. Она всегда любила сирень, может, из-за того, что та не успевает наскучить, может, из-за того, что олицетворяет расцвет погоды и новых надежд. В тот момент она его и выделила среди прочих людей. Словно из общей серой массы появился он – сиреневый. Конечно, он был особенный. Другой, не такой как все. С того момента он всё делал особенно: улыбался, открывал дверь, нагибался, чтобы завязать шнурки, выходил на фотографиях, поправлял волосы, помогал ей нести сумки, готовил ужин, по-особенному пахнул. Как он пробрался в часы обхода врачей, с букетищем сирени, когда двери в принципе закрыты, даже не все врачи пришли на работу, она так и не узнала.

Такое странное ощущение. Вроде бы контролируешь свою жизнь. Не всё, что задумала, исполнилось, но многого добилась и продолжаешь двигаться вперёд. И тут просто понимаешь, что ты беспомощна. Оказалось, что твоя жизнь просто очередной ход на шахматной доске.
Она просто срывала дни, бросала их в мусорное ведро. Она не могла смотреть в кино сцены поцелуев, слёзы тут же наворачивались, и она переключала на другой канал.
Закутавшись в пальто и платок, она брела по парку. Ей хотелось деревьев, травы, убежать подальше от кирпичных полей, но и это ускользало.
Листья, не выдерживая холодов, кончали с собой, бесшумно бросаясь вниз. Рыжеволосая осень треплет волосы, капризничая, перебирая погоду, от пронизывающего ветра в спину до пекла в лицо. Ночь уже помолвлена с зимой. Сердце покрылось коркой льда. Вечер туманом застилает глаза, душа выжжена напалмом, оставив лишь безжизненную землю. Опавшая листва сменилась на дорожках, сменилась лужами с летящими отражениями стай птиц, разбивающихся о края отражённого неба. Его не было больше рядом. Он ушёл. Навсегда. Она оглядывалась иногда, словно он вот-вот нагонит её с букетом или просто обнимет сзади за талию и она поймёт, что это просто был кошмар. Но вокруг тихо, даже её шаги замерли. Его нигде нет. Ветер понимающе молчит, лишь бредёт рядом. Дождь умело скрывает на лице мокрые дорожки из глаз. Заваливание тоски по нему помогает отсрочить казнь души до вечера. Став со временем похожей на заброшенный дом, с облупившейся краской, грязными окнами, серыми стенами, который все обходят стороной.
Растолкав плечом остатки прошлого дня, она выходит в часпиковую толпу, где серые лица опережают друг друга, пытаясь быть первыми, пытаясь занять место в первых рядах. Прикрыв глаза, ощущает, что без него она лишь эрзац, заменитель своего же счастья, суррогат чего-то большего. Лишь рядом с ним она чувствовала, что жила полной жизнью, вдыхала полной грудью. Пора от всех огородиться, и она надела наушники, оставшись наедине.
Выпал первый снег, отбелив сетку улиц. Дорожка парка едва держалась за лето, но лужи покрылись хрупким, как её душевное равновесие, коркой льда. Зима подчёркивала все движения, дыхание – клубами пара, шаги – хрустом снега, слёзы – застывшими капельками на ресницах. Рождественские и предновогодние гроздья огней лианами опутали город. Мороз кутал в шерстяные вещи. Бледность декабря очень идёт городу. Теряя шаги, спешу. Поджав ноги, сижу с книгой, листая слова. Домой идти не хочется, вокруг витает атмосфера праздника, пусть он её не касается. Но она знает, стоит перешагнуть порог дома, и что-то страшное заполняет её, как дым при пожаре, ты дезориентирован и не видишь выхода, судороги горла не дают продохнуть, слёзы – думать, хочется свернуться в позу эмбриона и спокойно умереть. Акафистные песни Рождества стихают, да и усталость берёт своё, навалившись на плечи.

Зима сжалилась, сузив месяц. Тонкий, как изгиб талии, переходит в самые возбуждающие струны. Ещё немного, и белый месяц заплачет от прикосновения перевозбуждённого горячего солнца. Но пока снег стыдливо, время от времени, засыпает просачивающуюся грязь дорог, крыши, машины, кружась тихонько, садясь на ресницы, не тая. Солнце, вертясь всё чаще, задерживается.
Анорексичный февраль на удивление оказался тёплым. По привычке все ходили в напряжении в ожидании лютых морозов, кто-то даже вжимал голову в плечи, но зима словно задумалась о чём-то и бродила из угла в угол, заложив руки за спину.
Весну она встретила с радостью. Решив, что со снегом должна уйти её прошлая жизнь. Сколько можно ждать, сколько можно лгать себе, сколько можно пытаться удерживать в себе его. Если ты сегодня остаёшься вчерашней, то и жизнь твоя будет вчерашней. Он ушёл и не вернётся уже никогда. Новая жизнь. Новая она. Сегодняшний день рождения будет впервые за долгие годы без него. В пятничный понедельник. Он всегда говорил, неважно, на какой день выпадает день рождения, это всё равно пятница. Так что среда или вторник, это будет пятничный вторник и пятничный понедельник. Это были их дни. Она сама устроит себе пятничный понедельник. Устроит себе праздник, может, даже купит себе то платье, на которое заглядывается уже неделю и на которое жалко денег. Она
постарается.

***
Она задержалась у витрины с одеждой. Вглядываясь в изящные изгибы манекена, немного позавидовала им, вот кто смог остановить время! Навсегда сохранить свою молодость, заморозить миг того времени, когда молодость расцветает. Как фотограф, поймав какой-то миг, навсегда может удержать его на снимке. Остановив в этот момент жизнь. Лучший момент. Плохие он просто удаляет.
– Вам бы подошло.
От неожиданности она вздрогнула. Она только сейчас поняла, что  глубоко задумалась. В отражении стекла за её спиной стоял парень и разглядывал маечку и коротенькую юбку на манекене.
– Да, лет двадцать назад, – ответила она, вздохнув отражению парня.
– Всё в наших руках.
– Да, конечно, – саркастически приподняв правый уголок губ, произнесла она.
– Время эластичное, как пластилин. Хотите, скомкайте его, хотите, растяните. Всё в голове.
– Завидую вашей уверенности. Так иногда хочется остановить часы.
– Выньте из них батарейки.
– Да, а из зеркала как мне вытащить батарейки? Время не обманешь.
– С чего вы взяли?
– М-м, ну…
Она растерялась, подыскивая ответ, но не нашла.
– Потому, что оно всё равно возьмёт своё, рано или поздно.
– Но ведь это может произойти поздно. Настолько поздно, что
устанете ждать. Я могу вам помочь.
– В чём?
– Чтобы вы больше не скрывали ваш возраст и начали отмечать день рождения.
Лида оторопела, но, будто спохватившись, рассмеялась.
– Господи, я на минуту поверила. Хорошая шутка. Это Танька придумала меня разыграть?
– Танька?! О ком вы? Не понимаю.
– Ладно, простите. С вами было весело. Вы ловкий продавец, должна признать. Всего доброго.
Она развернулась и, удаляясь от витрины, сделала несколько шагов.
– Пятничный понедельник снова станет праздником. И вы перестанете стоять подолгу у зеркала, думая, что, купив новое, что-то измените в нём.
Лида застыла. Её спина немного вздрогнула. Холодок пробежал
по коже.
– Вам не придётся прятаться за наушниками, слушая Neoplan и Skysurfer. 
– Кто вам сказал? Откуда вы знаете про пятничный понедельник? Откуда вы знаете всё обо мне? Зачем вы это делаете? Зря он думает, что я позволю ему вернуться.
– И снова я вас не понимаю. О ком вы говорите?
– Это я вас не понимаю. Он рассказал про мои любимые группы, про пятничный понедельник, он что, думает, я прощу его?! После того, как он рассказал наше личное… про такие вещи… – Лицо Лиды от негодования зарумянилось.
– Послушайте, я не понимаю, о ком вы. Я говорю о том, что могу вернуть вам ваши годы.
– Вот сейчас точно вы неудачно пошутили. – Она чувствовала, как в ней все сильней растёт раздражение.
– Одинокие вечера. Вино наедине со своими мыслями, поджав ноги и накрыв их пледом, роняя в бокал солёные капли. Бессмысленные брожения по улице, лишь бы не возвращаться в пустой дом. Потому что тишина, которая заполонила каждую щель квартиры, начинает выползать, опутывать вас, растягивая вашу душу точно на рыболовных крючках. Растраченные чувства, не получающие ничего взамен. Ожидание. Вечера, заполненные ожиданием. Ожиданием, что, наконец, будет рядом тот, чьё присутствие будете ощущать всеми клетками тела. Перестанете бессмысленно слоняться вдоль линии жизни. Бежать от страха остаться наедине с собой. Резать себя на части, словно дав обет лишить себя всех радостей жизни. Он в вас как опухоль. Иногда, чтобы удалить опухоль, нужно пройти через боль, и иногда без анестезии. Тихонько морося по вашей душе, капли дождя текут по воспоминаниям тепла к нему. Ветер, царапаясь мурашками, скользит по ногам. Вы кутаетесь в пустые грёзы, уносясь в тишину чувств, закрываясь от того, что может прийти. Но оно не придёт на занятое место. – Он приблизился к Лиде вплотную, и его голос перешёл практически на шёпот. От него веяло чем-то каменным. Невозможным перечить. – Может, хватит срывать впустую дни календаря?! Может, хватит ползать по асфальтированному дну города?! Пыль серых мыслей запорошила ваши мечты. Вдохнуть полной грудью жизнь.
Но чтобы потом проснуться от поцелуя, столь нежного, что вам показалось, будто ваших губ коснулся тёплый луч света. Проснуться от чувства, будто шорох крыльев шепчет вам слова, от которых в вас появится уверенность, что это именно тот, кто не предаст, будет рядом в трудную минуту, переждёт, когда вам нужно будет побыть одной. Понимать вас как самого себя.
Он вынул из кармана прозрачный пузырёк, как те, в которые разливают дорогие духи, и протянул ей.
– Что это? – Она не узнала свой голос, он был подавлен. То, что он говорил, словно против её воли вытягивал из её головы.
– Это эликсир. Он возвращает молодость.
Рука Лиды сама потянулась к флакону. Но потом, словно отряхнувшись ото сна, она отдёрнула руку.
– Но у него есть побочный эффект: молодея, вы отнимаете годы жизни у другого человека. В этом мире не может быть всё просто так. Не может в одном месте прибавиться, не уменьшившись в другом. Как вода, испаряясь, уменьшается в одном месте и прибавляется, проливаясь,  в другом. Такова природа Вселенной.
– Что за бред?! Кто вы?
– Зовите меня Кукловод.
– Это профессия?
– Нет, имя. Какое уж есть.
– Ваши родители работали в кукольном театре?
– Мой отец был немного эксцентричен.
– А. Тогда всё объясняется. Вы сбежали из бродячего сумасшедшего цирка, такого, как в романах Стивена Кинга. Отстаньте от меня и прощайте.
– Возьмите его. Мне ничего не нужно взамен. Я получу больше отдавая. В этом мире многие расплачиваются за других. Кто-то этим пользуется без сожаления.
– Послушайте, я не верю в халяву.
– Вы правы. У меня есть плата. Но лично с вас я не возьму ничего.
Он протянул пузырёк.
– Если я возьму, вы отстанете от меня?
– Мне ничего не нужно от вас. Это я вам нужен. И да, ещё кое-что, купите себе то платье, оно вам пригодится завтра.
Его фигура удалялась под немым взглядом Лиды. Только теперь она разглядела невероятно сложенную фигуру. Костюм стоимостью, наверно, с маленький самолёт не просто сидел идеально, он словно был его второй кожей, но не пошло обтягивал, а выгодно подчёркивал. Он двигался словно в замедленной съёмке для большего эффекта. Растерянная, она положила пузырёк в сумочку и попыталась вспомнить, куда она шла.

***
Решив, что день принадлежит только ей, после салона красоты, массажа, кучи бутиков, она наслаждалась прекрасным шато марго, гоняя его по стенкам бокала. Она с удовольствием спускала кучу денег. Годы идут, а жить хочется сегодня.
Сидя у окна ресторана, Лида наблюдала за гулявшими вечерними парочками влюблённых. Вечер разбрызгал над городом капли огоньков. Жёлтая гирлянда фонарей подвешена в бархате ночи, хранителями света огней над сеткой улиц. Ветер царапает кожу. Асфальтовая тесьма прострочена белой ниткой посредине, утюжится машинами. Бетонные холмы и скалы города червоточат светом.
Внутри стало как-то тоскливо, несмотря на то, что больше половины бутылки вина было уже внутри неё. А может, именно поэтому. Она открыла сумочку и решительно достала пузырёк.
«Даже если отравлюсь, может, и к лучшему».
Она поднесла малюсенькое горлышко к губам, и запах из пузырька вскружил голову. В эликсире смешались все запахи юности. Она не могла их передать, но в голове мелькали самые счастливые моменты жизни. Словно оказалась в месте, где все без исключения счастливы, словно мир был одним огромным садом, в котором всегда цвели деревья и цветы. Где не было плохой погоды, где мысли были настолько цветущими, что ты безумно начинал обожать себя со всеми недостатками, и вокруг не было людей с изъянами, и кроме улыбок ничего друг другу не дарили.
Лида закрыла пузырёк и заговорщицки оглянулась, словно её застали с незаконными препаратами. На неё никто не обращал внимания. Немного отдышавшись от головокружения, Лида встала и пошла в туалет. Хорошо, что туалет был индивидуальным. Лида повернула защёлку на двери и поставила пузырёк на край большой мраморной раковины. Откуда эта дрожь, волнение, учащённый пульс и дыхание, Лида не могла понять. Чаще нам нужно не найти решение, а свыкнуться с тем, что мы уже приняли. Она посмотрела в зеркало, поправила локон и открыла пузырёк. Аромат заполнил маленькую комнату, и едва удавалось устоять на ногах от дрожи.
– Мама, папа, я люблю вас. – Потом, словно не уверенная в своих словах, осторожно сказала: – Милый… что бы ни произошло… прости меня, я всегда тебя любила… прощайте.
Она поднесла пузырёк к губам, зажмурилась и запрокинула голову.

***
Утро, как кот, лениво потягивалось. Но день, ударив по басам, уже расталкивал плечом ночь, и дождь отступал. Солнце ещё едва приподнималось, упёршись локтями о горизонт, когда Лида открыла глаза и за полтора часа до будильника поднялась с постели. Включив музыкальный центр, она, пританцовывая и протирая по дороге глаза, направилась в ванную. Струи душа ударили в подставленную грудь. Гладь утренней воды в ладонях без сожаления смывает с лица следы прошедшей ночи. Гель удивительно легко скользил по коже. Смыв пену, окончательно проснувшись, осторожно касаясь пальчиками ног кафеля, Лида вышла из душевой кабины. Смакнула с тела влагу… полотенце выпало из рук… рук, которые Лида видела последний раз в институте. Молодые, гладкие, бронзового цвета, без начинающих пробиваться пигментных пятен и пергаментного вида кожи.
«Мои руки». Кожа на кистях и пальцах была ровной, гладкой и нежной. Она подняла глаза к зеркалу.
«Ух ты! Эти салоны красоты делают чудеса. Я словно скинула
лет пять».
Лида гладила кожу, упругую грудь и бёдра, касалась подтянутых век. Нерешительно подойдя к зеркалу, она взглянула в лицо молодой девушки, привстала на цыпочки, чтобы разглядеть ягодицы. Минуту в её голове был полный вакуум. Музыка из комнаты растворилась в пустоте. Края глаз наполнялись слезами, как кувшинки. Ладони прикрыли нос и рот. Смешок сорвал слёзы с век. Коктейль слёз и смеха наполнил душевный сосуд её тела. Смеясь, она разглядывала свои руки, ноги, пышные волосы, тело, словно только сегодня обнаружила его, пока силы смеяться не покинули её. 
Знакомая мелодия звонка на сотовом заставила взять себя в руки, ей будет сейчас непросто объяснить отцу своё состояние.
– Алло, пап, привет. Как вы?.. пап, спасибо за подарок, велосипед – это именно то, что я сейчас хочу большего всего. Я не знаю, как ты всегда угадываешь, что я хочу… ты в порядке? У тебя голос неважный… с утра?!. Надеюсь, ничего серьёзного. Ты подлечись и звони обязательно, я буду волноваться… прости, я сейчас немного занята… вечером позвоню… я тоже тебя очень люблю… очень, очень… угу, пока, пап.
Она немного поджала губы. Было неловко, за то, что обманула отца.

Уже три дня Гидрометцентр обещал дождь, но небо каждый раз подводило синоптиков. Лида даже не утруждалась найти зонт. Утром, собираясь на работу, она почему-то машинально положила его в сумочку, хотя в бегущей строке клятвенно пообещали ясную погоду. Шлёпая по лужам, редкие, нетерпеливые прохожие не поднимали головы на гордо идущую под единственным на улице зонтом Лиду. Увидев своё отражение в витрине, Лида поняла, что изменилась не только её внешность, изменилось всё. Казалось, жизнь встала на её сторону. Город ещё находился в полудрёме. Она обняла ладонями кружку, маленькими глотками будила себя. За окном проявлялись первые признаки жизни. Утренние, торопливые и немного неуклюжие, от ещё не покинувшего сна тела, шаги роняют длинные тени в пыль. Вживляя в себя провода, тянущиеся из ушей, выливают на себя прохладный понедельник. Немые стражники фонари стоят вдоль дороги, склонив головы, наблюдающие за метаниями людей, после бессонной ночи тихонько закрывают глаза.

***
День был как в тумане. Жара стояла адская. Она, конечно, спадёт к выходным, по всем законам подлости, но пока ты на работе, она сводит с ума. Она весь день чувствовала себя то тряпичной куклой, то ржавым железным дровосеком. Все вокруг походили на зомби из фильмов ужасов, походка вялая, взгляд пустой, и жизненные мысли выкипели, лишь инстинкты.
День так и прошёл в каком-то полузабытье, перебирании в голове мыслей и полном отторжении работы. Вечером уже не хотелось идти домой, и она зашла в уединённое кафе. Присела подальше от лишних глаз.
Она обожала маленькие кафе, в которых немного накурено, на стенах весят фотографии, лучше, если чёрно-белые, непонятно откуда льющаяся музыка, словно часть воздуха, ненавязчивая, как разговор за соседним столиком, иногда прислушиваешься, пока не понимаешь, что играет совсем уже другая песня. Или эти массивные деревянные балки, навевающие дух средневековых трактиров, маленькие столики, неторопливые разговоры под еду, волнующие ожидания знакомств вслепую через сайты знакомств. Наверно, у каждого есть такое место, где чувствуешь себя так же. По крайней мере, ей так хотелось. Ей даже казалось, что именно в эту минуту нет на Земле человека, который был бы вне такого места. Оставив работу, все сидят за столиком, размером с небольшое блюдо, и пускают табачный дым, сгущая туман вокруг деревянных балок.
Немного заглушив голод, она достала книгу, и дальнейшее поедание роллов было менее торопливое. Пальцы лежали на страницах, словно впитывали атмосферу книги, чувствуя лёгкую шершавость и запах типографии. Глаза поглощали слово за словом, строчку за строчкой, чувствуя, как слова проникают в мозг, сознание.  
Она легко научилась отключаться от внешнего мира. Ещё в юности, когда она была уверена в себе. При всей этой заточенности тела её личико вызывало раздвоенное чувство, с одной стороны, словно всю жизнь знал её, с другой – никак не можешь её запомнить. Простая смена причёски меняла её до неузнаваемости. Именно поэтому возникало ощущение, что встречаешься каждый раз с новой женщиной, а что ещё нужно было мужчине?! А вот содержание её головки мало кто выдерживал. Знания она запихивала внутрь с быстротой езды санок с горы. В седьмом классе, после месяца неуклюжего ухаживания её одноклассника, стоя возле подъезда и теребя на плече лямки своих сумок, они неловко коснулись губами. Напряжение неловкости было столь велико, что прикосновение губ напоминало поцелуй двери и дверного проёма. Но зато чувство, возникшее внизу живота, сильно её взволновало и заставило всё тело дрожать. Зайдя домой, она ощущала, будто все домашние смотрят на неё и всё понимают по её виду. Она прямо читала в их глазах – ты что, целовалась? Ей казалось, что у неё над головой иллюминация и стрелка, указывающая на неё с надписью – ОНА ЦЕЛОВАЛАСЬ. Её лицо горело, но она ничего не могла поделать со своей улыбкой, прячущейся за склонённой к груди головой. Все отчаянно «делали вид», что заняты своими делами, но она чувствовала, что они хихикают в глубине души и, стоит ей отвернуться, они покатятся со смеху.
– Простите, позвольте мне присесть? Везде уже занято.
Она оглядела кафе: больше половины столиков стояли пустыми, перевела вопросительно-небрежный взгляд на него.
– Знаете, что в большинстве случаев девушке хватает трёх секунд, чтобы решить, будет она спать с парнем или нет? Это официальное
исследование.
– И что показывают ваши личные наблюдения?
– Процентов сорок говорят, что это так и есть. А процентов десять – что им мало этого времени.
– А остальные пятьдесят?
– Эти врали.
Она улыбнулась, и он сел напротив неё.
– Ложь, к сожалению, постоянно сопровождает отношения. Просто я только что расстался со своей любовью, а друзья надоели и начнут кто причитать, кто похлопывать саркастически по плечу. Не хочу никого видеть из знакомых. Вы не подумайте, я не собираюсь ныть. Я не из таких. Просто в одиночестве не хочется быть. Что читаете?
Она подняла обложку ему навстречу.
– М-м, мне он тоже нравится. Читается на одном дыхании. Очень душевные и жизненные романы.
– Ну и сколько вы были вместе? С вашей девушкой.
– Три года. Везде. Дня не проходило в разлуке. Если ей было плохо, я это ощущал на себе практически физически, а она, казалось, чувствовала меня. Она была очень красивая. Можно было просто быть рядом и молчать. Мне было достаточно. Но как говорят – любят одних, женятся на других. Я никак не мог понять это выражение. Потом, когда мой друг решил жениться, мы с ним долго говорили об этом. Мы сидели в кафе, и тут он показывает на планшете фотку. Я – о боже! Что это такое страшное? Насупился. Моя невеста, говорит. Я говорю ему – у тебя были такие классные девчонки, глаз не оторвать. Фигура, личико, как куколки. А жениться собрался на серой мышке. Вроде не похож на человека в отчаянье. Когда я с ней познакомился, я всё понял.
Странно, но ей не казалось это каким-то нытьём, наоборот, он рассказывал словно о самом ярком приключении в своей жизни.
– Сейчас вспоминаю, я носился с ней как с ребёнком. Прислушивался ко всем её капризам, был терпелив, не хвастаюсь, но это ведь правда. На других не заглядывался.
– Долго. Значит, всё было серьёзно?!
– Да. Мне казалось, у нас всё хорошо, и тут вдруг нам пришлось расстаться.
– И чья инициатива разрыва была?
– Моя.
– Странно. Если всё хорошо, если вы её любили, почему расстались?
Она закрыла книгу и убрала в сторону, придвинув к себе кофе. Он тоже сделал заказ из кофе и порции блинов.
– Боюсь, это было неизбежно. Мы просто перестали понимать друг друга. Вроде всё как всегда, но что-то не так. Не та плавность, не та лёгкость. А мне так нравилось заботиться о ней. Но всё начало меняться этой зимой. Как я устал от её месячных.
– Ну, это ведь природа и неизбежно.
– Да, конечно, но её месячные мне очень уж дорого обходятся.
– В смысле?
– Ну, она оказалась неприспособлена к нашему климату.
– Не понимаю. Она иностранка, что ли? И при чём здесь климат?
– Она американка. А климат очень даже при чём. Её прокладки не выдерживают.
Её недоумённые глаза уставились ему в лицо, с небольшим намёком на «я тебя сейчас пошлю куда подальше».
– Ну, как мороз, у неё обязательно начинается течка. То в гидраче, то ещё где-нибудь.
– В гидраче?! Ты вообще о ком говоришь?
– О своей машине.
Её взгляд застыл, потом в уголках глаз стали появляться морщинки и она захохотала. Она не могла остановиться. Она хохотала, словно они были вдвоём в кафе. Он тянул кофе, глядя поверх чашки на окружающих. Её лицо порозовело, и редкие смешки она едва сдерживала, пытаясь взять себя в руки.
– Ну, рассказывай что-нибудь, – взяв окончательно себя в руки, просила она.
– Знаешь, какая самая ненавистная фраза для мужчин?
– Нет. Какая? – Она в ожидании немного вздёрнула брови.
– «Расскажи что-нибудь интересное». После этих слов парень понимает, что от того, что он скажет, будут зависеть все дальнейшие отношения, иногда от этого зависит секс. Но именно от этих слов во рту пересыхает, мысли мгновенно исчезают, память отказывает, и начинается суматошная, сумасбродная борьба внутри головы. И на деле говоришь, лишь бы что-то говорить, потому что было «Расскажи что-нибудь интересное». Причём ключевое слово «интересное».
– Да, но девушке наплевать на это. Это и покажет, стоит ли он отношений и секса.
– Понимаешь, может, он и не болван, просто немного робеет в присутствии девушки.
– Ну, по тебе не скажешь, что ты из робких. Просто расскажи, чем занимаешься.
– Хм. Хорошо. Тебе длинную версию или короткую?
– Давай длинную, если сможешь.
– Ну, когда передо мной встал выбор, чем заниматься, я решил пойти по пути детства. Знаешь, как чтобы определить, какой спорт тебе нравится, нужно записаться и пройти через все секции. Я работал помощником машиниста тепловоза, мы таскали грузовые составы. Работа была приятна в том плане, что я посмотрел страну. Природа невероятная. Зимой, когда едешь окружённый стенами высоченных елей, усыпанных снегом, или осенью, когда вокруг всё ярко-жёлтого цвета и отражается в горных озерах, дух захватывает. Но потом кочевой образ жизни мне наскучил. Потом я работал высотным мойщиком окон. Неплохая была работёнка. Правда, работаешь семь месяцев через пять. Но в этом был и плюс. Времени свободного много, и отдыхать ездил в тёплые страны в холода. А я холод плохо переношу, поэтому это меня радовало.
– У тебя что ни работа – приключение и романтика, – прокомментировала она. – Ну и в итоге, чем же ты сейчас занимаешься? Надеюсь, ты не полярный лётчик. И ты немного напоминаешь мне героя книг Ильфа и Петрова, авантюриста.
– На самом деле это всё довольно стереотипно. Это со стороны кажется, что это романтика, а на самом деле просто пахота. Иногда хочется стать слепым, чтобы видеть сердцем. Стать немым, чтобы научится слышать. И быть безработным, чтобы было куда идти. И я долгое время был в сомнениях. Я никак не мог понять, чего я хочу. И было время, что мне казалось, что я буду всё время метаться из стороны в сторону. Пока однажды я не пришёл к моему старому другу. Мы с ним сто лет дружили, а я не знал, что его дед был часовщиком. Причём не простым. А знаешь, как из мультиков или сказок. Мы с ним собирались встретиться, и он попросил зайти к его деду. Когда я вошёл в квартиру, я замер. Тиканье часов заполняло дом. Я сначала даже обалдел, как можно спать при таком шуме, но дед говорит, что не может без этого уснуть. Но самое странное для меня было то, что он мог определить время без всяких часов. И не ошибался.
Мы с ним проболтали часа четыре. В итоге он научил меня всему, что знал о часах. Я проводил в его квартире над каким-нибудь механизмом долгие часы. Сначала было трудновато сосредоточиться, казалось, всё тиканье в квартире торопливо подгоняет меня, но чем больше часов я сидел, чем больше дней проводил с самыми маленькими инструментами, которые видел в жизни. Я стал замечать, как часы в доме стали тикать всё тише и тише. Всё медленней и медленней. Пока тиканье не стало в унисон с моим сердцем. А когда склоняешься над шестерёнками, маятником видишь сквозь лупу на глазу движение внутри часов, которое манит, втягивает, понимаешь, что там, внутри, целый город.
Сейчас я держу часовой магазин. Очень люблю антикварные часы, которые занимают особое место в моей жизни. Так что сейчас я обычный барыга, коллекционирующий старинные часы.
Она тихонько улыбалась, слушая его. Касалась пальчиками ручки кружки. За какие-то пару часов он стал для неё дороже всех. Она могла привести десяток аргументов, чтобы сказать себе, что ей сейчас не до отношений, но не смогла придумать ни одного оправдания единственному вопросу: как она будет жить дальше, если больше не увидит его.
Уставший вечер, обняв за талию, заботливо провожает до дома. Ночь, шурша полами вуали, усыпанными стразами, крадётся на цыпочках, заливая тушью город сверху, шепча слова нежности. Медленно капает ночь битумом на город, разливаясь по тротуарам и стекая по стенам домов, поглощая окно за окном. Тихонько шепча, клавиши пианино и скрипка играют так осторожно, словно боясь разбить стеклянную душу. Удары сердца в груди как выстрелы. Стеклянный ворох звёзд рассыпается струящейся воронкой над городом. Липкая ночь забирается под майку, проводит ноготками по спине, обхватывает сзади, как нежная любовница.
Со временем начали происходить метаморфозы: час в разговоре становится мгновеньем, миг поцелуя становится вечностью. Пять секунд... успеть надышаться, успеть сказать глазами всё. Они успеют сказать за семь секунд больше, чем губы за годы. Пусть губы молчат, пусть слеза, скатившаяся к приподнятым уголкам губ, исчезнет в утреннем поцелуе. Он исчезнет. Исчезнет через три секунды созданный тобой образ настоящего. Только для тебя. Ведь его больше никто не видит.
И тебе с ним так легко. Всё вокруг превращается в сон, где всё возможно. Стать одним целым. Ведь раньше ты сомневалась, что такое бывает. Но не теперь. Сейчас ты уверена, уверена в том, что столько ещё впереди, ты ещё столько сможешь увидеть, почувствовать. Понимаешь, что через секунду ты сможешь изменить всё и всё, что было до этого, было, лишь чтобы прийти к этим семи секундам. Так мало времени осталось... всего лишь секунда, и она может истечь в люб…

***
Сознание вывело разум из сна, но она не торопилась открыть глаза. Было что-то, что она попыталась понять прежде, чем сон рассеется. Она, конечно, знала, что это за чувство. Она давно его не испытывала, но она хорошо его помнила, это состояние полёта; закрыв глаза, ощущаешь его ярче, тело кажется воздушным, тонким, как косынка на плечах. Его сложно описать, его можно лишь почувствовать, срываясь в пропасть чувства, отдаться течению страсти, томно закрыв глаза. Рассветным бризом, оранжевым светом нежности ласкает лицо и тело, в голове в радужной реке поднимается волна любви ко всему живому, яркому, светлому.
– Доброе утро, милая. – Его голос, сонный, с хрипотцой, соскользнул, лаская её уши.
– Доброе, родной.
– Я скучал по тебе.
– Я же была здесь.
– Я знаю, но я так боялся уснуть… не хотел тратить время на сон. Хотел наслаждаться каждой минутой рядом с тобой. Ты очень красиво спишь. Когда я гляжу на тебя засыпающую, во мне просыпается много чувств. Хочется скользить по твоей коже глазами, втягивать аромат твоей кожи, не пропуская ни одного миллиметра, поднимаясь от кончиков пальцев ног, задерживаясь на коленях, бёдрах. Чувствовать, как дрожит твоё тело… живот… грудь… шея… губы… впитывать твой запах… чтобы он как можно дольше напоминал о тебе, когда тебя нет рядом... жадно уткнуться лицом в твои волосы и, зажмурившись, насладиться тобой. Глядя на тебя... такое острое ощущение... кажется, достаточно одного малейшего прикосновения, чтобы перестать контролировать... чтобы желать перестать контролировать себя... твой голос смешивается со звуком клавиш пианино, льющимся из динамиков... ты молчишь... лишь взгляд говорит о многом... бесконечном... глубоком...
Всё ещё в дремоте он бормотал, словно в бреду:
– Ты заполнила собой все мои чувства. Пробудила самые красивые мечты… самые потрясающие вещи… открыла самые потрясающие звуки в этом мире… твой голос… твой смех… твои стоны… Знаешь, у меня есть теория, вечер, перед тем как уснуть, самая важная часть дня. Событий много происходит, но вечером мозг сам вычленяет самое важное, и с этой мыслью мы уснём. Она формирует следующий день. Мы вместе уже два месяца, и не проходило минуты, чтобы я не думал о тебе. Даже когда ты рядом. Учитывая чем, точнее кем, заканчивается наш с тобой день, даже когда мы не вместе, мы засыпаем с телефоном, это говорит о многом. Секс?! Страсть?! Возможно. Отношения?! Не исключено.
Знаешь, бывают встречи, которые ставят в голове всё на место. До тебя я искал, был и сумасшедшим, и равнодушным. Два раза влюблялся на всю жизнь и был бездушным. После этого вечерами душу в осколки разбивал, утром вновь их собирал. Пережил цинизм и щедрость. Раздолбайство и статичность. Было время, когда, находясь рядом с одним человеком, думал о другой. Падал, возвышался. Но рядом с тобой у меня чувство, что мои поиски окончены.
…Любовь?!
Я бы сказал да. Возможно, беспечно и скоропалительно, даже нелепо, я не до конца знаю тебя, но мне кажется, я немного знаю себя. Перестал обманывать себя лет пять назад. Не знаю, в голове ещё сумбурно, мысли сложно формировать во что-то ясное, но я и не хочу, чтобы мой разум был до конца ясен, ведь тогда теряется азарт, непредсказуемость. Романтизм – это больше сюрпризы. Вся моя жизнь всегда была похожа на перрон, никто не задерживался. Люди приходили, уходили. Лица сменялись. Вагоны то чистые, то поношенные. Я за платформой то ухаживал, то запускал. Ветер пригонял то снег, то листья. Даже небо менялось. Всё время я ждал, когда из поезда выйдет та самая, с которой мне захочется достать свои вещи из камеры хранения и уйти с вокзала и возвращаться с ней сюда, только чтобы поехать отдыхать. Я увидел тебя словно в кино. Стоящую с чемоданом в руках, стройная, одинокая фигура, немного неясная в дымке пышущего состава, на перроне. 
Даже если один пункт из упомянутого – правда, уже что-то. Не знаю, куда это всё приведёт, но, когда мы вместе, мне хорошо и спокойно. Когда тебя нет рядом, я словно загнанный зверь. Пусто без тебя, и всё теряет смысл. Дела не радуют успехами, еда не та, день пуст. Он становится постным и безвкусным.
– …Милый…
Она потянулась к нему губами…
– И знаешь, готов поставить все твои деньги, что за то время, что мы встречаемся, ты помолодела. Это не лесть. Это правда. И немного пугающая.
Она улыбнулась, издав короткий смешок, опустила глаза, потом просто впилась в его губы поцелуем.
Лучи струями уже рассекали утреннюю поверхность воскресенья. Окунув тело в утренний, солнечный свет, расправляешь крылья, навстречу дню. Хлопанье больших белых, шуршащих перьями крыльев поднимает пыль вокруг утра, неся день на всех парах. Как ветер щекочет ноги, бесцеремонно забираясь под юбку, как воскресенье, разгоняясь, разогревается к обеду теплом. Она подняла глаза к зеркалу. Она вновь ощутила это. Почувствовала, что за спиной расправились крылья. Что она счастлива. Что она жива. Словно в мир вокруг неё вернулись краски. И не просто вернулись, они стали ярче, сочнее и теплее. Она приложила руку к груди, сердце билось, как сумасшедшее.


***
– Алло. Мам, привет. – Она так рада была слышать голос матери.
В трубке было молчание, тишина. С каждой секундой тишина превращалась в острую мысль, пронзающую голову.
– Мам. Что-то случилось. Мам, не молчи же. – Она услышала свой дрожащий голос, переходящий в ор.
– Знаешь, это началось так внезапно. – Голос мамы был подавлен. – Он так радовался за тебя. Ты так воодушевлённо рассказывала о том, что купила платье, которое не могла себе позволить раньше. Ты встретила, наконец, того, кто сделал тебя такой счастливой.
– Мам, ты пугаешь меня…
– Знаешь, он покрасил твой домик на дереве. Говорит, может, дай бог, там будут играть внуки. Он очень скучал по тебе…
– Мам…
– Это началось на следующий день, после твоего дня рождения. Он просил не говорить тебе ничего. Он так радовался за тебя. У тебя такой был счастливый голос. Он словно таял. Как из морозилки постепенно стекает вода.
В голове возник образ кукловода. «Мне ничего не нужно взамен.
Я получу больше отдавая. В этом мире многие расплачиваются за других. Кто-то этим пользуется без сожаления».
Слёзы резали щёки, словно лезвия, вонзаясь в сердце и твердея, причиняя боль.
«У меня есть плата. Но лично с вас я ничего не возьму». Почему она почувствовала себя сейчас обманутой?
– Мам, что случилось? – услышала она свой дрожащий голос.
Мамин голос долго молчал, иногда там слышались заглушаемые ладонью порывы рыданья…
– Папа умер…

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики