Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Ритта КОЗУНОВА
г. Севастополь

Фанданго №4
Глава 1-2
Фанданго №5
Глава 3
БЕЛАЯ БИТВА
роман

ОТ АВТОРА
Главный герой этой книги не захотел быть землянином. Когда-то он жил на Земле, и это причинило ему такую боль, что душа его, точно вспугнутый журавль, устремилась в небо. Очень долго летела она от звезды к звезде, оставив навсегда свое разоренное гнездо. И вот однажды этой неприкаянной душе встретилась планета, столь похожая на Землю и столь далекая от нее, что здесь усталая странница решила свить новое гнездо.
Я называю эту планету Теллури, поскольку она действительно может именоваться «второй Землей». Наши миры так похожи, что легче рассказать о том, чем они отличаются.
Итак, сила тяжести на Теллури в шесть раз больше, чем на Земле. Поэтому у людей, живущих там, тела массивней и приземистей. Теллурийца очень трудно сбить с ног. А вот плавать они не любят. Воды на Теллури меньше, чем суши. Моря там малы и глубоки, а реки, наоборот, мелкие, как ручьи. Шеи у теллурийцев длиннее, чем у нас, и более гибкие, так что они без труда могут заглянуть себе за спину. Чтобы голова как следует снабжалась кровью, им потребовалось целых два сердца.
Солнце, дающее жизнь Теллури, занимает там полнеба – оно ближе, соответственно, интенсивней его радиация. Поэтому кожа у людей, живущих там, толще и грубее нашей. На ней есть узор из темных линий и пятен, который не слишком заметен, поскольку сама кожа у теллурийцев смуглая, но проступает явственней, когда они волнуются. Эти линии и пятна индивидуальны, как наши папиллярные узоры. Красивый узор – предмет гордости теллурийца. Они закрывают тело, только если имеют какой-либо физический недостаток, поэтому одежду на Теллури носит с шиком лишь гильдия воинов.
Волосы у них тоже темные, жесткие и непослушные, как конская грива. Для довершения сходства они растут не только на голове, но и сзади на шее, спускаясь до лопаток. Теллурийцы едят только растительную пищу, поэтому их трапезы продолжительны, обильны и часты, что дает им много времени для раздумий и воспоминаний. Они могут доживать до 200 лет, но в среднем живут по 160-175.
Пожалуй, главное отличие их от землян состоит в том, что они избежали трагического разделения полов. Роковая комета не пала на них карающей молнией, расколов на две половинки, как это случилось на Земле. Теллурийцы рождают детей без всякой посторонней помощи, поэтому тысячи трагедий, свойственных нашему миру, им не ведомы. Но взамен этого у них, конечно же, есть свои личные драмы, которых никогда не пережить нам.
Дети у них рождаются, как правило, ночью, без мучений, и при рождении ребенок бывает величиной с кулак (или с человеческое сердце, ибо оно одного размера с кулаком). После этого теллуриец еще достаточно долго носит свое дитя на груди в особой складке кожи, где есть два соска (у них бывают и двойни).
Во всем остальном они – совершенно обычные люди, такие же, как мы с вами. Именно поэтому Танчо – так мы будем называть нашего главного героя – захотел родиться вновь именно на Теллури, которая напоминала ему потерянную навсегда родину.
Кайова, как и многие другие индейские народы, полагают, что душа ребенка сама выбирает себе тот народ и ту землю, где ей хотелось бы жить. Незримо она витает над селениями, прислушивается к голосам людей, вглядывается в их лица. И если они чисты и благородны, то ребенок захочет родиться среди них, а если оскверняют себя недостойными словами и поступками, то род их усохнет без потомства.
Тот род, продолжателем которого явился Танчо, ставил честь превыше всего. Это был род мечников с Журавлиного холма…
Впрочем, нам пора начинать нашу повесть – повесть о Белой Битве, которая длится уже не одно столетие, и которая, я верю, окончится именно так, как рассказано в этой книге.

БЕЛАЯ БИТВА
«Когда земля будет тяжко больна, когда станут исчезать животные и растения, когда люди дойдут до последней черты, за которой – гибель, Воины Радуги придут спасти их».
                    Сиэттл
Четыре перерождения спустя я все еще тоскую, земля моя. Слезы давно обесцветили мою кровь, серый снег укрыл мои раны. Зима стерла очертания гор с наших лиц. Но там, в глубине сердца, все еще растут мои горы. Я чувствую, как они вскипают во мне, мои горы, Пааха  Сапа, и кровь моя рвется наружу, и раны мои вновь начинают говорить.
В ночь, когда стихнет ветер, по лунной дороге уйдем мы в Настоящий мир. В ночь, когда уснет последний из нас на ложе из сломанных стрел, все мы откроем глаза и увидим, что кончился Черный сон. Все мы, уснувшие здесь в слезах, проснемся там на заре. В Настоящем мире, где правит добро, где слова не бессильны.
Было время, когда, движимые состраданием, мы спустились сюда из Настоящего мира. Сюда, в мир несправедливости и отчаяния. Без страха спустились мы, чтобы доброй силой своего сердца преобразить этот мир. Все лучшее в нем пробудили звуки наших вещих песен. Их и сейчас еще можно уловить в благородных линиях гор, в плавных изгибах рек звучат они, исцеляя боль, возвращая силы, даря надежду. Но те, у кого нет ушей, не расслышали наших песен. Земля и сейчас хранит разбитые флейты, когда-то вылепленные из глины руками людей. Эта глина звучала голосом гор моих, Пааха  Сапа. Но нет больше тех губ, что заставляли глину петь, а облака – повторять тайну наших слов.
Слушайте же! Верно говорю я вам: этот мир – не более чем сон бабочки. Однажды воин по имени Бабочка уснул и увидел сон, будто пылают реки, а горы покрылись коркой застывших слез. Он увидел во сне, будто людей выкорчевали из земли и белые корни мира лопнули, обагрившись кровью. Приснилось Бабочке, что вместо цветов горят в степи алые раны. Приснилось ему, будто ложь закрыла солнце, и мы цепенеем от холода. Тоска убивает нас вернее, чем ружья.
Клянусь вам, мы не отступили, когда вместо утренней зари пала ночь Черного сна. Воин по имени Бабочка встретил удар стоя,  и все мы, по завету Деганавиды, истекли кровью вместе с ним. Нет, не в том была наша слабость, что мы держали луки горизонтально. А в том, что против артиллерии зла защищались силой своего доверия – золотым щитом благородных.
И вот теперь, когда этот мир гибнет, захлебываясь в потоках грязи, мы остаемся верны чистоте. Мы все еще помним дорогу в Настоящий мир. Белым полумесяцем сияет эта дорога в черноте ночи. Излучиной реки блестит она для взора парящего орла. По ней когда-то ушел в Настоящий мир вождь истикатэ, и свет серебряных полумесяцев на груди Аси Яколо с тех пор сияет нам во тьме, указывая путь.
Не знаю, что станет с этим миром, когда мутные волны окончательно поглотят землю. Наступит тишина. И на поверхности воды, верно, будут качаться наши разорвавшиеся сердца, словно водяные лилии. Здесь мы оставим их. И по лунной дороге уйдем в Настоящий мир, откуда пришли когда-то: чоя-ха – дети солнца и каси-та – рожденные солнцем, ишта-куда – небесные люди и тсичу – сошедшие с небес. Все, все павшие в Белой Битве поднимутся по лунному лучу в Истинный мир, где правда побеждает, где высший закон – справедливость.
Там наша счастливая Родина, Кен-та-те, земля завтрашнего дня, земля рассвета.
                                                               
ГЛАВА I 
ЖУРАВЛЬ, ЛЕТЯЩИЙ ПО ЗВЕЗДАМ
Над степью летит Журавль
Над пеплом кочует Крунк
Грустная  птица Крунк
Одним от рождения – Пристань,
Другим от нее Изгнание
Первые ведают Жизнью
Вторые владеют Вечностью
Карен Джангиров
Все было точно так, как он десятки раз видел в ночном кошмаре. Машинальным движением Танчо снял боевое кольцо с предохранителя и повернул его камнем вверх. Стремительная тень с горящими точками глаз скользнула на него из темноты. Он выстрелил и откатился в угол…
…Очень вовремя, так как солидный кусок потолка приземлился точно на его откинутое одеяло, а взрывная волна высадила переборку, за которой располагался камбуз. Помещение наполнилось удушливым дымом. Танчо сел, откашливаясь и начиная просыпаться.
– Если ты собрался меня поджарить, – послышался из-за дымовой завесы спокойный голос, – то учти: лепешки к завтраку жарить придется тоже тебе самому.
– Доброе утро, Зоэ, – невпопад отозвался Танчо.
– Ага, – зевнул Зокти, пробираясь на камбуз через дыру, еще дымившуюся по краям. – Что, опять плохой сон приснился? – сочувственно спросил он, выгребая из-под обломков переборки остатки кухонной утвари.
– Угу. Ты это… извини, пожалуйста, – пробормотал Танчо ему в спину.
– Да ничего, я все равно вставать собирался.
Зоэ наконец докопался до сковороды и одним движением распрямил покореженную ручку. Танчо искоса взглянул на него. Если бы Зокти вопил и метался в поисках выхода, было бы естественней. Танчо стал одеваться, все еще надеясь услышать в свой адрес хотя бы парочку ругательств. Но Зоэ, как ни в чем не бывало, возился с завтраком.
– Я тут приберу, – буркнул Танчо.
– Если охота.– Зокти шмякнул на сковородку очередную порцию теста. Сковорода яростно зашипела. Готовил Зоэ абсолютно варварскими методами, но неизвестно почему получалось вкусно.
Танчо вздохнул и взялся разбирать руины каюты, которую разнес его ночной страх, с нарастающим раздражением размышляя о природе страха вообще.
Некоторым страх заменяет силу. Заяц, упав на спину, может разодрать живот орлу. Другим страх заменяет сообразительность. Танчо знал людей, которые получили свои высокие звания за вовремя проявленную трусость. Но ни разу не видел он, чтобы можно было чем-либо заменить сам страх. Спасительное чувство самосохранения, которое срабатывает раньше, чем осознаешь опасность.
Только идиот способен вообразить, будто человек, лишенный страха – идеальный солдат, так как не боится умереть. Где еще, как ни в военных штабах, могла возникнуть столь замечательная идея! По этой логике лучший пехотинец – безногий. Уж он-то не побежит с поля боя.
Рассуждая об этом, Танчо попутно разломал чудом уцелевший табурет. Не пропадать же добру. В дыру с камбуза просунулась голова Зокти. Он с интересом оглядел помещение: после приборки, произведенной Танчо, комната выглядела так, будто в ней случилось два взрыва, а не один.
– Ты чего сердишься? – полюбопытствовал Зоэ.
– Так…
– Из-за этого? – Зоэ пнул бренные остатки кровати с легкостью профессионального воина, ни во грош не ставящего барахло.– Брось, пошли завтракать. А ночевать переберешься по правому борту. Там еще много целых кают. И там иллюминаторы.
– Не люблю окна.– Буркнул Танчо.
– Ну да, я и забыл, – хмыкнул Зокти, наливая ему горячего чаю и пододвигая лепешки. – Ты любишь, когда мало дверей и мало окон.
Танчо замычал с набитым ртом, посылая дежурное проклятие авторам оригинальной идеи создания солдат без страха, а так же тем, кто воплощал эту идею в жизнь. Заодно досталось и Зокти, который дал согласие проводить над собой подобные эксперименты. Правда, у Зоэ были смягчающие обстоятельства. Во-первых, он понятия не имел, на что соглашается. Во-вторых, у него друг сгорел. Друзей ему всегда не хватало. А с Джанси Кимонко они к тому же летали двойкой. И Зокти при первой возможности рванул куда подальше. Только бы не оглядываться на  дверь, ожидая, что Джанси войдет, как всегда, со свежим анекдотом наготове.
Эксперимент, в который влип Зоэ, провалился с грохотом. Оказалось невозможным предсказать, как поведут себя люди, лишенные страха, в человеческом обществе, где страх всегда был краеугольным камнем. Единственное, для чего годились носители блока А-Зет – так это для роли камикадзе. В ситуации, когда инстинкт безошибочно подсказывает человеку, что пора рвать когти, они думали только о том, как тщательнее выполнить поставленную задачу. У них была замедленная реакция.
Эксперимент забраковали. Нельзя сказать, что Зокти после этого просто выкинули на улицу. Над его судьбой весьма серьезно подумали, после чего была выпущена строго секретная директива, согласно которой уцелевшие носители блока А-Зет считались «нежелательными».
Танчо, благодаря специфике своей работы, был знаком с этой директивой и с тем, что стоит за несколько туманным определением «нежелательные». Таких, как Зоэ,  отправляли на задания, с которых обычно не возвращались. Поэтому сказать, что Танчо удивился, встретив Зокти мирно прогуливающимся по одной из улиц Нерты, было мало. 
Зоэ обладал уникальным для носителя блока А-Зет свойством: ему везло. Причем везло с каким-то удручающим постоянством, вопреки всякой логике. Танчо был достаточно суеверным человеком и верил в приметы и в судьбу – как всякий, кому доводилось часто ее испытывать. Но самыми суеверными из всех, кого он встречал когда-либо, были штурмовики пятого флота Теллури.  Да и как тут не стать суеверным, если двое друзей были рядом, а через секунду от Джанси Кимонко осталась вспышка света, а Зокти при этом даже не задело. Задача оказалась для Зоэ слишком сложной, и он отправился решать ее в самое подходящее для философских размышлений место: в один из кварталов Нерты, где веселые дома мило соседствовали с мрачными притонами.
Все здесь было для него в новинку – поскольку Зоэ, как представитель гильдии воинов, жил до этого по строго определенному распорядку, где не было места увеселениям и раздумьям. Зоэ довольно долго путешествовал по трущобам Нерты, испытывая на своем удивительно крепком организме разнообразнейшую дрянь. Он уже начал понемногу скучать в этом чуждом для него мире, где одни наживались на том, что заставляли кого-то бояться, а другие из страха исполняли чужую волю. Все они казались Зокти детьми, играющими в какую-то глупую игру. Зоэ не принимал всерьез даже то, что над ним смеялись.
А над Зокти смеялись – да еще как. Именно это и привлекло к нему внимание Танчо, когда они встретились впервые. Прохожие оборачивались и похохатывали, а несколько профессиональных зевак шли следом за Зоэ уже несколько кварталов в предвкушении очередного номера. Обычный пьяный в веселом квартале Нерты мало кого мог удивить. Но Зокти составлял исключение. В своих огромных ладонях Зокти нес штук восемь пирожных и уже успел порядком перемазаться. А теперь, видимо, соображал, куда девать этот явно ненужный ему груз. Судьба, как обычно, была наготове: из-за угла показалась стайка замурзанной ребятни. Зоэ широко улыбнулся. Они налетели на него, вереща и отпихивая друг друга, так что ему осталось только вытирать липкие от крема пальцы.
Выбравшись из одной напасти, Зоэ немедленно угодил в другую. Прямо на встречу ему двигался патруль комендатуры. Зокти стал тревожно озираться и боком втиснулся в приземистую дверь, едва не сбив покосившуюся вывеску. Танчо вошел следом за ним.
Заведение было чем-то средним между веселым домом и мрачной забегаловкой. Такая двойственность не давала ему окончательно погрузиться в пучину той или другой стихии разгула, и харчевня чудом удерживалась в рамках приличий. Танчо иногда бывал здесь без особого риска нарваться на драку или слишком назойливую смазливую мордашку.
– Желаю здравствовать, мастер! Что закажете, мастер? Как всегда, мастер? – зачастил, подкатывая к нему, официант.
Танчо всегда покорял сервисные автоматы своей вежливостью, и они надолго запоминали его.
– Здравствуй, полста восемь, – сказал Чиспа, ища глазами Зокти.
Тот уже устроился в углу, где потемнее. Танчо стал пробираться туда. Полста восемь катился следом, бубня меню.
– Не возражаешь? – спросил Танчо. Зоэ поднял голову, и Танчо впервые увидел его глаза.
– Садись, друг. – Зокти одарил его своей щедрой улыбкой.– Сейчас эта железяка привезет мне что-нибудь выпить, и я уйду.
Зоэ обладал такими габаритами, что люди чаще всего становились в обращении с ним очень вежливыми и предупредительными. Благодаря этому Зокти прожил жизнь в полной уверенности, что все люди вообще добрые и славные существа. И относился к ним соответственно.
Надо сказать, это было просто счастьем для окружающих. Однако наиболее глупые из них принимали чуткость за слабость. Штурмовики вообще отличались снисходительностью к человеческим мелочам и то, что многие сочли бы трагедией, они нередко попросту не замечали. Это несерьезное отношение становилось более чем серьезной помехой при попытке таких, как Зокти, вернуться к мирной жизни.
В дверях, как и предполагал Танчо, возник патруль, медленно двигаясь от посетителя к посетителю. Такое скопище волонтеров и профессиональных вояк трудно было сыскать где-либо еще, кроме кабаков  Нерты. Поэтому Танчо искренне посочувствовал местной комендатуре. Он вручил начальнику патруля свое удостоверение и усмехнулся про себя, увидев, как округлились у того глаза. Свои документы Танчо получил слишком быстро, а на Зокти бросили сочувственный взгляд – мол, попался, бедняга! Патруль поспешно переместился к соседнему столику, как будто начальник боялся, что Танчо придет в голову испытать на нем свои штучки: заставить сплясать между столов или отпустить весь патруль в увольнительную.
Подкатил полста восемь, удерживая на плоской макушке поднос. Зокти, наконец, открыл глаза и недоверчиво уставился на дымящуюся перед ним миску, усиленно вспоминая, это ли заказывал. Потом вздохнул и обреченно взялся за еду.
Танчо тоже делал вид, что сосредоточенно ковыряется в предложенном блюде. На самом деле он изучал Зоэ, поскольку, во-первых, привык к этой процедуре, позволявшей ему точно предугадывать, чего следует ждать от человека. Иначе ему становилось не по себе – даже здесь, на Нерте, где Танчо никогда не работал. Сюда он приезжал в отпуск. Если учесть, что главным оружием Танчо была ясная голова, трудно было объяснить его пристрастие к кабакам Нерты. Но здешние мозги были настолько незатейливы, что Танчо читал их в полглаза, давая себе возможность отдохнуть.
 Зокти его заинтересовал, и он влез в его душу, как праздный зевака – воспользовавшись тем, что дверь была нараспашку. То, что он там увидел, Танчо совсем не понравилось. Это было похоже на фасад красивого, большого дома с чистыми окнами и ясной соразмерностью линий, но несколько окон были наспех забиты вкривь и вкось приколоченными досками.
«И как человеку с этим жить? Ведь они гвозди вбивали не в стену, а в живую душу», – подумал Танчо. Его передернуло от отвращения.
– Не по вкусу? – спросил Зокти. Он заметил только, что Танчо перестал есть.
– Дрянная стряпня, – с чувством произнес Танчо. – Я бы тому, кто это сделал, голову отвернул. Совесть иметь надо.
– Бывает и похуже, – решил утешить его Зокти.
– Слушай, пойдем ко мне в гости?
Танчо еще не знал, сможет ли он исправить то, что сотворили с Зокти, но сердце его не желало мириться с этим.
– В гости? – Зокти явно соображал медленнее, чем следовало.– А где ты живешь?
– Да тут недалеко. На кладбище.
– На кладбище? – Зоэ смотрел на него во все глаза. – Ладно, пошли! По правде, мне туда давно пора. Знаешь, я очень плохой человек.
– Да? – заинтересовался Танчо, пытаясь без существенных потерь вытащить Зоэ из-за стола.
– Да. Вот он умер, а я остался. Разве это хорошо?
– Кто? – спросил Танчо, слишком занятый для  более длинных реплик.
Зокти был тяжелый и неповоротливый, как камень.
– Джанси. Он сгорел, а я – нет.
– Зоэ, только не плачь здесь, – попросил Танчо очень тихо.– А не то я разнесу этот кабак в щепки и ночевать мы будем в комендатуре, а не на кладбище.
Говорил Танчо истинную правду, поскольку свое прозвище – Чиспа – он получил как раз за способность к самовозгоранию: стоило случайно задеть его, и последствия оказывались непредсказуемыми.
В мире, где быть не похожим на других означало подвергать себя опасности; в мире, где привилегия постоянства была закреплена десятками постулатов, он продолжал любить другую Вселенную, в которой человек имел не одно, а много имен, и не был привязан к одному месту.  Где он был волен, как птицы и ветер.
Вынужденный жить в обществе, где все говорили на едином языке, обладали на удивление похожими желаниями и жизненными целями, Танчо хранил в своем сердце память о вольных лугах, где в гармонии существуют десятки трав и цветов, не похожих друг на друга.
Несмотря на то, что большую часть своей жизни Танчо прожил с людьми, убежденными, будто не должно существовать никакой связи между явлениями природы и  состоянием человека, он продолжал остро чувствовать свое единство с дождем и солнцем. Весною ему хотелось вместе с шауни петь при виде уплывающего снега. Осенью он чаще тосковал: яркий наряд деревьев напоминал ему краски последней битвы, и он думал о щедрой смерти, которой мы украсили Память. Но наша  весна не оставила следа. Быть может, ее семена все еще дремлют под снегом забвения?
Насчет кладбища он тоже не врал. Чиспа действительно там жил. Вернее, на старом летном поле рядом с портом. Сюда, на северную окраину Нерты, свозили корабли, получившие невосстановимые повреждения, а так же устаревшие модели. В войне, которую вела Теллури, машины становились старьем меньше чем за год. Все, что еще могло пригодиться, с них снимали. Оставались лишь пустые оболочки – призраки кораблей. Порой какой-нибудь чудак появлялся здесь, увлеченный этой призрачной мощью, отзвуком былых побед и далеких странствий, покупал один из кораблей, чинил его, возвращая жизнь и чувствуя себя почти что богом. Но такое случалось редко. Большинству стоявших здесь кораблей не суждено было пробудиться от смертного сна. Лишь бешеный ветер Нерты ломал и грыз их, помогая времени совершить свой приговор.
Танчо облюбовал старый грузовой корабль, где сохранился камбуз и несколько десятков вполне приличных кают.
– Ты здесь устроился прямо как адмирал, – одобрил Зокти, когда проснулся на следующее утро и понял, где это он очутился.
– Еще бы!  Только одному тоскливо. – Признался Чиспа.–  Ты бы погостил у меня. Учти, кому другому я бы не предложил. Ты же не запаникуешь, если, к примеру, тебе ночью потолок упадет на голову?
– А что, имеется перспектива? – неторопливо изучая потолок, осведомился Зокти.
– Ты случайно в соседний отсек не заглядывал? – вместо ответа спросил Чиспа.
– Ага, заглядывал. Здорово разворотило. Я так думаю, прямым попаданием из «Стрелы».
– Нет, – вздохнул Танчо.– Это мне плохой сон приснился. Я там ночевал. Раньше.
Зоэ медленно переварил полученную информацию. Потом все-таки спросил:
– И часто тебе снятся такие сны?
– Да нет. Ведь я еще живой, как видишь. Я начинаю воевать во сне, только когда здорово устану. Вот отдохну недельку-другую, и заключу перемирие.
– Ты здесь отдыхаешь?
– Угу. Я в отпуске.
– Отличный санаторий, – разулыбался Зокти.
– А что? По крайней мере, здесь не сдерут штраф за порчу имущества. Ну, так остаешься?
– Остаюсь, – вздохнул Зокти. – Ты мне нравишься. И я люблю старые корабли.
– Ты мне тоже нравишься, Танчо поглядел на него одним глазом. – Только вот что. Будешь напиваться, как вчера, я тебе устрою одну маленькую пакость.
– Ты? – спросил Зоэ с любопытством.
– А что, по-твоему, я не умею делать пакости? – даже оскорбился Чиспа. – Так вот, я могу сделать так, что ты вообще пьянеть не будешь. Никогда.  Сколько бы не выпил.
Эта жуткая угроза произвела впечатление на Зокти. Но кроме впечатления она не произвела ничего. Впоследствии Танчо еще не раз приходилось разыскивать Зоэ, который, как нарочно, выбирал заведения самого низкого пошиба, чтобы накачаться до счастливой улыбки человека, которому удалось обмануть свою память. Чиспа ругался, но не бросал попыток вытащить Зокти. Ему нравились штурмовики, поскольку карьеристам и трусам  среди них нечего было делать, а зависть, завышенную самооценку и тому подобные детские болезни выжигало из новобранцев после первых же боевых вылетов.
Словом, это были ребята, что надо… одно нехорошо: кроме войны, они не годились ни на что. Танчо бы взялся состряпать для Зоэ документы, в которых не было ничего о блоке А-Зет, если бы существовала хоть слабая надежда, что Зокти сможет спокойно жить по возвращении на Теллури. Штурмовикам это удавалось редко, только тем счастливцам, которые смогли забыть все. А Зокти завис в прошлом. Основательно, как он это умел делать, и все усилия Чиспы заставить его реагировать на настоящее ни к чему пока не привели.
Чиспа дорого бы дал, чтобы подорвать эту броню. Он не мог примириться со всегда одинаковым, будто выключенным лицом Зокти. Бывало, Чиспе до смерти хотелось разозлить его. Без штурмовиков не обходилась не одна стоящая драка на Нерте – не могли же из Зокти выпотрошить все, что составляло его сущность, а хорошая драка освежает душу, как ночной ливень – сухую землю, Чиспа знал это на собственном опыте.
К радости Танчо, случались моменты, когда казалось, что Зокти ему вот-вот врежет. Это когда Чиспа говорил, что их главные враги в этой войне – земляне – являются людьми. Танчо обычно заводил такие разговоры, когда сам бывал уж очень не в духе. А особенно не в духе он бывал после того, как ему снились плохие сны. Если бы Зоэ вылез на минуту из танка, он бы почувствовал, что Танчо повторяет «земляне – люди» слишком уж настойчиво. Будто хочет убедить в этом самого себя. Но Зокти только темнел и спрашивал:
– Ну, и чем ты докажешь, что они – люди?
– Хотя бы тем, что мы воюем с ними, – говорил Танчо, дуя на остывший чай.– Это доказывает, что у нас одинаковые интересы. А общие интересы могут быть только у весьма схожих между собой созданий.
Было еще одно неопровержимое доказательство, но Танчо не знал, живо ли это доказательство до сих пор. Да Зокти никогда бы и не поверил в него.
Из рваной дыры в переборке несло холодом и гарью.
– Нет у нас общего. – Зокти решительно сыпанул в свой стакан четвертую ложку сахара. – Уроды они, а не люди. Правда, издали на людей похожи, только шеи короткие и кожа гладкая такая и одноцветная – будто их ободрали. Да они даже детей не родят сами, а помещают свои семена в каких-то других животных. Это подло!
– Сто лет назад, – проговорил Чиспа с излишним пылом, – кодекс чести воина требовал ждать, пока противник обернется, и тогда только наносить удар. А теперь можно иметь двести боевых вылетов, как у тебя, Зокти, и не разу не поглядеть в лицо врагу.
– Слушай, Чиспа! – Зоэ со звоном отодвинул посуду. – Шел бы ты… прогуляться после завтрака. Тебе полезно.
Танчо еще несколько мгновений подождал, не перейдет ли Зоэ от слов к действиям – но Зокти, отвернувшись, тяжело молчал, и Чиспа вылетел за дверь, хряснув ею так, что все в помещении подпрыгнуло – исключая Зокти. Он обвел глазами камбуз и констатировал безо всяких эмоций, что приборка после еды опять досталась ему.
Танчо прогрохотал по трапу, перемахнул через перила сломанного эскалатора и нырнул в какой-то люк, чтобы вылезти уже на другой улице города мертвых кораблей.
Давно, когда кладбище только закладывалось, корабли стояли ровными рядами, как на последнем параде, но война ломает правила. Не стало места, да и времени следовать плану; вместо ровных дорожек между остовами кораблей образовались такие зигзаги и тупики, что даже сторож, которому полагалось совершать ежедневный облет кладбища, мог заплутать при пешем обходе. Когда Танчо только нашел подходящие апартаменты на кладбище и зажил на широкую ногу, сторож явился – в полном соответствии с инструкцией – и зачитал перед Чиспой постановление о том, что посторонним положено находиться на объекте только при наличии специального разрешения.
Сторожу повезло, что пришел он не утром. Ведь утром Чиспа чаще всего бывал не в духе. Говоря начистоту, вечером он тоже обычно находился не в настроении. Но страж порядка явился в безоблачный полдень и поэтому отделался легким испугом. Больше в тот квадрат, где обосновался Танчо, сторож не заглядывал – к огорчению Танчо, который с удовольствием подрался бы сейчас с кем-нибудь. В ушах его все еще звенели слова Зокти о землянах. В словах этих не было правды, но  Зокти не был в этом виноват. Сами земляне отзывались об уроженцах Теллури еще похлеще: «фитофаги» сходило у них всего лишь за презрительную кличку, зато «агамия» было уже  полновесным ругательством.
До того, как началась война, Танчо несколько лет прожил на Земле и на себе испытал странную смесь презрения и преклонения, с каким земляне относились к инородцам. Танчо знал, насколько быстро из этой смеси рождается ненависть, и порой спрашивал себя: смог бы он, как это сделал Ота-Кте, остаться среди чужих ради того, чтобы доказать – «мы люди» – тем, кто считал людьми лишь себя? Каждый раз, думая об этом, Танчо испытывал острую боль одиночества.
Однако Танчо довелось от души посмеяться, расшифровывая для своего ведомства серьезнейший доклад группы ученых с Земли, которые предсказывали скорую победу землян в войне против Теллури, основываясь на том, что у теллурийцев  на руках только по три пальца. Правда, потом Танчо было уже не так смешно, когда он читал выводы своих соотечественников, предрекавших быстрое поражение Земли исходя из того, что земляне из-за своего анатомического строения не способны увидеть происходящее за спиной.
Между тем война шла уже шестой год, затяжная и грязная, как любая война за колонии, и не многочисленные пальцы землян, не гибкие шеи теллурийцев почему-то не сыграли своей решающей роли…

Зокти закончил приборку на камбузе и принялся заделывать дыру, пробитую Танчо: из нее здорово сквозило. Все это время он слышал отдаленный грохот, навевавший ему мысли о Танчо. Основательно вбив последнюю заклепку в стену, Зоэ решил пойти поглядеть на эпицентр шума, пока кладбищенский сторож не вызвал полицию, военный патруль и пожарную команду разом.
 Не зная всех хитрых ходов, которыми для быстроты передвижения по кладбищу пользовался Чиспа, Зоэ добирался гораздо дольше. Длинная баржа, с которой Чиспа решил свести счеты, встретила Зокти жалобным скрипом. Картина полностью затмевала утренний аврал.
– Ну, что ты тут творишь? – поинтересовался Зокти.
– Отдыхаю! – рявкнул Чиспа, пробивая очередную переборку. Двери он повышибал еще до прихода Зокти.
– Ты бы в ликвидационную команду записался, Чиспа. Там за такой отдых зарплату дают, – посоветовал Зоэ, усаживаясь под накренившейся балкой.
– Я из чистого искусства. Дух стяжательства мне претит, – важно заявил Чиспа, примериваясь к встроенной полке.
Гул треснувшей стены слился с треском ломающегося пластика. Балка над головой Зоэ качнулась.
– Хорошо орешь, – одобрил Зоэ, когда отзвенело в ушах.– Огня в тебе много, Чиспа. А откуда? Что в тебе горит?
– Не нравится мне все это,– объяснил Танчо, закручивая в узел обнажившуюся арматуру.
– Эта барка? Я заметил.
– Нет, вообще – эта жизнь.
– Кому же нравится жизнь? – Зокти помотал головой, стряхивая остатки облицовки, методически сыпавшиеся на него сверху. – Жизнь – это тяжелый труд. Надо… это – как его? Выполнять свой долг!
– А, значит, ты же еще им и должен, – даже обрадовался Чиспа, запуская оторванной крышкой люка в уцелевший иллюминатор.
– Кому?
– Да тем, кто напихал тебе в башку дурацких блоков, сделал из тебя полуавтомат и отправил воевать с людьми, которых ты в глаза не видел!
– Видел я землян,– неохотно проговорил Зокти.– Пять лет назад они грохнулись в канал возле Энгади, так мне велели их вытащить.
Танчо промахнулся, что случалось с ним довольно редко, и въехал плечом в дверной косяк. Наверху что-то хрустнуло. Балка, под которой устроился Зокти, с лязгом впечаталась в пол. Пыль взметнулась, образовав коктейль с остатками изоляции.
– Чиспа, ты живой? – поинтересовался Зокти.
– Угу.
– Слушай, кончай отдыхать, пока нас на казенные харчи в комендатуре не определили.
– Ага.
– Ты что, онемел? – голос Зоэ раздавался из молочно-белой взвеси, словно из облака.
Танчо и правда онемел. Несколько лет он пытался выяснить, кто вытащил мертвых землян на Энгади. Но эту информацию неизвестно для какой цели так засекретили, что даже Танчо со своим допуском четвертой степени не мог узнать, за кого ему молиться всю оставшуюся жизнь. Ведь именно на один из этих трупов выменяли самого Танчо у землян. Те посчитали такой обмен равноценным, поскольку у Танчо не прослеживалась ни одна жизненная функция. Он сделал тогда все, чтобы его сочли мертвым.
– Значит, это ты их вытащил? – проговорил Танчо, машинально ощупывая плечо, онемевшее от удара.
– Ну, так и что? Вообще про это трепаться не положено.  А ты бы видел, какая там каша заварилась! Земляне дрались за своих дохляков не хуже, чем за живых.
– Еще бы, – тихо сказал Чиспа. – Они же теряли свой козырь.
Землянам гораздо раньше, чем теллурийцам, досталось  целых три вполне годных для исследований тела врага. Они заплатили за это самую ничтожную цену – цену подлости, накануне официального объявления войны арестовав членов дипломатической миссии Теллури по обвинению в шпионаже. На самом деле это обвинение было справедливо только по отношению к одному из теллурийцев. Но Танчо, согласно кодексу чести, искупил свою вину.
Члены миссии не сдались без боя, было много шума и беспорядочной стрельбы, в результате та и другая сторона понесли потери, хотя силы были явно не равны. Несколько теллурийских дипломатов успели в последний момент выполнить инструкцию по самоликвидации, а остальных оставшихся в живых убил Танчо.
Да, он убил их – своих товарищей, с которыми жил бок о бок больше года. Таков был его долг. Кроме того, это было продиктовано состраданием, что для мечника – первейший закон. После этого он устроил из мертвых тел ловушку, чтобы они взорвались, когда их стронули с места.
В результате захвата землянам досталось много кровавых кусков мяса, два относительно целых тела с различной степенью повреждений и один живой теллуриец.
Таким образом, все муки Танчо сознательно принял на себя – и тут уж постарался. Противник получил от Чиспы целую кучу фальшивых данных. Когда ему было действительно больно, приборы фиксировали расслабление организма. Он мог ухитриться, чтобы кровь не текла, когда ему наносили раны. Если было холодно, он умудрялся разогреть свое тело так, что пар валил. Стойко переносил пытки высокой температурой, памятуя о том, что когда в душе покой, даже огонь покажется прохладным. Он не спал по десять суток. Делал вид, что его выворачивает от пищи, которая на самом деле была привычной для теллурийцев, и с жадностью глотал ужаснейшую дрянь. К примеру, он съел немало серной кислоты, крысиного яда, ящериц, лягушек и змей, а также более 800 стеклянных стаканов и примерно тридцать кирпичей.
Землян сильно занимала гибкая шея теллурийцев. Но Танчо поверг их в смятение: левой рукой он методически вынимал из суставов на правой руке сначала пальцы, затем локоть, а потом и плечо. Превратив, таким образом, свою руку в гибкую плеть, он придавал ей самые невероятные положения. Подобную операцию он несколько раз проделывал и над левой рукой, хотя это было труднее. В результате противник сделал вывод о том, что у теллурийцев необыкновенной гибкостью обладает не только шея, но и верхние конечности.
Благодаря Танчо у землян создалось впечатление, что теллурийцы – это армия монстров, невероятно развитых физически, неустрашимых,  почти нечувствительных к боли, устойчивых к агрессивным средам – словом, убить их почти невозможно.
Исчерпав до конца запас сил, Танчо без всякого предупреждения «отключил» себя, оставив врагов в полнейшем недоумении. На самом деле это была не смерть, а глубокий анабиоз.
Он делал все, что должен был в этой ситуации, и знал, что поступает правильно. Тем не менее, когда обмен состоялся, свои же коллеги засадили его в такое же место, в каком он находился у землян, и взялись за него не хуже, чем враги. Когда он приходил в себя, ему оставалось только ругаться на всех восьмидесяти трех языках и ста диалектах, которые он знал в то время. Именно с этого момента характер Чиспы испортился окончательно. Хотя было точно доказано, что землянами он не перевербован, карьере Танчо пришел конец – не смотря на то, что, обладая замечательной памятью и умением незаметно для окружающих вызнавать все детали, он составил подробный отчет о своем пребывании в плену, позволивший теллурийцам получить важные сведения о противнике.
Чиспа был приписан к действующей армии, ему присвоили незначительное звание и отправили на Нерту – самый дальний форпост Теллури в войне за колонии. Послали бы и подальше, но дальше было просто некуда.
В армии он доводил до бешенства начальство, поскольку абсолютно невозможно было заставить Чиспу делать то, что он не считал нужным. Повышения по службе он не хотел, наград не жаждал, наказаний не боялся. А самое главное, сделать его работу не мог никто другой, поэтому отстранять его не имело смысла. Зато его первым подставляли и эксплуатировали в хвост и в гриву. Но это меньше всего его огорчало.

– Значит, это ты их вытащил, – повторил Танчо в который раз.
А он-то думал, что обратил внимание на Зокти случайно, и они так быстро научились понимать друг друга потому, что были знакомы в прошлой жизни. Но вот муть рассеялась, и он увидел все ясно. Зоэ сидел на том же самом месте, только злополучная балка лежала теперь у его ног. Лицо Зокти хранило спокойное, но несколько задумчивое выражение. Наконец он произнес:
– Что-то сегодня все сверху на голову падает. К чему бы это, Чиспа?
– К дождю, – буркнул Чиспа.
 И не угадал – то был знак больших перемен в их жизни.
– К дождю лягушки квакают, – усмехнулся Зокти. – Тебя, Чиспа, учили лягушек живьем есть?
– Где учили? – спросил Танчо, думая о другом.
– Да там, где ты научился руками стенки пробивать.
Танчо вздохнул и заставил себя вернуться к действительности.
– Меня такое учили есть, что тебе расскажи – ты дня два обедать не будешь.
– Это ты вовремя про обед, – оживился Зоэ.– Пошли, сообразим что-нибудь!
Они выбрались из баржи и долго отряхивались, выплевывая скрипевшую на зубах пыль. Что и говорить – отдохнули на славу! По крайней мере, Танчо. Гнев, который жег его, не находя выхода, выплеснулся через край и отступил.
После этого, как обычно, Чиспе стало жаль всех, кто попал под его огонь. Даже старую баржу, а уж Зокти – и подавно. Зоэ переносил его приступы раскаяния с тем же стоицизмом, что и приступы гнева. Когда вода закипела, он опрокинул туда очередной пакет концентрата, в пол-уха слушая друга.
– Понимаешь, – говорил Чиспа, изо всех сил стараясь изъясняться понятнее, – земляне помещают свои семена не в других животных, а в таких же людей, как они сами.
– Ну, это еще подлее, – буркнул Зокти, ворочая ложкой, словно хотел устроить бурю в кастрюле.
– Да нет, это скорее их беда. Сначала они были такими же, как мы. А потом произошел какой-то генетический сбой. Доказано, что женщины – это те земляне, которые родят детей, – примерно на 84 тысячи лет генетически старше мужчин – то есть тех, кто детей защищает. Возможно, это последствия страшной катастрофы, которая обрушилась на Землю. Короче говоря, чтобы получился один ребенок, требуется два землянина. А если они, представь себе, не сошлись характерами?
– Ерунда какая, – фыркнул Зоэ, у которого это не укладывалось в голове.
На Теллури испокон веков воины без всякой посторонней помощи рожали детей. Это было их сугубо личным делом, более того – долгом. Поскольку они отнимают жизнь, то взамен обязаны дать другую. «День – чтобы сражаться, ночь – чтобы рожать детей». Зокти очень тяготился тем, что у него детей быть не могло, а значит, он не считался полноценным воином.
– А правда, будто у землян только одно сердце, а не два, как у нормального человека? – спросил он вдруг.
– Правда. – Танчо приложил ладонь к левой стороне груди. – Вот здесь у них сердце.
– Из двух получается один… И у каждого не два, а одно сердце… Выходит, они не люди, а половинки людей! – неожиданно заключил Зоэ.
– Ну, и на том спасибо, – усмехнулся Чиспа.
– Но все равно они – подлые, – не сдавался Зокти. – Зачем они полезли на нашу землю?
Танчо поднял на него глаза.
– А разве это наша земля? Этот мир зовется не Теллури, а Лакина. А ее луна, где мы сейчас с тобой находимся, называется Нерта. И мы чужаки в этих мирах, точно такие же, как и пришедшие с Земли.
Они оба замолчали. Было слышно лишь, как стонут на ветру старые корабли.
– Вовсе мы не чужаки, – проговорил, наконец, Зоэ.– Ведь это мы первыми нашли Лакину и стали ее осваивать. Значит, она должна принадлежать нам.
– Нет, не нам. И не землянам.
– А кому же тогда? – вконец запутался Зоэ.
– Тем, кого породила эта планета, и кто породил ее, смешав с нею свой прах. Тем, кто дал всему в этом мире свои имена. Тем, кто является частью Лакины. То есть ее аборигенам – сейджи и утилити!
– Ну, эти уж точно не люди, – твердо сказал Зокти.
Наступила неловкая пауза. Танчо с силой потер лицо.
– Знаешь, Зоэ… у тебя есть что-нибудь выпить?
– Вот это дело другое! –  Зокти радушно улыбнулся и полез в один из своих тайников.
Танчо несколько раз натыкался на его «НЗ», но не разорял их – справедливо полагая, что пусть уж Зоэ надирается у него под боком. Если Зокти при этом не ставил целью просто вырубиться, Чиспа вообще был не против. Выпив, Зокти начинал  вспоминать прошлую, хорошую жизнь –  до того, как ему поставили блок А-Зет, своих друзей и всякие случаи, происходившие с ними на военной службе. Душа его теплела, и человек в нем пересиливал машину. То и дело подливая, он говорил примирительно:
– Что тебе, Чиспа, сдались все эти земляне, сейджи, утилити и прочая нечисть? Не хватало, чтобы мы из-за них ругались, пропади они пропадом. Плюнь ты на них.
– Плюнуть? Не могу. Теллури должна знать своих врагов, – вздохнул Танчо.
– Так ты их изучаешь, этих тварей? – наконец-то прозрел Зоэ, от удивления не заметив, что держит над стаканом уже пустую бутылку.
– Ага. Изучаю. Этих тварей. Тащи-ка еще. Хорошее  вино – земляникой пахнет.
– А ты драться не полезешь? – с подозрением спросил Зоэ.
– Нет, друг мой. Такая тварь, как я, дерется только в трезвом виде.
Спустя еще какое-то время им стало скучно сидеть просто так, и они выбрались прогуляться по кладбищу. Зокти, как видно, представлялось, что Чиспа обязан часами сидеть в  пыльном кабинете и изучать  засушенную лапу какой-нибудь «твари». Он настойчиво убеждал друга бросить свое нудное дело и податься в штурмовики.
– Тебе понравится, – не сомневался он.– Стреляешь ты ничего себе, а всему остальному я тебя хоть сейчас научу.
 Зоэ, увлеченный столь замечательной идеей, принялся читать для Чиспы наглядный курс истории развития теллурийского флота, благо экспонатов кругом хватало. Он таскал Танчо от одной развалины к другой, объясняя принцип работы различных частей, бесцеремонно лязгал крышками люков, дергал безжизненные рычаги, пинал двигатели, перемазанный всевозможной технической грязью и счастливый оттого, что оказался в родной стихии.
Танчо только вежливо кивал, борясь с дремотой, и встряхивался, когда Зокти производил уж слишком сильный грохот. Он знал практически все, о чем рассказывал Зоэ, но ему не хотелось портить другу удовольствие. Вдруг он шарахнулся в угол и в темноте блеснул тонкий луч его кольца. Поднырнув под этим смертельным прицелом, словно под бельевой веревкой, Зокти опустил руку ему на плечо:
– Ты чего?
– Здесь кто-то есть, – быстро прошептал Чиспа.
– Где? – Зокти повертел головой.– Брось, тебе показалось. Нет никого.
– Я его услышал. Он понял, что я засек его, и сразу затаился.
Зокти огорченно посмотрел на него и покачал головой.
– Зря я тебя напоил. Ну, может и правда бродит кто-нибудь. Техник какой-нибудь уцелевшую запчасть ищет.  Что с того? Остынь, Чиспа. Здесь не война.
– Тебе так кажется. Просто это не твоя война.
Зокти присвистнул.
– Все, пошли спать. А мы же вроде и выпили немного!
– Немного – для кого? У нас разные весовые категории, – рассеянно проговорил Танчо, потирая виски.– Ничего больше не слышу, странно.… Думаешь, мне померещилось?
Он еще раз недоверчиво прислушался, но все же повернул кольцо, поставив его на предохранитель.
– Не хватало по пьянке тебя продырявить, – буркнул он.– Не с кем будет потом даже в баню сходить.
– Почему – в баню?
– Потому что ты первый, у кого глаз не выпал, когда я при тебе переодевался.
– Да я по госпиталям навидался всякого.… А где это тебя так измолотило?
Вопрос этот, видно, сильно занимал Зокти, раз он нарушил одно из неписанных правил гильдии воинов – никогда не расспрашивать человека о его прошлом, если тот сам не рассказывает. Танчо поморщился:
– Спроси лучше о чем-нибудь другом, а?
– Само собой, – с виноватым видом согласился Зоэ. – Раз ты разрешаешь – спрошу. Только до дому дойдем.
На Нерте ночь начиналась так, будто где-то щелкали выключателем. Несмотря на темень, они добрались без приключений до своей норы, которую Зокти так ласково назвал «домом». Сказался его богатый опыт пробираться по трущобам в любом состоянии души и тела. Танчо успел напрочь забыть о том, что его койка почила под обломками потолка, и ему пришлось, ругаясь на чем свет стоит, городить себе постель из пары кресел, которые Зокти приволок из соседнего салона. Система отопления на списанном корабле дышала на ладан, и перебираться посреди ночи в нежилую промерзлую каюту совсем не улыбалось. Вместо того чтобы спать, Танчо думал о том, что ему скоро предстоит уехать с Нерты, и тогда Зоэ ждут два пути: либо его убьют во время очередного загула, либо судьбе надоест играть с ним в поддавки, и он не вернется оттуда, куда его пошлют как «нежелательного».
– Раз уж ты разрешил, то я вот чего хотел узнать: почему тебя так зовут? – спросил Зокти из своего угла.
Танчо приоткрыл один глаз:
– А  ты знаешь, что значит мое имя?
– Ну…. Вроде бы да. Танчо – это Журавль.
Чиспа открыл оба глаза.
– Откуда ты узнал?
– Да так. У нас один товарищ был, он в этом деле разбирался.
– В геральдике? Ну, знаешь, это сейчас большая редкость!
– Чудак был, – усмехнулся Зоэ.– Он, видно, к нам пошел из-за этой… как ее? Романтики. Вот он иногда рассказывал – тоже ночью, когда не спится.… Мы его заведем, он и чешет без остановки: лучники, мечники, знамена, щиты, девизы… Интересно!
– Тогда ты знаешь девиз Танчо: «Надежность и чистота». И его цвета: белый, означающий чистоту, красный – боевой дух и черный – скорбь об умерших.
– Не-а, – признался Зокти, немного оторопев.– Такого он не говорил.
– Ну, так я сам тебе сказал, – то ли вздохнул, то ли зевнул Чиспа, снова закрывая глаза.
Живи они лет триста назад, Танчо носил бы свои цвета открыто и с гордостью. Теперь же, признавая их, он подвергал себя риску.

Орден мечников был запрещен с тех пор, как их моральные принципы, твердые и ясные, как меч, слишком явно вошли в противоречие с государственными интересами. В древние времена, когда на Теллури существовало множество отдельных государств, мечники выполняли роль советников в правительствах. В их обязанности входила организация шпионских сетей, анализ полученной информации, разработка долгосрочных стратегических планов и прогнозирование международной ситуации с учетом всех факторов – политических, экономических, географических и т.д.
Ведя скрытую войну умов, мечники старались достигнуть цели без войны. Война – это самый трудный вид достижения цели, а значит, наименее выгодный и наиболее опасный. На войне даже победитель неизбежно несет какие-либо потери, не говоря уже о полном разорении побежденной стороны. А ведь ради того, чтобы овладеть материальными ценностями побежденных, и затевается большинство войн. С этой точки зрения война бессмысленна.
Мечники заботились, прежде всего, о поддержании баланса сил своих государств. Их первой задачей было искусной политикой разбить замыслы агрессивно настроенного соседа и соответствующими мероприятиями в своей стране сделать его планы неосуществимыми. Затем – разбить его союзы. В международной изоляции враг вряд ли решится на нападение. Как говорит Сунь-цзы, «сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь».
Помимо этого, у мечников была своя сверхзадача, ведомая только им. В двух словах ее можно определить как «равновесие между добром и злом». Работая на разные государства, мечники прекрасно знали и уважали друг друга. Кодекс чести для них оставался незыблем, и политику в те далекие времена никто не называл «грязным делом» – это было светлое высшее искусство.
Но времена менялись. Вместо небольших государств на Теллури выделилось несколько мощных сверхдержав, которые существовали по иным законам. Тонкости войны умов больше не требовались. Культ грубой материальной силы пришел на смену культу чести, мечники остались не у дел. А поскольку они обладали многими опасными знаниями и  родовыми землями, соблазн уничтожить их оказался слишком велик. За два столетия планомерной дискриминации, хорошо продуманных унижений и наветов орден Меча лишился почти всего.
Слухи о богатствах, скрытых в старых усадьбах, не оправдались. Вернее, это было не то богатство, которое можно измерить деньгами. Вскоре мечникам было запрещено носить белое оружие – их обязали сдать мечи, которые предавались из поколения в поколение на протяжении столетий! Не все выполнили это предписание, некоторые предпочли расстаться с жизнью, но не отдавать на переплавку священное оружие, в котором жила душа бога.
Затем мечников лишили права носить свои титулы и свои цвета. Но лишить их чести было не так просто, как и завоеванной годами доброй славы. Однако нет противника более безжалостного и вездесущего, чем государственная машина. По официальной версии, мечники обладали запретными темными знаниями, которые давали им необъяснимую власть над людьми. Сами мечники говорили, что любые знания опасны, если ими владеет низкая душа.
К моменту рождения Танчо орден Меча считался опасной сектой, стоявшей вне закона. Многие из мечников вынуждены были скрывать свою сущность, иные вовсе сошли с пути. А другие, в том числе и род мечников с Журавлиного холма, к которому принадлежал Танчо, ушли на «темную сторону» и сохранили на целых полтора столетия свою независимость, поскольку состояли на тайной службе у правительства.
Еще прадед Танчо создал особый центр по подготовке диверсантов, также ему было доверено обучать шпионов высокого класса. Конечно, при этом он открывал лишь малую часть своих знаний, а в полном объеме оно передавалось исключительно от отца к сыну.
Мечники с Журавлиного холма были слишком хороши и поэтому нередко их приказывали убить именно те, чьи секретные поручения они выполняли. Такая судьба ожидала и деда Танчо. Однако дед узнал об этом раньше, и предпочел умереть сам, в окружении двенадцати лучших учеников. Кому он передал свой меч, так и осталось тайной.
Дом на Журавлином холме отошел к государству вместе с родовыми землями, когда Танчо было не более двенадцати лет, и с тех пор он не видел больше ни своего отца, ни дядьев, ни братьев. Так клан Журавля поплатился за свои же способности, чересчур опасные для власть предержащих. Стоило ли удивляться, что Танчо не питал никакого уважения к нынешнему государству, его законам и его руководителям?
Непосвященным рыцари Меча внушали либо страх, либо восхищение – в зависимости от духовного уровня. Но и в том, и в другом случае говорили о них с оглядкой. Как правильно заметил Зоэ – по ночам, когда не спится. Днем за такие разговоры можно было угодить в черный список. А открыто признать себя мечником, как Танчо, казалось и вовсе безрассудством. На самом деле он просто проверял Зокти. Это было то же самое, что подать ему меч острием к себе. Мечники иногда проделывали такие штуки, поскольку превосходили любого в быстроте реакции и успевали увернуться от коварного удара.

Удостоверившись, что Танчо заснул, Зокти сел и оглянулся.
– Слыхал, Джанси?– спросил он почти беззвучно.– Как думаешь, он правда мечник или меня разыграл?
– Откуда мне знать, я лично его не посвящал, – буркнул Джанси Кимонко.
– Слушай, пошли куда-нибудь пройдемся? А то душно как-то.
– Вечно тебя спьяну гулять тянет, – отозвался Джанси еще недовольнее.
Чиспа был в этом схож с Джанси. В них обоих вечно  кипела ярость, будто лава в вулкане. Но Зоэ хорошо знал, что ярость эта – обратная сторона нежности, и возле их огня можно греться.
Чтобы Танчо не разбудил свет из коридора, Зокти приоткрыл дверь наполовину, с большим трудом протиснулся в эту щель и бережно прикрыл дверь за собой. Джанси Кимонко такие предосторожности были не нужны. Он прошел сквозь стену и двинулся рядом с Зокти, беззвучно впечатывая в палубу обитые металлом ботинки.
Темнота скрывала смеющиеся глаза Танчо. Но он смеялся (про себя, конечно) отнюдь не из злорадства, а скорее из озорства. Знал бы Зокти, сколько еще было у него имен помимо Журавля-Танчо! У человека с глубокими корнями шесть имен: первое обозначает его клан, второе – поэтическое прозвище, напоминающее семье об особенно счастливых событиях в жизни, третье служит приставкой, помогающей различать поколения семьи, затем идут литературный псевдоним и посмертное имя, вбирающее в себя оценку достоинств и недостатков. Это имя человек дает себе сам и шепотом говорит перед смертью другу. Его и пишут на надгробии. Однако не все члены семьи, даже ближайшие родственники, его могут узнать. Бывает, что сын не может из-за этого отыскать могилу отца.
Но у Танчо имен было еще больше – это позволяло ему, как не парадоксально, вообще обходиться без настоящего имени. У него, если начистоту, не было и своего лица – поскольку он умел перевоплощаться в тысячи лиц. Никто, кроме него самого, не знал достоверно всей его биографии, а также всех его способностей. Не было у него дома, так как Журавлиный холм давно сровняли с землей, не было родственных привязанностей. Столь невесомое «искусство жить без искусства» являлось самым тяжелым из всех испытаний, которые предстоят тому, кто идет по Темной стороне.

ГЛАВА II ДУХ КОКОПЕЛЛИ
Непостоянство и призрачность всего сущего побудили его отправиться странствовать.
Исихара Сайкаку
…Избравшие своей звездой Ненависть они открыли путь смерти. Не стало людей, и некому рассказать, что бывает время для печали, и время для надежды. И только один голос слышен на всей земле: это смерть оплакивает свою смерть. И тогда я понял, что живое время смертно, и у него есть три лица и три имени. Эти имена: прошлое, настоящее, будущее. Но людям было нужно только будущее. Люди разорвали время, и оно замкнулось в круг. И восход солнца возвестил о закате. И я это видел – я, последний человек мертвого времени. И кто-то другой посмотрит на землю и захочет покорить ветер времени. Но найдется ли тот, кто скажет: посеявший ветер – пожнет смерть.

Танчо не любил, когда ему снились чужие сны. Это была не Память, а черная тень Памяти. Ее двойник, посланный мучить тех, кто осмеливается помнить, но не имеет еще сил совладать с Памятью.
– Чиспа, глянь: я поймал его!
Танчо рывком сел на постели.
– Что случилось? Почему так темно?
– Потому что семь утра, а мы на Нерте…. Ты глянь: вот кто таскался по кладбищу! Я думал, что тебе померещилось, а это он скребся.
Танчо зажег свет. В дверях стоял Зокти, держа на руках существо, которое издали можно было принять за ребенка. Вблизи оно больше всего походило на инопланетянина, каким его обычно представляют те, кто в глаза не видел жителей иных миров. У него было  шишковатое,  серое тело, тонкие конечности (причем задние куда длиннее передних), огромные круглые глазищи на плоской, лишенной шеи голове. А на спине горб, напоминавший свернутое приспособление для регенерации воздуха.
Индейцы хопи сказали бы, что это существо похоже на Горбатого Флейтиста – кузнечика Маху, который учил их быть мужественными и верными красоте, и чей дух вечно с ними – дух Кокопелли, вдохновляющий их на поиски Белой Дороги.
– Где ты его взял? – вырвалось у Танчо.
– Говорю же: поймал. Он под грузовой контейнер залез. Забавный зверь, а?
Зокти переступил с ноги на ногу. Голова найденного им существа соскользнула с его руки и безжизненно запрокинулась.
– Зоэ, он….
– Нет! Живое, я слышу, как бьется. У него только царапина здоровая на морде. Погляди сам: оно живое!
Танчо, наконец, вышел из столбняка, соскочил с постели и сказал Зоэ, чтобы он положил свою находку на стол.
– Ага, и вправду живой. Только ему согреться надо.
Чиспа откинул одеяло и сунул маленькое тело в свою еще теплую постель.
 – И напоить чем-нибудь горячим. У нас молоко есть?
– Есть! – Улыбнулся Зокти, довольный, что его находка имеет успех.
Одеяло дернулось. Послышался резкий сухой стрекот.
– Смотри, а то он опять убежит, – обернулся с порога Зоэ.– Я его еле поймал. Слышу – вроде стрекочет где-то. Остановился – оно замолкло. Только отошел – опять стрекочет. Я стал нагибаться и рукой шарить, где оно – и наткнулся на него… Ну, я приподнял контейнер немного и вытянул его. А он сердится, фыркает….
– Погоди, что приподнял?
– Контейнер. У него еще, Чиспа, когти острые….
– Стой, чем приподнял?
– Ну, чем – руками. Потом плечом подпер и вытащил его. Он, понимаешь, в угол забился….
Тут Зокти умолк сам, заметив, что Чиспа как-то странно на него смотрит.
– Зоэ, ты руками можешь приподнять грузовой контейнер?
– Ну, могу, если надо. А что?
– Да нет, ничего. Рассказывай дальше.
– А чего дальше? Давай  накормим его, что ли?
– Давай, – проговорил Танчо как-то неуверенно.– Только, понимаешь, я не совсем точно знаю, как они едят. Вот как умирают – знаю точно. А как едят.…Такие вот особенности цивилизованного знакомства с местным населением, – криво усмехнулся он.– Видишь ли, я не уверен, но.… Кажется, они едят не ртом.
– А чем? – фыркнул Зокти. – Чиспа, не выдумывай. Давай попробуем.
Однако стоило влить несколько капель в ту щель, которую они посчитали ртом, как существо стало отчаянно чихать.
– Ага. Значит, я был прав,– воскликнул Танчо с загоревшимися глазами натуралиста.– Значит, они действительно едят носом. То есть не совсем носом, а предположительно через вот эту перепонку под носом. Если бы у нас была соска….
Зоэ повернулся и молча вышел из каюты.
«А что такого? – про себя подумал Чиспа.– Ну, немного иная форма жизни. Интересно, как отреагирует Зоэ, когда узнает, что это вовсе не зверь такой, а….»
Зоэ возник на пороге, в его широкой ладони лежала соска.
– Я ее как-то здесь нашел, в салоне. Наверное, кто-нибудь потерял во время последнего рейса.
Танчо был доволен, что жребий продолжить род выпал не ему, а одному из старших братьев. Человеческая икра не волновала его ни в какой мере. От своих предков Танчо унаследовал полное равнодушие к семейным узам, характерное для всех рыцарей Меча. Но образ маленького доверчивого существа, которое Зоэ хранил в своей душе, как несбыточную мечту, тронул его.
Вдвоем они не без потерь наполнили бутылку из-под вина молоком, Чиспа натянул на нее соску и осторожно ткнул в перепонку под носом.
–  Вот, другое дело! – обрадовался Зокти.– Только ты ему сразу много не давай, бутылка-то большая – облопается.
– Объясни это ему, – усмехнулся Танчо.– Видишь, он сам контролирует ситуацию.
– А ловко ты попался, – заметил Зокти, наблюдая, как маленькое чудовище сосет молоко, держась одной четырехпалой конечностью за руку Танчо, которой он держал бутылку. Стоило ему потянуть бутылку на себя, как оно слегка выпускало когти. Не больно, а так – в качестве предупреждения.
Высосав все до последней капли, существо отпустило руку Танчо и причмокнуло.
– О! У него глаза открылись! – воскликнул Зокти и шагнул вперед. – Ты бы отошел чуть дальше, Чиспа, вдруг оно….
– Я не кусаюсь, – произнесло чудовище шелестящим голосом, глядя на Зоэ. Потом медленно перевело взгляд своих огромных круглых глаз на Танчо и поинтересовалось:
– Он понимает только речь? Мысли – нет?
– Да, только речь, – подтвердил Танчо.
Глаза чудовища вновь обратились к Зокти. И в них он прочел сострадание.
– Бессмертные предки! Оно разговаривает! – потрясенно воскликнул Зоэ.
– Конечно, – мягко согласилось существо.– Если ты не воспринимаешь мысли, мне приходится разговаривать.
– Зокти, ты только не паникуй, – быстро заговорил Чиспа.– Это – не зверек. Это – утилити. Я ведь рассказывал тебе, помнишь? Абориген Лакины. Хотя считается, что они агрессивны, но одно то, что он до сих пор не причинил нам вреда, дает основание полагать…
– Боги света! – взревел Зокти.– Если он только попробует  прыгнуть на тебя….
Его целиком охватила мягкая волна, будто дунул теплый ветер, несущий ласку, покой и добро.
– Он не воспринимает мысли, но чувства – да, – прошелестело маленькое существо.– Да… очень чуткая, славная душа. Такая редкая драгоценность для Теллури.
И с трудом приподнявшись на кровати, оно почтительно поклонилось Зокти, прижимая руку к груди. 
– Мое почтение и вам, мечник, – произнесло оно едва слышно, а затем словно сложилось  пополам, став просто серым комком.
Чиспа быстро перевернул его на спину и прижал ладони к его вискам. Лицо Танчо сразу посерело, он закусил губу, но ладоней не отнял. Между ними и утилити шел мгновенный обмен мыслями:
«Вы отдаете мне слишком много своей силы. Это опасно»
«Верно, ты лопаешь ее не хуже, чем молоко»
«На этот раз я не стану вас удерживать»
«Давай на «ты», ладно? В тебе теперь половина моего «я».
«Моя жизнь не столь ценна. Отпусти меня»
«Плюнь на этикет и делай что-нибудь! Мы сейчас оба вылетим за жизненный круг!»
– Не тряси меня, Зоэ, – выговорил Танчо с трудом.
– А чего ты побелел и не отвечаешь?
– На себя посмотри,– пробормотал Чиспа. – Я хоть спал, а ты-то где шатался в одиночку?
– Почему  в одиночку? – ляпнул Зоэ, не успев прикусить язык.
Чиспа,  давно знавший, что Зокти болтает по ночам с Джанси Кимонко, сгоревшим два года назад, только поморщился.  Между тем утилити нашарил свою бутылку с соской и постучал по ней острым когтем. Чиспа вылил остатки молока и вернул бутылку по назначению.
Зокти все еще ворчал, переваривая все происшедшее.
– Надо было сразу соглашаться, что утилити – люди. Тогда бы это не поразило тебя так, – заметил Чиспа не без ехидства.
– Ты лучше скажи, откуда мне третью койку брать? – бурчал Зокти. –  Ну вас совсем, пойду где-нибудь посплю часа два.
– Спокойных снов, Зоэ! – кротко отозвался Чиспа.
Как только за Зокти закрылась дверь, он сполз по стене и закрыл глаза. Голова болела так, что время от времени Чиспа щупал ее – не отвалилась ли? Он пытался полностью расслабиться, думая о том, что головная боль – невысокая цена за жизнь человека.
«Слушай, зачем ты сказал, будто моя жизнь ценнее, чем твоя?»
«Иногда я могу предчувствовать будущее»
Ласковое тепло утилити баюкало душу Танчо, словно в золотой колыбели. Вдруг он ощутил, будто сотни воздушных пузырьков заскользили по его коже.
– Щекотно же! – подскочил Чиспа. И понял, что голова у него уже не болит.
«Ничего себе», – подумал он с искренним восхищением. Стоило утилити обрести равновесие, как он мгновенно восстановил свои силы – будто и не падал в смерть.
«Меня зовут Цола»
– Очень приятно, – вслух сказал Танчо.– Только, чур, больше не щекотаться, ладно?
– Прошу прощения. Это вышло не нарочно.
Чиспа поглядел на него с большим сомнением, но Цола закрылся наглухо. Это была одна из особенностей утилити – редко когда можно было угадать, серьезны они или шутят с тобою. Танчо еще предстояло привыкнуть к этому.

Те, которые шли на север, взбираясь на высокую гору, взяли с собой двух кузнечиков Маху. Маху умели создавать тепло и греть людей в их долгом трудном пути и еще играли им на своих маленьких флейтах. И вот, наконец, люди дошли до вершины и увидели Орла. Вышел вперед один из Маху и спросил от имени людей у Орла:
– Давно ты живешь здесь?
– Да, я живу здесь с самого сотворения Четвертого Мира, – ответил Орел.
– Мы проделали большой путь,– продолжал Маху.– Позволь нам жить вместе с тобой на горе.
– Сначала я должен испытать, есть ли у вас сила и мужество. Приблизьтесь!
И оба Маху подошли к Орлу.
– Сейчас я воткну тебе в глаз стрелу,– сказал Орел одному из них.– Если ты не закроешь глаз – те, кто идет с тобой, смогут остаться здесь, на горе.
И он внезапно приблизил стрелу самому к глазу Серого Флейтиста. Но тот не зажмурился и не моргнул даже.
– Вижу, что есть в вас мужество. Но посмотрим, выдержите ли вы второе испытание. Оно тяжелее первого.
Орел взял лук, натянул тетиву и пустил стрелу в одного из кузнечиков Маху. Но тот, пронзенный стрелой, поднял свою флейту и заиграл тихую, нежную песню.
– В тебе больше мужества, чем я думал, – сказал Орел.
  Он вновь натянул тетиву и пустил стрелу в другого Маху.
Но и второй Маху поднес к губам флейту и заиграл. Мелодия была так прекрасна, что пронзенные стрелами тела Серого и Синего флейтистов исцелились. И тогда Орел позволил людям, которых они привели, поселиться в горах. Он так же наградил их, позволив брать свои перья, с помощью которых люди могут донести свои молитвы до неба.

Еще в полусне Танчо услыхал звук, который ненавидел: лязг затвора.
– Береженого предки берегут,– заметил Зоэ, проверяя готовность своего оружия.
Это была здоровая штуковина, размером с базуку. Только Зокти умудрялся держать ее в руке. Обычно ее таскали на плече, пока оно не вспухало до размеров горба, а затем перекладывали на другое плечо. С прибором ночного видения, оптическим прицелом, лазерной системой наведения, двумя запасными обоймами, вставлявшимися автоматически, и зачатками искусственного интеллекта (если только можно назвать интеллектуальной работой процесс убийства), эта штука не умела только двух вещей: пить и ругаться, а то бы можно вполне было нацепить ей пару орденов и ставить впереди строя.
– Как его звать? – спросил Чиспа с преувеличенным восхищением.
– МКТ –244, серийный номер 999!
– И все? Нет, Зокти, такому оружию подобает настоящее имя. Зови его Бронтозавром!
– Ты вроде бы уже протрезвел, Чиспа.
 Зоэ примерил к руке свой жуткий агрегат и вздохнул мечтательно:
–  А представь, что у тебя, кроме МКТ еще полная выкладка, и надо бежать часика три по болоту….
– Зокти,– позвал Чиспа, возвращая друга из страны радужных воспоминаний.– Зоэ, утилити не причинит нам зла.
– А откуда….
– Он сказал свое имя. Для утилити это высшая степень доверия.
Цола был третьим утилити, с которым довелось общаться Танчо – и первым, сказавшим ему свое имя. Двое предыдущих ограничились старым изречением: «Имя, которое может быть названо – не постоянное имя».
– Я ручаюсь, что утилити не намерен делать нам ничего плохого.
– А откуда….
– Да я у него спрашивал. Соврать можно только словами, а он их не любит говорить.
– Ты с ним говоришь без слов?
Чиспа сразу понял, о чем Зоэ думает, и усмехнулся. В следующую секунду Зокти совсем рядом увидел его глаза.  Смотреть в них было так же сладко и страшно, как с высокого обрыва в долину. Зоэ почудилось даже, будто горный ветер обдул ему лицо.
– Помнишь, ведь утилити первым поклонился тебе, а не мне. Подумай об этом, ладно?
Зоэ кивнул, как завороженный.
– Чиспа… Эти самые утилити здесь живут, на Нерте?
– Нет. Их дом – Лакина.
Танчо так и не выяснил с полной достоверностью, откуда приходят утилити и где они живут. Он знал только, что высоко в горах Лакины есть такое место, которое зовется Сердце Мира, и в нем – тихая и прозрачная тишина, как в море. Это дом утилити. Но они по доброй воле приходят оттуда к нам. Вот как Цола. На то была его воля, чтобы стать Учителем.
– Как же этот попал сюда?
– А! Из него попробуй вытяни. Они вообще страшно не любят о себе рассказывать. Знаешь, что значит «утилити»? Это вообще-то бирюза, только низкого качества. Это они себя так зовут, потому что считают себя… малоценными, что ли. Несовершенными, как они сами говорят.
– Да кто ж их видел – совершенных? – удивился Зоэ.
– Наверное, утилити видели, раз называют себя так. Хотел бы я похвастаться тем же,– добавил Чиспа про себя. – Я так понял, что Цола сюда попал в грузовом трюме.
– В грузовом летел? – переспросил Зокти недоверчиво.– Так там же дышать почти нечем и температура…
– ...освежающая, – согласился Чиспа. – Я как-то раз пробовал, так точно тебе скажу: больше трех часов не продержаться. А утилити пробыл там почти двое суток. Заметь, без воды и пищи. Нам бы такую выносливость. Правда, когда ты его ловил, он был уже совсем никакой. Ведь он сюда еще добирался из порта – пешком, а это еще часов восемь.
– А чего он сюда шел?
– Не знаю пока. Может, искал местечко потише, чтобы спокойно умереть. Это у них целый ритуал. А тут ты поднял такой грохот, объясняя мне азы кораблестроения, и видно вывел его из транса. Тут-то я его и услышал. Такая сильная волна отчаяния и боли, Зоэ – не хотел бы еще раз услышать. Но ты меня так хорошо убедил, что это спьяну померещилось….
 Чиспа покачал головой. С его стороны это был недопустимый промах, и он до сих пор не мог простить себе его.
– Да брось переживать, вот уж нашелся страшный зверь! Что бы он нам сделал? – фыркнул Зокти, хотя еще недавно сам проверял готовность своего МКТ-244.
Танчо задумчиво взглянул на него.
– Знаешь, я не буду говорить, что утилити мог бы, да не сделал. Нечестно как-то. А ты мне вот что скажи: земляне – трусливые?
– Как когда. Попадаются такие, что дерутся, как бешеные – пока не добьешь. Скорее подлые, – холодно сказал Зокти.
– Они на днях предложили нам перемирие на две недели.
– Да ну?
– Ну да. Хотят провести общую конференцию. Земляне собираются просить у нас помощи. Чтобы мы помогли им справиться с утилити.
– Шутишь?
– Нет, какие шутки.
Чиспа только об одном не сказал – о том, что его взяли на эту конференцию наблюдателем.
– Бессмертные предки, – проговорил Зокти, поглаживая затвор МКТ.– Как это я не заметил с первого раза, что этот утилити такой уж злобный?
– А мы ему понравились, – хмыкнул Чиспа.– Особенно ты. Правда, сначала он здорово рассердился, когда ты вытаскивал его за шкирку из-под контейнера. Будь у него немного сил, утилити разъяснил бы тебе, насколько опрометчиво подобным образом обращаться с таким именитым воином и уважаемым учителем, как Цола.
И тут Чиспа услышал то, чего добивался уже давно: Зокти рассмеялся. Совсем тихо и как-то неуверенно, будто пробуя голос.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Фанданго №4
Глава 1-2
Фанданго №5
Глава 3


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.