Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Владимир РИДИГЕР
г. Щелкино

КРИК В НОЧИ
(окончание первой части)

ФИЛОСОФОЧКА ИЛИ МАДАМ, С КЕМ ВЫ СОТРУДНИЧАЕТЕ?
Взрыв трикотажной фабрики гулким эхом раскатился по кабинетно-коридорным лабиринтам больших и малых инстанций. Самоуверенное возбуждение сменялось приступами тишайшей апатии. Прецедент! Помимо фабричного сарайчика, взрывной волной шарахнуло НИНИ МЕНЯ, где дозревали три докторские и тридцать три кандидатские диссертации. К счастью, серьезных жертв на фабрике не отмечалось, если не считать, что поникла замечательная голова такого замечательного человека, как директор, да у одной бесхитростной женщины, мобилизованной стать матерью, случился истерический припадок со словами: «Сверните ревизоров в джунхфли!»
Онанга Мананга без шнурков и трусов, наголо остриженный свежей технологической струей, был отчислен из Института почвоведения и выдворен из Советов. Негр с полуострова Кактусячий (по некоторым данным) успешно сдал вступительные экзамены в Сиамский изюмоведческий горно-обогатительный университет с зоологическим уклоном. Онанга получил поздравительную телеграмму от Вадика Уикли по случаю завершения учебы в Советах, а также послание соболезнования императора Центральной Ханыгии, его цереушного августейшества Робертса I, где тот распинался в заверениях по поводу безвременной кончины от предстартовой железы Папы Всех Детей. Что же касается Филдса, то дела его, оказывается, были не такими уж плачевными. Но об этом чуть позже...
Капитан Шельмягин и лейтенант Воробьев ерзали на стульях в кабинете полковника Ведмедятникова. Над полковником довлел злой рок в лице майора Пронина, стиль работы которого полковник не столько уважал, сколько недолюбливал. Недопонимал он и лейтенанта Воробьева, старавшегося во всем копировать майора – плоть до привычки в трудные минуты многозначительно покрякивать.
– Товарищи, – сказал полковник, – как известно, положение непростое. Вчера я получил взбучку на ковре у майора Пронина...
Ведмедятников осекся, хотел было почесать за ухом «гыпсовой кыски» (как он именовал бюст бородато-усатого Карла Маркса), но, передумав, продолжил:
– Не вам объяснять, что майор Пронин в нашем деле является собирательным образом товарища, пришедшего из высокохудожественных криминалистических произведений, значит, дело не в его звании, а в занимаемой должности. Если следовать логике товарища Пронина, то шпион давным-давно в наших руках. Однако если следовать логике фактов, которые, как известно, вещь, да к тому же еще и упрямая, то шпиона в наших руках нет. Положение осложняется и тем, что, я дословно цитирую товарища Пронина: «...враг сильно и коварно подкован. Но мы должны быть подкованы еще сильнее, коварней и, я не боюсь этого слова, хорошо. Мы помним, как агент 6407 беспардонно запустил пятерню в ротовое отверстие агронома села Крысиное, известно также, что затем он переехал в город, убрал пенсионера Боцманова, и убрал, я не боюсь этого слова, хорошо. Наконец, он вырвался из-под больничной негласной опеки рыбнадзора, подвизался вместе с чернокожим приятелем в саудовском стриптоматическом варьете, присвоил себе право выступать от имени доисторического человека, ввел в заблуждение массовика Кука с затейником женского пола, и ввел, я не боюсь этого слова, хорошо. Сейчас враг скрывается в посольстве могучей державы, откуда (по нашим данным) гримасничает, строит нам морды и делает это с серьезными намерениями».
Процитировав майора Пронина, Ведмедятников добавил:
– А ты, лейтенант, переоценил свои рыболовецкие способности – за гримасами каракатицы не разглядел мурло шпиона.
Шельмягин, не выдержав, рассмеялся.
– Между прочим, капитан, ты сам позволял расслабляться нашим «слесарям» в туалете у Хмыря – и к чему нас это привело? К тому, что мы по сей день тянем-потянем ус гражданина Боцманова, и все безрезультатно.
– «Слесаря» нам погоду все равно бы не сделали, товарищ полковник. Не тот уровень.
– Ага! – сказал Ведмедятников. – Что доступно кесарю, недоступно слесарю, так что ли? Нет, друзья, в таком случае, у нас дело дальше каракатиц не пойдет. Отсебятина – дочь шапкозакидательства, как говаривал еще мой прадед, подневольный шапкозакидатель Саввы Морозова. Ну, это к слову. А теперь о главном...
Полковник Ведмедятников еще не отдавал себе отчет в том, что подсознательно вступает в противоборство с укоренившейся, всесильной пронинщиной.

***
Тем временем Джон Филдс обосновался на новой конспиративной квартире в городе М. Из-за океана прилетела шифровка: «Реставрировать инфраструктуру, учитывая печальный опыт операции «МЫ». Босс». Филдсу предстояло вновь подыскать надежных людей, сколотить крепкий подрывной аппарат и вредить, вредить, вредить. Люди нужны были волевые, целеустремленные, фанатичные. Но вот беда – где их взять-то, волевых фанатиков? Однако усилия Джона Филдса не пропали даром – такие люди нашлись. И были они тоже законспирированы, но только на свой лад, по-дилетантски примитивно. Вышел Филдс на них весьма необычно. Шпиона постоянно беспокоил потолок, который в определенное время суток начинал сотрясаться, осыпая, Филдсову квартиру грязноватой, как прошлогодний снег, штукатуркой. Все было б ничего (черт с ней, со штукатуркой!), если бы однажды Филдс, взглянув на потолок, не обнаружил ужасные трещины, с каждым новым сотрясением расползавшиеся по сторонам, будто щупальца гигантского спрута. Тогда он решительно поднялся к верхним соседям, чтобы прикинуть приблизительный срок крушения потолка и заранее оговорить размеры компенсации за нанесенный материальный, а также моральный ущерб.
В квартире находились пятеро склеротичных отголосков глубокой старины: бабушки-двойняшки, еще одна старушка и двое старичков, чинно попивавших чаек.
– Кто в вашей гоп-компании старейшина? – обратился к ним Филдс.
Все пятеро туповато уставились на незваного гостя.
– Я спрашиваю, кто здесь ответственный квартиросъемщик?
– А зачем тебе это, божий агнец? – спросила старушка. – Хочешь откушать чайку?
Филдс начинал выходить из себя:
– Послушайте, вы, старая кошелка! Если вы откажетесь раскрыть причину периодического сотрясания моего потолка, я прибегну к репрессалиям!
– Не убий, милущий! – зашепелявили старички.
Бабушки-двойняшки и старушка, упав на колени, заголосили:
– Сгинь, узурпатор!
Филдс глазищами пожирал старичков и старушек:
– Ну, отвечайте же, разэдакие помазанники!
– Старообрядцы мы, соседушка, – произнесла старушка, – из секты трясунов Восьмого созыва. Потому потолок твой ходуном ходит, как мы обряд свой справляем. Не погуби, касатик!
Бабушки-двойняшки, схоронившись за чуланом, прятали в платочки вставные челюсти и крестились.
– Выходит, – сказал Филдс, – такая вот конспиративность?
– Истину глаголишь, милущий, – поддакнули старички.
– Истину, истину! – поддакнула старушка.
Звали этих троих Кольчик, Лизочек и Бобочка. В секте трясунов велась Летописная книга, куда заносились имена выдающихся сектантов, их дела и отличительные черты оных. Вся троица была занесена в Летописную книгу.
Филдс прочитал:
«Кольчик – скопец республиканского значения. Трясется самозабвенно. Среди мирян является посланником архангела Гавриила и Божьей Матери.
Бобочка – заслуженный перевозбужденец-сотрясатель крупноблочных перекрытий, стен и потолков. В годину всесвятского потопа сотряс универмаг «Тысяча мелочей», профтехучилище и два детских садика.
Лизочек – девственная народная вещунья. В секту трясунов переметнулась из секты ворчунов из-за идеологических разногласий с руководством секты. Дает бесценные (по установленным тарифам) рекомендации относительно непорочного зачатия».
О бабушках-двойняшках в Летописной книге давалась краткая справка, что они являют себя однояйцевыми близнецами и представляют в секте фракцию иерихонистых дев.
Да, это были настоящие фанатики, люди, преданные своему делу до самоотречения. Конечно, у каждого из них имелись маленькие недостатки, не отражавшиеся на работе. Лизочек, памятуя о былых временах, заливала, что в недалеком прошлом якобы отбывала повинную в качестве канделяброносительши у царевича Дмитрия Убиенного. Кольчик вспоминал, как, состоя на службе при Бахчисарайском орденоносном фонтане, взрастил плеяду высококвалифицированных евнухов. Бобочка, оседлав любимого конька – сотрясение крупноблочных перекрытий, – договаривался до того, что многолетним плодом своего сподвижничества на ристалище перевозбужденца-трясуна называл нынешние развалины римского Колизея.
Однако кто действительно поразил Филдса, так это духовный пастырь секты Вагиналий Зевесович Фефелкиндт.
– Перпен, – представился он Филдсу, – что означает «персональный пенсионер».
Никаким он персональным пенсионером не был, так только, одно название, но Филдс внутренне собрался – ведь речь шла о каком-никаком, а пенсионере. Сама судьба, стало быть, ставит вопрос о его компетенции в деле налаживания контактов с пенсионерами. «Синдром Боцманова» прочно сидел в голове. Следовательно, вызов принят!
У Вагиналия Зевесовича был уникальный по размерам нос. Всякие носы повидал на своем шпионском веку Филдс, но столь внушительный, мясистый, с лиловыми прожилками – встречал впервые.
– Знаю, о чем вы сейчас думаете, – сказал духовный пастырь. – Вы думаете, что мой шнобель неподходящ для конспирации. Говорите, не стесняйтесь.
Филдс нашелся:
– Отнюдь! С вашим пеликанистым рубильником мы станем ворочать такими делами – закачаетесь! Дарую вам конспиративную кличку.
– Не томите, умоляю!
– С этого дня вы – Перпенуум Шнобиле. Категорически поздравляю, милущий!
Секта трясунов, к немалому удивлению Филдса, была неплохо организована, имела солидную материальную базу, которая зиждилась в основном на старушках-побирушках, ворочавших миллионными финансовыми операциями при вокзалах, около церквушек, в подземных переходах и подворотнях.
– У нас имеется свой связной, – похвастался Перпенуум Шнобиле. – Охромелый дурдомовец Лаптев, зачнутый в подпитии.
– Превосходно! – одобрил Филдс – Я доволен. Нам нужны доморощенные кадры.
Конспиративно, как уже отмечалось, секта оставляла желать много лучшего. Один лишь духовный пастырь со своим несоразмерным органом обоняния за километр бросался в глаза. Кольчик, Лизочек и Бобочка – ударная старая гвардия – неуемную тягу к сотрясенчеству прикрывали душистым чайком с бубликом. Составлявшие фракцию бабушки-двойняшки при малейшей опасности хоронились за чуланом, пряча в платочки вставные челюсти. Что касается охромелого дурдомовца Лаптева, зачнутого в подпитии, то он вообще плевать хотел на конспирацию и в качестве связного с очумелыми глазенками носился на костыле между старушками-побирушками, духовным пастырем и старой ударной гвардией. Однако худо-бедно, так или иначе, это была организация.
Огромную, если не сказать – богатырскую, идейно-политическую нагрузку добровольно взвалил на себя Перпенуум Шнобиле, буквально изнемогая от обилия собственных дум и прожектов касательно переустройства государственных формаций всех стран мира, вплоть до островов Зеленого Мыса.
– Кто теперича сподобится загрызть диктат? – витийствовал Перпенуум Шнобиле. – Где ты, вездесущий лыцарь с печатью и образом, где твой донкий ход и верный копьеносец дон Пердо Дзуритто? Как говорится, все смешалось в доме Цыбульских, наша вертепная матушка-земля несется в тартарары. И я не удивлюсь, коль узнаю, что смердящий Ванька Грозный, встав из гробика, гаркнет окрест: «Мадемуазель Россея! Куды ж ты котишь свои оглобли?!»
– Это очень любопытно, – остужал его Филдс. – Но вы, милущий, уходите в сторону от главного направления всей нашей деятельности – вредительства. Идеологические вакханалии следует подкреплять практическими шагами. А где они, эти шаги? Кроме пустобрехства Кольчика и Бобочки, шепелявия однояйцевых бабушек-двойняшек да психопатичной прыти дурдомовца Лаптева, я пока ничего не вижу. Стихию надобно укрощать, милущий, и направлять в нужное русло.
Перпенуум Шнобиле не заставил себя долго расхолаживаться и представил Филдсу свои, совершенно свежие на этот счет, соображения.
В секте трясунов прошли жаркие дебаты по вопросу о вредительстве. После того как Кольчик укусил Бобочку, а Лизочек окатила чайком бабушек-двойняшек, большинством голосов при одном воздержавшемся (дурдомовец Лаптев) по обсуждавшемуся вопросу была принята резолюция. В конце заседания состоялся обряд трясунов, в результате которого в торжественной обстановке обвалился потолок Филдсовой конспиративной квартиры.
Дело сдвинулось с мертвой точки.

Резолюция, принятая сектой трясунов по вопросу о вредительстве, являла собой расплывчатый и туманный документ. Она изобиловала такими грамматическими и стилистическими вывертами, что не оставляла никакого сомнения относительно прогрессирующего старческого слабоумия ее авторов. Слово «вредить» трактовалось узко, односторонне, с оглядкой на ангелочков, апостолов и Божью Матерь. Самое большее, на что служители культа были способны, это (цитируем) «сотрясти Управление по борьбе с культом личностей Шарабано-Алкашского автономного округа».
Был образован Фронт национального вредительства во главе с Перпенуум Шнобиле (ФНВ). Кольчик и Бобочка возглавили соответственно Революционный и Повстанческий комитеты. Фронту требовалась ударная группа, фаланга, которую поручили сколотить дурдомовцу Лаптеву, – это формирование носило название КЮМ (Комитет юродствующих молодчиков).
О дочерней организации Фронта «Женщины против пошлости» будет сказано ниже.
Становой хребтиной Фронта национального вредительства, его указующим перстом являлся, как вы понимаете, Филдс, он же Хихиклз. Никакие ухищренческие выкрутасы Перпенуум Шнобиле, никакие революционно-повстанческие потуги Кольчика и Бобочки, никакие юродствующие вылазки дурдомовца Лаптева не шли в сравнение с огромной, кропотливой, повсечасной работой агента б407.
Кадровые старушки-побирушки денно и нощно, аки пчелки, трудились на ниве привокзально-церковных операций, подпитывая Фронт всемогущим червонцем.
Гимн Фронта национального вредительства начинался словами:

Славься, Перпенуум, славься, милущий,
Фронта вредительства батька-герой!
Шнобиль великий, к эксцессам зовущий,
Встал на защиту свободы горой!..

Сам духовный пастырь подумывал над тем, как вознестись в святые. Провернуть это было делом пустяшным – позолотив ручку архигамадрилу Всея Руси товарищу Крутикову.
После холостых оборотов, связанных с болезнью роста, Фронт национального вредительства на практике доказал, что достоин нести свое высочайшее, ко многому обязывающее наименование.
На Запад полетели шифровки следующего содержания:
«С корнем вырвано двадцать восемь фонарных столбов в парке культуры им. Вотдыха».
«Подожжены 144 урны и 273 почтовых ящика».
«Замучены две редкие по красоте гадюки в городском зоопарке».
«В общественных местах искусственно насаждаются скученность, сумятица и неразбериха».
«Народный лексикон расширяется за счет таких речевых оборотов, как «мне достали»» «сегодня давали», «на прошлой неделе выкинули» и др.». «Старушками-побирушками пущены в дело керенки и рейхсмарки Вильгельма Третьего, которые изымаются нумизматами из числа сотрудников ОБХСС».
«В городском метрополитене случайно обнаружен ридикюль вдовы внучатого племянника Уинстона Черчилля с неопубликованными мемуарами покойного явно претенциозного толка – наша работа о целью придать свежий импульс традиционному недоверию между Британией и Россией».
«Не оставлены без внимания сифилитики и филателисты: первые получили по почте набор марок из серии «На страже здоровья», вторые – ценные бандероли с культурами бледных спирохет».
«Каждому четвертому жителю города подсунута бумага: «Конфиденциально! В собственные руки!», а дальше идут слова, от которых волосы встают дыбом и в жилах стынет кровь: «Мафиози Джузеппин! Ждите дядю!»
«На фальшивые макулатурные талоны, печатание которых налажено Фронтом, можно обменять все, начиная с автомобильных покрышек и кончая расположением начальства». И т.д. и т.п.
Что ж, доктору Уикли оставалось удовлетворенно потирать руки, а мистеру Робертсу – скрежетать зубами в далекой Центральной Ханыгии. Успех Фронта национального вредительства был налицо.
Однако, как обернулось вскоре, у Фронта оказались могущественные и, по меткому определению Перпенуум Шнобиле, «зафантомасенные» конкуренты, невидимой стеной встававшие на пути. Плотину, как всегда, прорывает именно там, где меньше всего ожидают пробоины. Фронтом планировалась крупная акция по массовым пищевым отравлениям, шедшая под кодовым названием «На три метра против ветра». План находился в завершающей стадии, когда святой Перпенуум Шнобиле стал получать сведения о пищевых отравлениях в городских столовых. Выходит, их опередили? Но кто?
Запланированные мероприятия по травле рыбы в реках и водоемах так и остались на бумаге – рыба, словно по команде, организованно сдохла перед глазами Фронта национального вредительства. И здесь, получается, их обошли?
Проникнув в сферу общественного транспорта для создания «транспортной проблемы», Фронт обнаружил там такой несусветный хаос, столь острую нехватку средств доставки населения и путаницу в графиках, что оставил всякие попытки вмешаться в эту область.
В системе здравоохранения Фронт национального вредительства почувствовал себя жалким приготовишкой: больничные коридоры ломились от вновь поступивших, уровень медобслуживания был порою настолько низок, что говорить о каком-то дополнительном вредительстве означало бросать тень на светлые идеалы Фронта.
Куда бы с отчаяния ни кидались революционные повстанцы Кольчика и Бобочки, на приступы каких крепостей ни шли бы фалангисты дурдомовца Лаптева, у них всякий раз опускались руки – неуловимые всемогущие соперники повсюду опережали их вредительские порывы.
– Матка боска, что происходит?! – взывал Перпенуум Шнобиле к Филдсу. – Фронту сдавили горло! Мы связаны по рукам и ногам, как запропащее стадушко безмозглых баранов! Где ты, донкий ход с печатью и образом...
– Успокойтесь, милущий, – отвечал Филдс. – Я знаю, кто ставит нам палки в колеса. Шельмягин и компания, уж поверьте мне на слово.
– Да кто он такой, этот Шельмягин?! Неужто Фронт обмякнет под напором компании каких-то шельмецов?
– Милущий, вы наделены Божьим даром провидца. Давайте оставим сферу обслуживания, здравоохранение, транспорт, экономику, политику и вернемся к фонарным столбам, ридикюлям и гадюкам. Поверьте, так будет куда надежнее.
...И в скором времени Фронт национального вредительства был, что говорится схвачен за руку милицией в городском цирке, где Кольчик с Бобочкой провоцировали бенгальских тигров полакомиться дрессировщиком и где приставучие старушки-побирушки клянчили горстку соломы «про черный день» у полусонного бегемота, а дурдомовец Лаптев, затеяв потасовку с кенгуру, был нокаутирован последним под площадную ругань святого пастыря, вступившего в перебранку с матерщинником какаду.
Первой встрепенулась Лизочек, проинтуировав опасность.
– Многострадальцы, божьи фронтовики! – свистнула она. – Разбегайсь!!
Филдс, Лизочек и бабушки-двойняшки каким-то чудом унесли ноги от разъяренных тигров, озлобленного бегемота, агрессивного кенгуру, какаду-матерщинника и милиции...
А вопрос вопросов, кто же те конкуренты, на прямой обскакавшие Фронт национального вредительства, так и повис в воздухе.
Агент 6407 радировал доктору Уикли: «Мы можем развалитъ все что угодно, вплоть до римского Колизея, но нам не под силу сотрясти институты общества, где орудует ваш покорный слуга».

***
Филиал всемирной организации «Женщины против пошлости» размещался на одной из тихих улочек города М, в дощатом помещении бывшей купеческой Думы, фронтон которого венчали голопузые купидоны с толстозадыми феями.
Если задаться вопросом и подсчитать, сколько всего на белом свете женских объединений, то получится астрономическая цифра – 5,859 952! Они растут как грибы после обильного дождя и, независимо от течений и направлений, несут в себе заряд противления засилью резких, грубых, безнравственных, мнящих о себе бог весть что мужчин.
Девизом нашей организации служил известный тезис теоретика движения, великого итальянского мыслителя, имя которого – то ли Беломорро, то ли Велоспорто – утеряно историей: «Пошлость – это некая скромная, инфантильная девушка, с черного хода постучавшаяся на ночлег в Дом Человечества и вышедшая наутро через парадную дверь хамоватой бабенкой». Не предполагал темпераментный итальянец, что его раздумья о людских пороках лягут в основу целого движения, послужат вдохновением в борьбе значительной части женского населения Земли.
В секретариате Филиала, как всегда, царило многозначительное оживление. Шустрые бабушки-двойняшки вели учет вновь вылупившихся членов этой массовой организации. За три месяца существования Филиал насчитывал в своих рядах свыше двухсот женщин, активно выступающих против пошлости во всех ее отталкивающих проявлениях. Методы работы Филиала были скрыты и труднодоступны постороннему глазу. Сюда входили: а) сбор информации о пошлости в радиусе 153 км к востоку и 2486 км к западу от дощатого помещения бывшей купеческой Думы; б) регистрация выявленной пошлости в статистических целях; в) борьба с пошлостью всеми доступными и недоступными средствами; г) участие в экскурсионных круизах по местам, традиционно славящимся душком с пошлятинкой; д) проведение разъяснителъно-познавательной работы, показ иллюстраций и короткометражных кинофильмов о предмете изучения, ретроспективный анализ его предыстории и перспективное осмысление настоящего. (Сложновато, но приемлемо.)
Шефство над Филиалом всемирной организации «Женщины против пошлости» взяла дивизия подводных лодок, личный состав которой проходил боевую выучку в кустистой местности городской окраины. Часто общаясь с женщинами из Филиала, подводники убеждались в потребности активисток ближе ознакомиться с предметом изучения и осмыслить его с тем, чтобы эффективнее бороться. Пока не выпьешь чашу до дна и не испытаешь все на себе, поверяли активистки свои благородные помыслы бойцам в задушевных беседах, не поймешь, каково другим. Следует отдать должное бойцам – они с полуслова усекли, чего от них хотят, и не ударили в грязь лицом: раз надо, значит, надо.
Сектор по зарубежным связям возглавлял с виду ничем не приметный мужчина, хорошо владевший собой, языком и наделенный от природы изысканными манерами дамского угодника. Звали мужчину Агапий Иоаныч Никворок. Догадливый читатель, конечно, сразу понял, что это за хлыщ. Почему «Никворок», догадаться просто, если прочитать слово «Коровкин» наоборот.
Мадам Дубова-Ясенева после знакомства в такси не открыла Филдсу свою агентурную принадлежность. Она являлась заместителем Лизочка (директора Филиала), и это все, что знал шпион о женщине с лицом, полным энтузиазма.
– Как это так, ни с того ни с сего, мадам очутилась в нашей организации? – спрашивал Филдс Лизочка. – Вы как профессиональная вещунья могли бы и копнуть прошлое своей заместительницы.
– Я и копнула, и поинтересовалась, – оправдывалась Лизочек. – Да все впустую. Придется, видно, обратиться к блюдечку.
– К спиритизму?
– Истину глаголишь, милущий.
Филдсу мадам казалась вульгарной и циничной, но иногда он ощущал теплоту ее сердца. Ее импозантная, чем-то напоминавшая шимпанзе внешность располагала и одновременно наводила на всякие дурацкие мысли. Даже бабушки-двойняшки были от нее без ума. В общем, мадам оставалась загадкой для Филдса, которую он, бывалый агент 6407, никак не мог разгадать. Однако кое-какие сведения о мадам все же просочились...
...Дубова-Ясенева, право же, чем-то напоминала няню, но если той можно было безошибочно дать от двадцати пяти до шестидесяти семи лет, то определение возраста мадам становилось делом в высшей степени затруднительным. Вдова туалетного работника Демьяна Биде, мадам сохранила в неприкосновенности как свою девичью фамилию, так и свою девичью честь (случай сам по себе редчайший!). Нет, мадам не была религиозна и, надо прямо сказать, не отличалась идолопоклонством, зато ежегодно исправно отмечала День туалетного работника, до краев наполняя бездонную флягу водярой и, словно заправский ямщик, горланя скабрезные куплеты. Соседи по коммуналке, где проживала мадам, считали ее натурой сложной и мятежной, что не мешало им сыпать соль в мадамин харч. Во гневе мадам была страшна, как Мефистофель, уста ее изрыгали нечто такое, от чего вяли уши соседей-похабщиков и в ближнем магазине прокисало свежее молоко, а под горячую руку вдове туалетного работника в такие моменты лучше было не попадаться – мадам из тяжеловеса делала омлет всмятку. Когда-то она занималась физкультурой, вела атлетический кружок «Стальные торсы», где строила живые пирамиды из трудных подростков и второгодников: «Делай раз, делай два! Рушь!» Однажды у нее завязалась интрижка с оперуполномоченным товарищем Мусоргским, в конце которой мадам сгребла товарища Мусоргского в охапку и под переливчатую трель милицейского свистка вышвырнула оперуполномоченного из своей жизни.
– Я бальзаковская женщина с мопассановской душевной изюминкой, – любила повторять мадам. – Мне органически чужды брюзжание, чопорность и высокопарное чванство.
В приватной беседе мадам имела привычку для придания большей весомости своим словоблудиям пихать собеседника локтем, что у непосвященных вызывало естественную ответную реакцию, и зачастую разговор кончался бурным обменом синяками и ссадинами.
– Наша фривольная бальзаковская забияка с мопассановской урючиной в один прекрасный день разнесет на щепки Филиал всемирной организации, – делился опасениями с Лизочком Филдс. – Меня поражает, с каким азартом мадам способна издубасить невинного человека лишь за одно неприятие им ее задушевно-пихательных излияний. Своими подзаборными выходками она ставит в затруднительное положение активисток, выступающих против пошлости, насаждает в организации субъективный идеализм с упадническим бескультурьем.
– Декаданс! – вторила Лизочек. – Кикимора, чай, думает, что живет на довольствии в дешевых меблирашках ростовщика Лабазникова, где ей дозволено ломать дурочку да выкидывать коленца! Креста на нее нет, милущий, вот что я вам скажу. Экая кабацкая сорвиголова!
От Лизочка веяло ладаном с сивухой. «Совсем плоха стала девственная вещунья!» – думал Филдс.
...Детство мадам протекало в среде горлодеристой плебейской рыгаловки, где разномастный люд надирался в стельку и, сотворив шмасть собутыльнику, валился немытой харей в собственную тарелку с лапшой зачуток подрыхнуть. Юная налитая мадам одной левой выносила из трактира дрыхнущих посетителей и бросала на брусчатку мостовой – там их топтала прогрессивная буржуазия: кадеты, имажинисты, институтки и левые эсеры. С авангардистом-имажинистом по фамилии Бурлеско у мадам был затяжной роман. Бурлеско, с авитаминозным цветом лица, страдавший частыми запорами, слыл непревзойденным мастером каламбура, и один меткий каламбур, посвященный самому себе, авангардист экспромтом преподнес возлюбленной: «Я ликом сер и калом бур». Мадам была вне себя от блаженства! Но вот на ее пути вырос во всей своей демонической стати народоволец Демьян Биде. Авангардист впал в черную меланхолию, в мансарде Бурлеско свистели пули, а обои окрасились кровавым заревом новой эры – эры красного винища. «Изничтожим Николашку!» – жутковато шептал в свое время Демьян Биде. Народоволец трижды бросал портмоне с бомбой в царский экипаж, и трижды самодержец Николашка, на лету перехватив портмоне, бросал его в Демьяна Биде. «Надо б распять анахфему!» – выговаривал Гришка Распутин махровому реакционеру Столыпину, хлестая его березовым веником по заднице в Сандунах. А с улицы неслось: «Долой капсущность!»
...Потом были махновщина, петлюровщина, разбродщина, безотцовщина, самодурщина, ежовщина, опять самодурщина, беспринципщина...
Дубова-Ясенева, пройдя огонь, воду и медные трубы, одной левой выносила из ресторана «Балчуг» дрыхнущих посетителей и бросала на дорожный асфальт, – там их топтала новая прогрессивная буржуазия: дворники, службисты, администраторы-выдвиженцы и творческие работники. «И так будет со всякой цацей, которая воззрится!» – в фетровой тужурке басила мадам, не раскрывая глубины своей сентенции.
Н-да, как ни крути, мадам – загадка, настоянная на шараде с кроссвордом.
Стояло лето. Метеосводки сообщали, что засуха, обширные районы охватив, эффективно воздействует на гнус. Поговаривали о закупках пшена в одной из стран свободного предпринимательства – иначе Южный Вьетпунг протянет ноги. Грамотные в экономике люди запасались крупами и самогонными аппаратами на случай конфликта со страной Бумажного Тигрика Петрика.
Тем временем дивизия подводных лодок завершала боевую выучку в кустистой местности городской окраины. Бойцы выражали недовольство: «Никакой жизни, акромя кустов!»
Командиры раздумывали, как бы это окунуться в бездонные воды. Пришла депеша. Депешу вскрыли, а там долгожданное: «Привести в боевую готовность экипажи подлодок, научить личный состав задерживать дыхание до двух часов в случае повреждения кислородных баллонов. Бодрым маршем с песней «Не плачь, девчонка» форсировать Айвазовское водохранилище, приравненное к морскому простору». Подводники рвались под воду, уже ничто не могло их удержать в кустах, кроме, пожалуй, личных симпатий к активисткам...

Американское посольство,
А.А.Николадзе-Нидворадзе
Запропащий дружище Абебыч!
Как ты, ущельная твоя душа? Не иначе, карабкаешься по кручам, залезаешь в самую глухую саклю, куда несешь, словно орлица птенцам, свое мудрое веское «Нет – притеснениям!»
А я сейчас в Париже на Плас Пигаль. Давлюсь жареными каштанами, пью бургундское и царапаю тебе письмецо. Рядом со мной подруга жизни – графинюшка Тулупова. Зовет меня «мосье Базиль», представляешь? (У нее кое-какие сбережения в виде рюриковских облигаций, ну мне-то плевать, они здесь идут как музейная редкость, так что, глядишь, с месячишко протянем.) Нам смотрят вслед, как влюбленным чудакам (Гарольд и Мод!) В Париже все намного проще, чем... у нас. Истосковался по русскому борщу! Работаю над пьесой, которая начинается репликой: «Закусим нешто, куманек Симон, соленым огурчиком?!» Ничего, а?
Вышли, пожалуйста, в долг рублей пятьсот франками. Верну, как только напечатают пьесу. Ты меня знаешь.
Целую. Твой нью-орлеанский мастеровой Швандя. Париж, Набережная Сены.

***
Приказы не обсуждают. Приказы выполняют. Ранним утром командир выстроил дивизию.
– Товарищи бойцы! – сказал он, – Скоро перед вами откроются манящие люки подводных лодок. Лезте в них решительно и напористо, после чего проявляйте знания!
Затем последовала перекличка, которая закончилась поздней ночью. В дивизии оказался один лишний боец.
– Кто такой? – спросил командир.
– Приемная дочь! – отчеканил боец.
– Чья... приемная дочь?
– Дивизии, товарищ командир!
На ефрейторские мичманские погоны приемной дочери ниспадали куделя модной стрижки а-ля «я у мамы фокстерьер». Командир, искоса взглянув на дочь, подметил: «У дивизии имеется в наличии вкус».
– Как звать вас?
– Ириадна Таврическая.
– Встать в строй, товарищ Ириадна Таврическая!
И дивизия размеренной тихой сапой двинулась к водохранилищу. После пятидневного марша перед бойцами и комсоставом открылась величественная панорама: впереди шумно плещется водохранилище, на берегу, словно неразумные дети, почти нагишом резвятся, играя в «ку-ку», Ириадна Таврическая и командир, а поодаль грозно бултыхаются подводные лодки. «Ку-ку, Ириадна! Будет тебе прятать в прибрежной полосе свои рыжие патлы!» Громовое «ура!» разнеслось по берегу. Началась нелегкая подводная служба на Айвазовщине.
Видавший виды командир внимательно следил за дивизией и ее приемной дочерью, не допуская, как он выражался, разляпистого ухарства по отношению к бойцу Ириадне Таврической. Конечно же, дщерью дивизионной был Джон Филдс, он же Хихиклз. Агент разузнал, что чертежи ракет находятся в хвостовом отсеке одной из подлодок. Но в какой именно? Связь с Лизочком он поддерживал через бабушек-двойняшек, законтрактовавшихся ловчихами креветок на одной утлой консервно-перерабатывающей шаланде. Обычно связь осуществлялась следующим образом: Филдс под видом питательной креветки вроде бы невзначай заплывал в невод ловких бабуль и, трепеща, быстро передавал инструкции, после чего бабушки-двойняшки выбрасывали креветку-Филдса за борт как несвежую...

Париж, Набережная Сены,
мастеровому Шванде
Дружище Генрих!
Талант не бывает плохим или хорошим – он может быть удавшимся или неудавшимся. Твой талант, Генрих, не подпадает под это определение. Сказать, что он грандиозен, значит низко и подло соврать. Он – неповторим! Как своеобразен горный ручеек, как неподражаем крик сластены у будки мороженого, как непровзойденно ворчливое урчанье сытого мешковатого котищи, сожравшего хозяйскую вафлю. Да простят мне такое образное сравнение литераторы, но ты – концентрированный бульон из первосортной ослятины, а возможно, и козлятины.
Генрих! Тебе вместе с титулованной особой выпала честь таскать каштаны из огня борьбы за дело. Дух Рюриков живуч, пусть даже в форме облигаций. Дай срок, и мы еще закусим соленым огурчиком нашу общую викторию! В сердцах людей ты становишься прообразом Орлеанской девы.
К сожалению, я порастратился на водохранилищные мероприятия, так что сам без гроша за душой.
Крепко целую. Твой Абебыч.
Айвазовщина, Прибрежная часть.

За океаном Филдсом, в целом, были довольны. Августейший Робертс I, свергнутый в результате военного переворота, инспирированного старикашкой Уикли, возвратился, в Родные Пенаты с твердым намерением продолжать портачить Филдсу. Босс старался не скрывать от Линды Грейвс своего удовлетворения работой агента 6407. Правда, это не всегда ему удавалось. А Робертсу, чтоб не слишком переживал, повысили жалованье, сделав это так тонко и умело, что тот даже не почувствовал. В ЦРУ знали: Филдс выкручивается из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций, но чем яснее виделся финал его миссии, тем сложнее становилась работенка шпиона. Это понимали и доктор Уикли, и полковник Ведмедятников. Задумки доктора всякий раз натыкались на задумки полковника, что в еще большей мере осложняло задумки Филдса.
Следуя шахматной терминологии, полковник Ведмедятников (в пику пронинщине) припас для Филдса несколько «домашних заготовок». «Силен мужик в эндшпиле!» – говорил Шельмягин Воробьеву.
...Филдс таки сфотографировал чертежи ракет, когда усталая подлодка дремала в бездонных водах Айвазовщины. Но о том, как ему это удалось, проникнув в отсек хвостового оперения, можно написать целый приключенческий роман с прологом и эпилогом.
На чертежах в мельчайших деталях обозначались подсобные помещения, комната отдыха, где распевали «дорог мне кубрик матросский», отсек хранения слабоалкогольных напитков для старших офицеров. Там же значилась и каморка, куда изредка наведывались морские волки за парой-другой ракет перед учебными стрельбами. Переправить пленку на Запад Филдс решил, тайком подбросив ее в контейнер для колбасных изделий, предназначавшийся в дар народно-освободительному движению полуострова Кактусячий. Шпион не сомневался, что, прежде чем контейнер отыщет адресата, он будет перехвачен враждующими раскольническими группировками, звереющими от одного вида колбасных изделий. Эти структуры подчинялись ЦРУ и, как любил повторять Сэм Уикли, наводили такую кутерьму промеж кактусов, что после невинных забав и шалостей местных пацанов там бесполезно искать хотя бы одну уцелевшую колючку.

***
Агапий Иоаныч Никворок резво шмякнулся в глубокое мягкое кресло личного кабинета.
– Неужели все позади?! – выдохнул Агапий Иоаныч.
Неторопливо размяв сигару, он было погрузился в задумчивость, что свойственно великим людям, как вдруг скорчился, затем распрямился, вновь скорчился и совсем по-идиотски захихикал.
– А смеетесь вы, мистер Икс, как олигофренчик, – услышал он за спиной знакомый бас. – Вас даже щекотать, дружище Никворадзе-Никровадзе, противно!
Филдс ощутил, как его скрутили одной левой. В кабинете стоял до боли знакомый аромат тройного одеколона, принадлежащий только единственной женщине Филиала всемирной организации.
– Мадам, вы неотразимы. Блеск и не чета куртизанкам! Будьте добры, раскрутите меня в противоположном направлении.
– Ишь, чего захотел...
– Откуда вам известно про Никровадзе?
Напудрившись, мадам сказала:
– Мне тошно тебя слушать, филдсиненок.
Шпион почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он растерялся окончательно, чего раньше с ним никогда не случалось.
– Вот вы сказали... «филдсиненок». А что это такое?
Дубова-Ясенева смерила его столь уничижительным взглядом, от которого по спине поползли мурашки. Нет, какого дьявола, в самом деле, он пасует перед незамужним кургузым бабцом?!
– Мадам, ваша неприпудренная нахрапистость достойна лучшего применения. Даже тройной одеколон не в состоянии перебить дурной запашок, идущий от ваших хулиганских проделок. Что подумают активистки, когда...
– Где пленка, гнида сушеная?!
– Что за жаргон, какая еще гнида?..
– Ну!! – рявкнула мадам. – Смотрите, невинность разыгрывает! Где твоя пленка?!
– Простите, но ваш бестактный вопрос о пленке я расцениваю не иначе, как глумление над девственной невинностью гниды...
– Ты еще будешь надо мной издеваться?!.
...Бабушки-двойняшки неслись по скрипучим половицам с автоматами системы Зингер наперевес. Насмерть перепуганные активистки прилипали к стенам бывшей купеческой Думы. Вот и дверь с табличкой «Зарубежная пошлость. Ответственный – А.И. Никворок»...
– Пошевеливайся, Агапий. Я жду секунду!
Филдс сделал кислую мину:
– И откуда столько назойливости в одной тетке?
В этот миг двери кабинета широко распахнулись – на пороге с автоматами выросли бабушки-двойняшки, мадам Дубова-Ясенева была взята на мушку системы Зингер.
– Итак, амазонистая сорвиголова, – лукаво улыбнулся Филдс, – вы мне ответите только на один вопрос, и я дарую вам жизнь.
Бабуси щелкнули вставными челюстями.
– Мадам, с кем вы сотрудничаете?
– Пускай девчата закроют дверь с обратной стороны, – попросила она.
Филдс дал знак бабулям удалиться.
– Ах, Агапий! – взвыла мадам. – Как все это нескладно вышло!..

***
– Вы, Робертс, плагиатор, – отрезал босс, – причем бесталанный. Филдс, не очень-то разбираясь в международной политике, сходу вылепил для Ханыгии монархическую хунту, а вы, собезьянничав у Главного Схоластика, пошли еще дальше, провозгласив себя чуть ли не фараоном Рамзесом. С тем, что вы фараон, я могу согласиться, но с Рамзесом – никогда. Пришлось вас сковырнуть, не взыщите.
– Да я и не в обиде. Там спертый воздух, духотища. Кожно-венерические заболевания – хвала филдсовскому дарвинизму! – так и липнут, черт бы их взял!
– Надеюсь, к вам они липли не слишком часто?
– Естественно, босс. Как-никак – император.
– Разумеется. Я и забыл, что у монархов к таким вещам иммунитет, дарованный свыше.
Босс повертел в руках «гостевой» хохолок доисторического человека, который Робертс в качестве экзотической реликвии прихватил из Центральной Ханыгии наряду с другим награбленным добром.
– Скверные вести, Робертс... Ханыгия – хрупкий политический эльф, легко подверженный дурному влиянию как справа, так и слева. Сейчас туда понаехало несметное число китайцев, утверждающих, что лобные дуги доисторических ханыг сродни китайским, и умори вас чесотка, если пекинские амбиции распространятся еще и на это суверенное развивающееся государство.
– Давайте раздуем в прессе кампанию о точном соответствии мочевого пузыря доисторического ханыги американскому?
– Чересчур неожиданно. Наши друзья в Пекине решат, что мы заигрываем с русскими, и надуются. Вам, Робертс, предстоит самая, быть может, деликатная, но вместе с тем и самая ответственная операция. Даже президент молит Бога, чтобы она прошла без осложнений.
Робертс почти ощутил, как за спиной вырастают крылья.
– Я не ослышался, босс? – охрипшим, срывающимся голосом переспросил он. – Что за операция?
Ответ босса был таким же охрипшим и срывающимся:
– Пластическая операция по перелицовке вашей всем ненавистной императорской физиономии под... китайскую. И вы – вновь полноправный владелец Центральной Ханыгии!
– Э-э...
– Я рад, старина, что вы согласны.
– Но-о...
– Представляю, какое веселье воцарится в Белом доме! По этому поводу и выпить не грех!
На столе зазвонил секретный телефон. Босс снял трубку:
– Алло! Господин президент? Добрый день!.. Да, он согласился без колебаний и хоть сейчас готов лечь на операционный стол. Что? Сейчас и лечь? Он уже в одном исподнем и ждет дальнейших указаний. Давать наркоз? Это минутное дело, господин президент... Служебная характеристика? О Боже, господин президент, он уже лежит – по-моему, это красноречивей любой характеристики!..
Мистер Робертс в беспамятстве валялся на. модерновом ворсистом ковре ультрасовременного офиса доктора Уикли.
Босс, обращаясь к президенту, сказал:
– Дорогая, я сделал так, как ты велела. Самолюбие нашего друга должно быть удовлетворено. Отпуск для Филдса? Ты сошла с ума! Сейчас у него самая горячая пора и... Ну, хорошо, прошу тебя, не сердись. За ланчем обо всем переговорим, о’кей?

***
– Дадим же волю своему богатому воображению и немного отвлечемся от суеты сует, – задымив сигарой, произнесла мадам. – Жизнь – непрезентабельный гротескный балаганчик, но как часто порою мы пренебрегаем этой непреложной истиной!
Мадам, пихая Филдса локтем, сыпала эпитетами, метафорами и олицетворениями, проявляя при этом незаурядный талант мастера словесной эквилибристики.
– Вы когда-нибудь любили, Агапий, так, как я любила Демьяна Биде?
– А вы еще и способны были любить?
– Любить и быть любимой! – не моргнув глазом, отвечала мадам.
...В окне кабинета Филдса забрезжил рассвет, дважды прокукарекал кочет, а мадам все смаковала волнительные перипетии своего тяжелейшего девичества в услужении старого торговца недвижимостью анархиста Исая Бифшстекснера. Филдс, решительно отбросив условности в обществе дамы, открыто и смачно зевал в лицо донельзя возбужденной рассказчицы.
– ...украдкой, при тусклом свете лучины, тянулась я к социально-экономическим трудам выдающихся людей своего времени: Софокла, Перикла, Домокла и Одиссея.
– Дальше, дальше! – изнемогал от зевоты Филдс.
– Бульварная литература, нашпигованная поверхностными сюжетами, вызывала во мне благородную ярость и холодное отвращение.
– Да-а-альше!!
– Я как приверженка того, что надвигалось, была восприимчива к справедливости и невосприимчива к несправедливости. «Изжить уродство и гармонично доразвиться!» – вот лозунг, брошенный кем-то и подхваченный мною.
– Дальше, разрази вас гром!!
Мадам вздрогнула телесами, и шпион услышал, как громко стукнулась о пол вымученная, копившаяся все суровые годы девичества мадам слеза. Филдс энергично выпрямился в кресле.
– Эй вы, уродливый социальио-экономический выкидыш времен Софокла! Битую ночь вы морочили мне голову, бесстыдно отняв гарантированные конституцией часы драгоценного отдыха! Не знаю, как у Исая Бифштекенера, а у меня ваши словесные шницеля давным-давно застряли в пищеводе! И вот что я вам скажу: если вы сию минуту не ответите, с кем сотрудничаете, с вами случится что-то недоброе! Мадам, не будите во мне лишних тенденций!
У Дубовой-Ясеневой вразнобой задергались правое ухо и левая ноздря, что-то звучно уркнуло в желудочном тракте. Настала очередь мадам раскрыть свои карты...

***
Ведмедятников увяз в противоречивой информации подчиненных. Отсебятина являлась ахиллесовой пятой Воробьева и в какой-то мере Шельмягина; из-за нее случались всякие казусы, а дело практически топталось на месте. Сколько раз чихвостил он лейтенанта и капитана, сколько раз сам получал трепака от майора Пронина, – урок, как говорится, шел не впрок. Шпион то исчезал, то появлялся, и делал это, как замечал Пронин, хорошо и с серьезными намерениями.
Однажды, разбираясь в бесчисленных оперативных сводках, Ведмедятников обратил внимание на одно весьма любопытное донесение:

Очень-очень, трижды совершенно, дважды секретно,
Феофану Греку (личный шифр Ведмедятникова)
Две старые ловчихи тю-тю! А дохлая креветка –
ариозо вам с кисточкой и сбоку бантик.
Начальник хвостового оперения подлодки.

Ведмедятников сдвинул брови, еще раз пробежал донесение и... вдруг его осенила простая догадка: креветка и переводчик вьетпунговского лидера – одно лицо! Ну, бестия! Ну, негодяй! Полковник даже развеселился, отхлебнул воды из графина, выкурил папиросу, достал фотоснимок Филдса в облике оперирующего хирурга (наркотизатор был агентом рыбнадзора), а также фотографию Хмыря, торжественно восседающего на ночной вазе, сделанную «слесарем» из щели сортира. Ну, стервецы!
Полковник часто прибегал к услугам внезапных озарений. Действовать немедля! Сняв трубку телефона, он набрал номер своего старого приятеля, прапорщика-собаковеда:
– Здорово, Проша! Узнаешь Ведмедятникова?
– Товарищ полковник?!
– Без чинов, Прохор, ну их к чертям. Нужен ты мне, понимаешь ли...
...Вороная «Волга» полковника Ведмедятникова притормозила у собачьего питомника, носящего имя человека, открывшего новую страницу собачьей жизни, – Франца Кафки. У ворот стоял прапорщик-собаковед Прохор с ручным тамбовским волком.
– Здравия желаю! – рявкнули Прохор и волчище одновременно.
Полковник сощурился на зверюгу:
– Хвостом, значит, вертишь, Серый? А помнишь, как шпиона в лесу проморгал, зубоскальное твое отродье?
Прошли к вольерам.
– Знаешь, Проша, я ведь приехал к тебе за помощью.
– Какой?
– Срочно требуются обоняние, выдержка, тонкий слух, мертвая хватка, живой, общительный ум и расположенность к человеку.
– Так бы и сказали, товарищ полковник: «Прохор, сгодишься ты один».
Ведмедятников осведомился:
– Хвост-то у тебя где?
– Может, копчик сойдет, товарищ полковник?
– А ты им виляешь?
– Никак нет! Но если в приказном порядке...
– Эх, Проша! – растрогался Ведмедятников. – Старый ты мой барбосина!
Они облобызалась под истошный лай четвероногих друзей человека.
– Я, товарищ полковник, до сих пор не могу забыть вашего Грозного. Вот был пес! Помните, как он мышь в штабном диване удавил? Огонь!
– А cообразительный был – уму непостижимо. Крикнешь, бывало: «Грозный, ко мне!» Ну не идет ведь, умняга, хоть ты умри!
– Да ведь как не идет, злодей!
– А крикнешь: «Грозный, мясцо!» – несется сломя голову. Страдал от собственного интеллекта, как я сейчас соображаю. А иначе за что его все мы лупили?
– Меня даже как-то... – вздохнул Прохор, – принял за мясцо и, в некотором роде, откушал филейную часть тела.
Полковник нахмурился:
– Больше не тревожит то место?
– Да оно, можно сказать, с тех самых пор и отсутствует.
– Скажи, умный был хин, хоть и японский?
– Дальше некуда...
Миновав вольеры с малюсенькими злыми собачками, дабы не искушать память о Грозном, они остановились у Доски Почета с мордами бульдогов, овчарок, фокстерьеров и других выдающихся собак.
– Это что еще за физия-мизия? – недовольно поморщился Ведмедятников, указав на один из портретов.
– Доберман. А если по-народному, то пинчер.
– А это что за морда, если по-народному?
– Ньюф. Любит воду, каналья, а мыряет – одно загляденье.
– И каков у этого ньюфа... ньюх? Кого ему там, под водой, вынюхивать?
– Ясное дело, кого – утопленничка, нарушившего правила поведения на воде.
Полковник немного помолчал и наставительно произнес:
– Ты давай на эту доску побольше ищеек с обостренным чутьем – сразу будет видно, что питомник на верном воспитательном направлении. Ну, а теперь, товарищ собаковед, показывай, что обещал.
Выйдя на двор, старые друзья, тряхнув стариной, взяли несколько двухметровых барьеров и очутились у покосившегося флигелька. Ведмедятников, сгорая от нетерпения, толкнул фанерную заслонку. Его взгляду предстала удивительная картина: на плюшевом канапе в медалях возлежало лопоухое существо с влажным пористым носом и равнодушно смотрящими на полковника глазами. Существо смачно чихнуло, зевнуло, рыгнуло, звякнуло медалями и отворотилось от вошедших.
– Служебно-розыскная собака Азиза, – отрапортовал Прохор. – Краса и гордость питомника им. Франца Кафки!
Ведмедятников недоверчиво перевел взгляд с Азизы на Прохора:
– А ты, Проша, ничего... не путаешь?
Прохор отчеканил:
– Товарищ полковник! Может, я что и путаю, но Азизу – ни с одной заразой не спутаю!
– Чем же эта зараза, то бишь Азиза, выдается?
– Всем тем, что, товарищ полковник, не убоюсь заметить, отмечено вами: обаятельной расположенностью к человеку.
– Каковы ее заслуги перед всенародным розыском?
– Можно одним словом?
– Валяй!
– Зверь, а не ребенок! Гавкнет – хоть святых выноси. За то и усеяна медалями, ядрена краля.
– А мне, Проша, надо найти одного человека, секешь?
– Для Азизы такое дело – что забор оросить. Только надо ей дать занюхать вещичку негодяя.
– У меня столько всяческих рогов, усов, шнурков и трусов – нюхай не хочу. Значит, таким образом, беру я у тебя сие творение природы и, как только хватаем переводчика-креветку, тут же возвращаю с медалью. Пойдет?
Прапорщик-собаковед заулыбался:
– Ежели переводить креветку, то лучше с пивом. Небось для Пронина стараетесь?
– Ах ты разбойничья душа!
– Хе-хе-хе, товарищ полковник!

***
Но все, оказывается, так просто вообще, и очень многое, оказывается, удивительно сложно в частности. К такому убеждению пришел Филдс, из последних силенок дослушав длиннющую исповедь мадам Дубовой-Ясеневой, ее прорвавшийся наружу, словно прыщ, монологовый крик души. Белые пятна мадамовой биографии, перестав быть белыми, окрасились в едкую гамму малярных красок, обретя форму сложной абстрактной конструкции.
– Симпатяга Агапий! Вы мне нравитесь! Позвольте, но я вам не какой-нибудь Иоська-газировщик с меркантильным интересом. У меня среднее специфическое образование. Если вы хотите знать, что такое Большие Политические Посиделки, обращайтесь прямо к Дубовой-Ясеневой.
Мадам громко хмыкнула и зарделась:
– Стоит вам подмигнуть моей чувствительной отзывчивости – и ваша жизнь превратится в мюзикл. Что такое истинная любовь? Истинная любовь – продукт наиболее зрелого развития, поэтому она встречается редко и приходит поздно. Светские хлыщи – моя слабость, черт побери.
«Какого дьявола тетка не желает раскрывать карты?!» – нервничал Филдс, стойко противостоя собственной немощи в членах.
– Мадам, с кем вы сотрудничаете?!!
У Дубовой-Ясеневой случился прострел седалищного нерва, что-то диссонансом екнуло во глубине мадамовой души.
– С меня довольно ваших любовных, посиделочных и прочих миазмов! – вскричал измотанный шпион. – Дудки! Бросьте ваши шахразадистые штучки!
– Агапий, Агапий... – заторопилась мадам, – когда я, помнится, вела раздел светской хроники в «Вестнике басмачества»...
– Ваша подхриповатая долгоиграющая пластинка с балаганистыми репризами для непрезентабельной аудитории режет слух! Хватит, милая, угомонитесь!
– Увы, во всякой легко ранимой женщине сидит извергическое начало. И что из того? Не я вас принуждаю упражняться в краснобайстве, а вы меня... Н-да... В отличие от вас, я официозная международная агентесса. Куда ни кинешь взор – повсюду мои доброжелатели: в Рейкьявике и Маниле, Брюсселе и Тананариву, Филадельфии и Аммане... Хелло, приятели, как поживаете?! Вы сильно нуждаетесь во мне, правда? Хо-хо! Агапий, если вы думаете, что звучат фанфары н звенят кифары, так нет, все тихо, как в семейном склепе Марии Луизы. Только приглушенно позвякивают мельхиоровые ложечки о стенки чашечек с танзанийским кофе и неаполитанским коньяком. Нужны сведения? Что ж, на то я и международная агентесса, чтобы ими располагать. Учтите, беру только швейцарскими франками или, на худой конец, золотыми тельцами. Общие тенденции политики стран Ближневосточного региона? Гм, гм, все неоднозначно и запутанно, кто-то тянет вправо, кто-то влево, но все поклоняются единому богу. Магомету? Какой вздор! Доллару.
Филдс! Пусть это и прозвучит оскорбительно, но в табели о рангах я выше вас на несколько пунктов. Вы копаетесь в людском дерьме в надежде отыскать нечто удобоваримое для прелюбодея Уикли и его потаскухи Грейвс. А Робертс над вами от души потешается! Разве не так? Мне знаком ваш идеал – сэлф мэйд мэн. Грандиознейшее заблуждение! Ваш воздушный замок, если он у вас есть, – не более чем заплесневелая готика в американском варианте. Знаете, для меня самые уважаемые личности – это честные композиторы, как, впрочем, и писатели. Честность есть необходимая предпосылка и критерий настоящего творчества. Швайковский докатился до сутенерства – апофеоз творческих завихрений!
– При чем здесь Швайковский?! У него убеждения, а у меня – работа. Каждому свое.
– Не лицемерьте, Филдс! Вы живете не так, как вам нравится, а так, как вам вправлено. Вы запрограммированы, и только посмейте вякнуть!
– Меня это вполне устраивает.
– Ой ли?
– Да! Да!! Да!!!
Мадам ушла в сторону от скользкой темы и продолжала:
– И вот я в России. Шарман, какой вояж! Здесь так романтично! Я брожу по тротуарам и как бы невзначай упираюсь в здание бывшей купеческой Думы. Что? Теперь это Филиал всемирной женской организации? Извините, не могла бы я чем-нибудь помочь? Вам требуются изворотливые демагогички со стальным торсом? А, вы нуждаетесь в сильных и решительных женщинах? Тогда вам крупно повезло: я именно та представительница слабого пола, которой вам недостает...
Филдс, откинув штору, раздвинул створки оконных рам. Как в калейдоскопе, знойное лето сменилось осенним увяданьем, на подоконник упал багряный лист, и мелкий дождик забарабанил в оконные витражи. Силуэты городского пейзажа набухли и потекли размытой акварелью. Как мчится время! Но что это? Леденящий холод ворвался в кабинет Джона Филдса, бумаги на письменном столе подняла, закружила зимняя вьюга.
– Закройте же окно! – зябко поежилась мадам.
Дверь кабинета приоткрылась, в щель просунулось дуло автомата системы Зингер, цокнули вставные челюсти:
– Телеграмма!
Филдс прочитал: «Поздравляю зимними каникулами тчк Ольга Кукишзон».
– Мадам, голос предков зовет меня в Родные Пенаты!
– А я намеревалась пригласить вас к танцу. Чисто платонически.
– Платонически? Меня приглашают к танго чисто физиологически!
...Мела метель, поскрипывал снежок. Что ж, зимние каникулы – это совсем не плохо!

***
...Полковник Ведмедятников осторожно вышагивал по своему кабинету, изредка раздвигая портьеры, за которыми свернулась в крендель служебно-розыскная собака Азиза. Глядя на Азизу, полковник хмурился, в то время как та, встречая его взгляд, потупя взор, виновато опускала морду. Служба майора Пронина донесла, что Азиза при исполнении ответственного задания спуталась с двортерьером Полкашей и наотрез отказалась от продолжения работы. Полковник был в тупике: чего теперь ждать от Азизы? Лейтенант Воробьев втайне лелеял надежду, что Азиза принесет нечто подобное любимому герою его детства – собаке Баскервилей. Капитан Шельмягин без труда доказывал: народится беспородный приплод, пожирающий к тому же много пищи.
«Посетителей и сослуживцев не пускать!» – кричал в селектор Ведмедятников своему секретарю, принимая роды у Азизы. Орденоносная сучка принесла лишь одного вислоухого, противно тявкающего щенка, которого Ведмедятников окрестил, как был уверен, именем легендарного древнегреческого военачальника – Пупсий Азизий Псий.
В кабинете Ведмедятникова стоял аквариум с рыбкам, проверенными майором Прониным до седьмого колена. (Рыбки, к слову сказать, и навели майора на мысль о «рыбнадзоре».) Полковник не знал, плакать ему или смеяться, когда, начиная рабочий день, он входил в кабинет с неотвязной думой: «Сколько игривых шубункинов, экзальтированных меченосцев и гордых скалярий слопал за ночь Пупсий Азизий Псий?»...
Он вызвал Шельмягина и Воробьева.
– Ребята! Эндшпиль в самом разгаре. Просрочим время – упустим шанс и продуем партию. За ферзя я спокоен, за слонов, – он смерил взглядом подопечных, – более или менее, а вот за проходную пешку...
Шельмягин с Воробьевым понимающе кивнули.
– Как там она, моя проходная пешка? – обратился полковник к невидимому собеседнику. – У неприятеля обреченный голый король, он мечется по всей доске, хитро маневрирует с целью создать патовую ситуацию. Меня устроит только мат!
Ведмедятников указал на Азизу и Пупсия:
– Этих придется убрать. Тихо и быстро. Как учили.
– Насовсем... убрать? – спросил исполнительный Воробьев.
– Да. Из моего кабинета – насовсем.
Полковник на минуту задумался и произнес:
– Помните об отсебятине. Дело может принять крутой оборот, и тогда промедление... опасно чреватостью! Можете идти.
Когда Шельмягин и Воробьев вышли с попискивающими и скулящими друзьями человека, зазвонил телефон.
– Ведмедятников слушает.
– Здравствуй. Это Пронин. Где шпион?
– Уехал в Штаты.
– Понятно. Пиши заявление.
– Когда поймаю, тогда напишу, – спокойно ответил полковник и бережно положил трубку, наблюдая за единственным раззадорившимся шубункином.

***
– Привет! Это я, бросовый экспорт из Медвежьего Угла!
– Джон! Наконец-то!..
Линда, похоже, была искренне рада Филдсу. Собственно, идея зимних каникул целиком принадлежала ей, потому как на сей счет у Линды Грэйвс имелись свои соображения. Чем мог помешать Уикли, будучи у нее под каблуком? Да ничем! (Мы не знаем, как старикашка интерпретировал мудрое изречение Сенеки о женщинах, однако доподлинно известно, что делал он это ничуть не хуже Филдса).
– Джон, ты снова дома!
– У меня нет родного очага, – драматически произнес Филдс. – Я вечный скиталец!
Линда надула губки:
– В самом деле? Я-то для тебя хоть что-нибудь значу? Фи! Можно подумать, тебя сюда выслали из Советов, как и меня...
– ...причем, не за проституцию, а по политическим мотивам, – скорректировал агент 6407.
– Знаешь, – заносчиво произнесла Линда, – высший шарм для джазового пианиста-виртуоза при исполнении сложной композиции где-то чуть смазать – взыскательная публика оценивает это по достоинству, с мягким юмором. Так и у нас: если провалился, аплодисментов не слыхать, но люди, знающие специфику нашей работы, проникаются к тебе молчаливым уважением.
– Ради одного этого мне следует немедленно возвратиться!
– Не утрируй, Джон... Кто такая Дубова-Ясенева?
– Непонятно кем и с какой стати заагентуренный международный бабец.
– Это чушь! Таких агентесс сроду не было и нет. Твой международный бабец – фикция, мы проверили.
– В таком случае, кто же она?
Линда Грейвс прошептала:
– Я боюсь за тебя, Джон Филдс, мне страшно... Мой вечный скиталец!
«Тьфу, пропасть! Сейчас она станет вешаться на шею и, чего доброго, пытать о проблемах!»
Но Линда повела разговор совсем в ином ключе:
– Дорогой, мы достаточно зрелые люди, чтобы понять друг друга. Ты устраиваешь меня как мужчина и джентльмен, я устраиваю тебя как женщина и любовница твоего шефа. Однако сколько ни вглядывайся в будущее, оно для тебя покрыто мглой.
– К чему ты клонишь?
– Джон, нам надо быть вместе... до гроба!
– Вместе до гроба? Это противоречит моим холостяцким принципам.
– А куда ты денешься, мой славный? Клетка, в которой щебечут птички Сэм, Линда и Джон, носит название Лэнгли, не забывай!
Разговор происходил в зимнем коттедже Линды Грейвс на живописном склоне Аппалачей. Они ели хрустящие сандвичи, пили апельсиновый сок, говорили о проблемах, а на следующий день измочаленный Филдс предстал перед доктором Уикли.
– Хелло, Филдс! У вас чудесный цвет кожи! Что нового в России?
– Я устал, босс...
– Я тоже, скажу вам как мужчина мужчине, устаю с этой ненасытной Клеопатрой.
– Вы меня не так поняли. Вот, я подготовил отчет.
– Благодарю.
– Там сложно работать, хожу словно по лезвию бритвы, стал мнительным, раздражительным.
– Такое впечатление, будто я присутствую на торжественной закладке фундамента вашего комплекса неполноценности, – улыбнулся босс, разливая коньяк. – Не следует сгущать краски, коллега. Кстати, Робертс подал в отставку – вакансия свободна! Между нами говоря, во всякой, пусть даже очень солидной, организации имеются свои умники и свои дуралеи. Вопрос лишь в том, кто доминирует на данном этапе. Против логики вещей не попрешь, верно? Ваше здоровье!
Босс, чем-то похожий на вареного краба, вперил совиные зрачки в Джона Филдса:
– Да, дорогой, мы вполне зрелые люди, чтобы понять друг друга. Вы устраиваете меня как сотрудник, но не устраиваете как хахаль моей любовницы. Запомните одно: вы будете моим заместителем при условии, что оставите Линду и, естественно, преодолев мнительность, доработаете в России. Согласен, наша клетка зовется Лэнгли, но поют здесь только те птички, у которых на плечах имеется голова. Авиабилет в Советы возьмете у моего секретаря. Счастливого пути, милый птенчик, и до скорого свидания!..
«Черт бы побрал клетку, птичек и холидей найс!» – думал Филдс, перелетая Атлантику.
***
Бабушки-двойняшки прикладами автоматов ранним утром сбивали стокилограммовую сосульку за окном кабинета Филдса. Весна властно вломилась в повседневную жизнь Филиала всемирной женской организации.
Из кабинета Лизочка доносилось:

Маменька, маменька, вон идут драгуны...
Цыть, Груня, сиди, Груня, пусть себе драгуны...

Из кабинета мадам неслось:

Я мужчинов не боюся,
Не страшусь я их измен;
Я по пачпорту Маруся,
По-испански я Ка-армен!

Секретарша сообщила:
– Агапий Иоаныч, вас хочет видеть какая-то дамочка по личному вопросу.
– Впустите.
Вошла простая, застенчивая девушка и, опасливо озираясь по сторонам, присела на краешек стульчика.
– Вас кто-нибудь обидел? – осведомился Филдс.
– Бабушки-близнечихи. Они на меня зашипели.
– О! Я им намылю за это их старческие шейки.
– Правда?
 Девушка смущенно улыбнулась:
– А вы меня не узнаете?
– Постойте, постойте... Да вы же ловкая продавщица культтоваров Софочка, та, что попалась на хищении промокашки?!
– Ну да! Не представляете, как я рада!
– Значит, вы уже отсидели?
Вот уж, действительно, столь приятного сюрприза агент 6407 никак не ожидал! Софочка, оказывается, совсем не по своей воле пришла сюда. Так нужно людям, которые в свое время застукали ее в операции «МЫ». Сперва она в резкой форме отказалась на них работать. Ей пригрозили ссылкой в место падения Тунгусского метеорита. Скрепя сердце, она сдалась.
– Скажите, Софочка, теперь вы, как я понимаю, связаны с этими людьми и являетесь Троянским конем в моем стане?
– Да, вы правы. Только, к сожалению, связь у нас односторонняя. Мне объяснили, что, когда наступит час Игрек, ко мне подойдет человек и спросит: «Вам не кажется отвратительным состояние после свадебной попойки?» Я должна ответить: «Если нужен томатный рассол, можете на меня рассчитывать».
– Отлично! – воскликнул Филдс. – Нам известен пароль! Погодите, Софочка, мы им еще утрем нос – век помнить будут свой Игрек.
– За это время я много читала и превратилась в полиглота.
– По собственному опыту скажу, что у человека, ставшего полиглотом, как правило, не доходят руки до собственных мыслей.
– Ой! И я так же считаю. Их у меня совсем нет!
– Кого?
– Собственных мыслей.
– Милушка, зачем они вам? Достаточно того, что вы помните про томатный рассол, а уж остальное я беру на себя.
– А вдруг мы провалимся? Что тогда?
– Тогда... Тогда я вам расскажу о джазовом пианисте-виртуозе, который обязательно где-нибудь да смажет – иначе публика возмутится и разнесет на части фортепиано.

«Должна же Софочка, в конце концов, вытянуть на себя тех людей», – размышлял Филдс, сидя с ней в ресторане с отдающим глубокой стариной названием «Банный лаз», который представлял собой душный сруб, стилизованный под древнерусскую баньку. Еду подавали в деревянных шайках.
– Я так люблю черную икру! – вскричала Софочка.
Глотая бутерброды, Филдс невольно проникался уважением к химикам, бросившим дерзкий вызов зарвавшейся волжской осетрине.
На сценку ресторации с балалайками выползли ленивые дяди (может, люди Шельмягина?) и затянули народную: «...шел по улице малютка и прохожих раздевал...» Официантки (осведомители Воробьева!) подхватили: «...той дорогой шла старушка, не любил ее никто...» А тучный, весь в золотых пуговицах метрдотель завершил всеобщее песнопение: «Наш малютка вынул пушку, закурил и снял пальто!» И громко пристукнул лакированным ботинком. Нет! Так, пожалуй, можно совсем свихнуться, заработать профзаболевание в виде паранойи, одержимости преследования на притянутых за уши, абсурдных подозрениях.
Филдс внутренне напрягся, почувствовал себя севрюгой, омываемой волжскими водами, и успокоился, но при этом вслух заметил:
– А у метрдотеля морда пропитая.
– Не фотогигиеничная, – уточнила Софочка, размазывая по губам икру.
– Вина или шампанского?
– Шайку шампанского, если можно.
Филдс спросил:
– Софочка, вам как полиглоту что-нибудь известно о профессоре Тарантулове?
К его немалому удивлению, она вынула из сумочки записную книжку, полистала и прочла:
– «Тарантулов... Преподает на кафедре культурных сношений института им. Торчинского. Кем был до того, как стал профессором, неясно. Является автором следующих трудов: «О взаимоотношениях», «Еще раз о взаимоотношениях», «И в который раз о взаимоотношениях». Последняя монография профессора разошлась миллионным тиражом и носила название «О сношениях культурных». В научном мире известен как соискатель денежных премий».
– Знать бы, чем он увлекается, с кем встречается, есть ли вредные привычки. Сколько лет этому типу?
– Его младенцем кинули на проселочной дороге, затем подобрали, а после – головокружительная научная карьера. Из вредных привычек, как он сам отмечает в автобиографии, – тщательное мытье ног перед отходом ко сну.
Приложив платочек к трехсантиметровым ресницам, Софочка неожиданно прослезилась:
– Меня захлестнули воспоминания об операции «МЫ»! Но это пройдет...
А Джона Филдса охватили совсем свежие воспоминания: «Если прохвост Хмырь подвизался в высшем учебном заведении, то поглядим, сколько тарантулов спустит на меня уважаемый профессор, когда вспомнит о секретной ставке на третьем этаже старого особняка!»

***
Аудитория колыхалась, шумела и вздымалась. Давила теснотища. Первые ряды с трудом сдерживала натиск последних. Неспокойная студенческая поросль хотела слышать изящное, отточенное слово профессора Тарантулова о «Новом в старой, как мир, проблеме культурных сношений» (так называлась лекция).
В президиуме маститые педагоги нетерпеливо ожидали, когда их именитый коллега протрет бархоткой линзы своих длиннофокусных, с дымчатой поволокой очков. А он и не торопился, этот профессор Тарантулов. Протерев очки, ученый муж вынул расческу и самозабвенно стал водить ею по жиденьким зарослям ехидной бородки. Затем, трубно, призывно сморкнувшись, встал, собрался с мыслями и буравчиком скакнул на трибуну. Молчаливое ожидание...
Профессор Тарантулов слыл в студенческой среде правдолюбцем-реформатором, проводником всего самого незапачканного, чистого, лучезарного. Гуманитарной студенческой молодежи нужен был свой кумир, идол, можно сказать, тарантул, на которого она бы равнялась, за которым гналась, тянулась и на кого могла спокойно в случае чего опереться. И таким вот человеком стал этот коренастенький, мордастенький, бородастенький человечек. Если раньше проблема культурных сношений рассматривалась в узком контексте, то с появлением Тарантулова она, словно драгоценный камень, вытащенный из социальной выгребной ямы, запереливалась, засверкала гранями, став приоритетом новоиспеченного гуманитария. Сношенческая стезя вошла в моду и научный подход отныне подразделялся на до– и послетарантуловский. Тарантулов невесть откуда нахватался всяких научно-популярных словечек типа «я должным образом прогенерировал» или «мы прозвонили тему», вставляя их то туда, то сюда. Кто бы мог предположить, что профессору подвластно стихоплетство – «СПЕШИ ПОГРЕТЬ СКОРЕЕ РУКИ У АЛТАРЯ БОЛЬШОЙ НАУКИ»?
...Кольнув аудиторию зрачком, профессор по-простецки бросил в зал:
– Когда я ехал сюда в метро и просматривал последний номер «Плейбоя», мне пришла в голову забавная свежая мысль...
Тут он сделал паузу. В гробовой тишине металась одинокая моль.
– Вот я и подумал: «Какое это зазнайство с их стороны! Мы пойдем своей тропою, усеянной терниями!»
Профессор выдержал еще одну очень эффектную паузу.
– А что, если нам, всему, как говорится, творческому коллективу... за высокую активность присвоить звание «Коллектив высокой культуры воспроизводства»?
Послышались хлопки. Далее Тарантулов, после глубокого экскурса в историю вопроса, осветил важные моменты, касающиеся как мужчин, так и женщин:
– ...А что есть женщина в понимании мужчины? Кто она такая? И чего ей от него, мужика, надо?
Филдс, в рубище схимника затесавшись между взбудораженными представителями студенческой молодежи, гадал, кто или что сумело видоизменить этого ханжу, несшего какую-то ересь с высокой скрипучей трибуны. Конечно, прошло немало времени с тех пор, как он последний раз видел сие ничтожество. Но какова сила перевоплощения! Экая метаморфоза! Откуда такое самолюбование, шутовское фиглярство, патологическое буйство в околонаучных россказнях? Впрочем, врожденная бравурность бывшего китайского мандарина, взращенная на перегнойных измыслах глухой графини Тулуповой, не составляла секрета для агента б407. Анастасий Евлампиевич, в конечном итоге, сделался таким, каким наблюдал его сейчас шпион, – Голиафом, дерущим глотку на сексуальные темы.
– Мои юные друзья, – закруглил профессор, – позвольте обобщить. Итак, первое и, я подчеркнул бы, главное – это упорство, настойчивость. Затем, разумеется, культура. И, наконец, без чего, как вы понимаете, совсем тяжко – сношабельность, основанная на глубоких знаниях. Знания придают силу. Сила рождает уверенность! А без уверенности никакое упорство и, естественно, культура не приведут к тем конечным взаимоотношениям, благодаря которым мы все встретились в этом зале. Разрешите кончить. И трудитесь, трудитесь, трудитесь!
Профессор величественно, как флагман науки, проплыл в президиум и, с глубоким смыслом кивая головкой, сел на место. Из зала неслись дежурные призывы качать научную мысль в лице профессора Тарантулова. Коллеги неуклюже подцепили докладчика, раскачали и подкинули... Кто-то крикнул: «Братцы, в буфете пиво!» Всех находившихся в помещении как ветром сдуло. Тарантулов рухнул в опустевший президиум, повредив скакательный сустав.
– Да святится имя твоя! – сказал чей-то елейный голосок. – Во веки веков амен!
Приоткрыв заплывшие буркалы, профессор увидел склонившегося над ним мужичонку в потрепанном рубище.
– Помилуй тя, Господи, нерадивца, поганца-окаянца, и во благости прости все прегрешения!
Пылища, поднятая флагманом науки, в блеклом освещении зала повисла святым нимбом над ликом незнакомца. Задыхаясь от пыли и противоречивых чувств, Тарантулов осторожно прошептал:
– Вы... мученик?
– Еще какой! – отозвался лик с ореолом.
– Я покажу им пиво в буфете! Это типичное членовредительство. Между прочим, кто вы? Откель, извините за грубость, благопристойный мужичонка в храме науки?
– Представлюсь: секретут правления Отца и Сына и Святаго Духа, уполномоченный консорциума Божьей Матери.
– Матери?
– Да, Матери. А вы, стало быть, и есть тот знаменитый гигантоман Тарантулов?
– Как видите... – пытаясь вправить скакательный сустав, отозвался ученый.
– У вас недюжинная выдержка.
– Это фамильное, скорпионовское, то есть, я хотел сказать, тарантуловское.
Схимник не скрыл улыбки:
– Помню вас императором китайской династии Цинь. Надеюсь, стадию Наполеона Бонапарта вы благополучно миновали? Простите, но если вы теперь не Великий Шанхайский Сермяжник с повадками нестандартно мыслящего страуса, то кто же?
Со словами «Да отпустятся грехи наши!» расстрига развернул выдающегося ученого мужа на сто восемьдесят градусов, после чего тот принял ниспосланный свыше пинок секретута правления Святого Духа. Лишившись чувств, Тарантулов очутился в потусторонней обители, где гомонили зяблики. Мимо пронесся амурчик, пустив в туловище ученого эротическую стрелу. Профессор воспылал неукротимым влечением, но к кому, никак не мог определить. «Я вас люблю, чего же боле?» – пропел он и очнулся.
– Я-то в тебе, изувере, когда-то души не чаял, – молвил святоша, – но уж никак не мог представить в роли доктора шизико-маразматических наук. Ты осквернил научный храм! И вот за это, голубчик, придется нести ответ. По закону!
– По какому такому еще закону?! – взбеленился профессор. – Послушай-ка, уполномоченный той самой матери! Своими проповедями ты тянешь меня, то бишь науку, в средневековое мракобесье. Но наука не позволит сбить себя с правильного пути инквизицией, бросающей в костер выдающихся мужей, – она позовет городового, то есть милицию, и положит конец извечному спору о духе и материи! Ты на собственном горбе ощутишь, каким материальным способом из тебя вышибут дух. Прочь с дороги, церковная крыса!
Профессор вскочил, метнулся в президиум, рука его потянулась было к телефонной трубке и... замерла в воздухе. Прямо перед носом опустилась записка: «Как здоровье графини, Хмырек?»
Персты схимника поднесли к бумажке зажигалку. Пламя бесшумно пожирало буквы, и в том огне сгорала последняя надежда Анастасия Евлампиевича на тихую, спокойную, безмятежную жизнь...

***
Филдс, он же Хихиклз, обладал критическим, сатирическим складом ума, это позволяло агенту 6407 четко разграничивать такие мудреные понятия, как «хорошо», «ничего себе» и «плохо». Случилось, однако, что и ему пришлось поломать голову над их значением. Положение складывалось совсем не так, как того желал Филдс: старикан Уикли сделал выпад и нанес смертельную рану холостяцким принципам шпиона. Никакие транквилизаторы не способны были хотя бы в ничтожной мере приглушить невероятной силы духовный стресс матерого агента. Шел процесс болезненного отторжения житейских устоев супермена, доктор Уикли называл это «трансплантацией чувств». И был чертовски прав! Но Филдсу почему-то не становилось от этого легче. Ему предписывалось легализоваться, локализоваться, растоптать мещанские предрассудки (если, конечно, они есть) и... остепениться. «Как насчет того, чтобы, обзаведясь родным очагом, законсервироваться? – вопрошал босс в очередной шифровке. – Знаю, вам претит ходить бобылем, но не торопитесь – ЦРУ устроит лишь голубоглазая блондинка!» Филдс достал из запасника паспорт на имя Аркадия Аркадьевича Швайкявичуса – директора инвалидной фабрики «Матрена» с колобочно-лубочным профилем. Сволочи... Голубоглазая блондинка! Ну, Сэм, мы с тобой еще сведем счеты! «Вживляйтесь в образ!» – бомбардировал шифровками лукавый донжуан. Филдс понял, что гайки закручены крепко.
В какой-то мере, конечно, совсем недурно иметь под рукой человека, способного заштопать прореху, подать завтрак в кровать, принести свежие горячие сплетни, нежно проворковать: «Ты такой славный, мопсик! А у меня опять непредвиденные расходы...» Нет, холостяцкая натура Джона Филдса не восставала в целом против наличия пылкого, трепетного блондинистого существа с кошачьими глазами и повадками. С одной стороны. С другой стороны, Филдс, как заправский мужчина, знал, что необузданный пыл в скором времени куда-то улетучивается, зато остаются завывательские кошачьи повадки с ворчливой грызней. Телячий восторг отступает под прессингом неизвестно откуда взявшейся взаимной некоммуникабельности. Воистину, супружеская жизнь – величайшее искусство, где выдержка и обоюдный компромисс творят чудеса. (Эти замечательные слова принадлежат одному старому убежденному холостяку.)
Филдс – человек дела – сходу взял быка за рога:
– Софочка, будьте моей в официальном порядке!
Бедняжка Софочка! Она была слабой, скромной, беззащитной девушкой, не по своей воле перешедшей из культтоваров в контрразведку, тяготилась своей личиной и мечтала о замужестве как о чем-то недосягаемом, эфемерном и далеком-предалеком.
– Я согласна... – чуть слышно ответила Софочка, теряя голову от радости.
Свадьбу решили сыграть тихо-мирно, пригласив самых что ни на есть ближайших родственников. Со стороны шпиона то была девственная сивушная тетушка Лизочек – единственное, что осталось от некогда пушистой кроны генеалогического древа Аркадия Аркадьевича Швайкявичуса. Со стороны невесты это были приемный брат и дядя по «матерной линии» – остальная родня моталась в командировках. Сивушная тетушка любезно вызвалась предоставить молодоженам свой загородный домик.
– Я всеми мощами отдохнула там прошлым летом после нарушения мозгового кровообращения, – сказала Лизочек Филдсу. – В сенях остались стульчак и койка для ходящих под себя, так что и вы насладитесь конхфортом, милущий.
– Если наше торжество пройдет под знаком клистира и подкладного судна, это будет скорее отдавать золотой свадьбой,  а не бракосочетанием.
На дверях бывшей купеческой Думы повисла табличка: «Местопребывание Филиала из-за финансовых неурядиц временно переносится в район Белибердинского предгорного сочленения. Администрация». Бабушки-двойняшки, намертво законопатив окна и двери, взвалили на плечи котомки с автоматами системы Зингер и уехали на Айвазовщину подрывать вагонные составы с хвостовым оперением для подлодок. А удрученные активистки вернулись к своим прежним женским занятиям, с тоской вспоминая незабываемые минуты отдохновения в кустах городской окраины.

***
С профессором Тарантуловым у Филдса не возникло, да и не могло возникнуть, никаких затруднений. Профессор был ручным и покладистым, как состарившийся пони, он даже полюбопытствовал, в каком университете ему уготована кафедра – в Иллинойском, Йельском или Кембриджском.
– В Нижне-Хамском, если, конечно, вы, пан профессор, не имеете ничего против, – ответил Филдс.
– Все зависит от гонорара, – заметил ученый муж и поинтересовался: – По каким ценам там идут ночные вазы?
«Этот, стоит его малость подшлифовать, даст двести очков вперед всем нашим советологам и кремленологам, вместе взятым!» – решил Филдс.
На заднем дворе бывшей купеческой Думы состоялся брифинг, профессор (после того как Филдс промыл ему мозги) давал интервью представителям западной прессы. Тарантулов якобы летел за океан.
– Профессор, над чем вы будете работать в США?
– Над кинобоевиком «Смерть Вани-психоаналитика».
– Как станет развиваться тема о взаимоотношениях?
– Многое будет обусловлено взаимоотношениями с издателями, – уклончиво ответил Тарантулов.
– Ваши исследования в вопросе о мужчине и женщине находят понимание в свободном мире...
– Они несколько углубятся в плане мужчин и намного расширятся в отношении женщин.
– Что побудило вас покинуть СССР?
– Сказать честно?
– Конечно!
– Затерли и поедом жрут, для чистой науки нет времени. Такая постановка вопроса меня не устраивает! С меня довольно! – Тарантулов взглянул на часы и пошутил: – Господа! Авиалайнеру, следующему рейсом в Свободный Мир, небезразлично, если на него опоздаем мы – Тарантулов, Солнцежицын и Цукерманов. Нам всем надо поспеть на этот рейс!
Ученый схватил кейс и... тут же был препровожден в автомобиль спецназначения.
– Итак, Анастасий Евлампиевич, – подытожил один из сопровождавших, – блестящая карьера завершена. Моя фамилия Воробьев. Давайте сюда вашу кладь и расскажите, что вам известно о вдохновителе этой помпезной пресс-конференции...

***
Филдс, Софочка и Лизочек после регистрации брака сошли с пригородной электрички. Новобрачные были шумливы и говорливы. Дорожные баулы ломились от снеди. Что-то ворча про склероз, вещунья близоруко щурилась, пытаясь воскресить в памяти дорогу к заповедному уголку.
– Кстати, мамаша, – спросил Филдс, – как называется это прелестное местечко?
– Село Крысиное, милущий. Левее – атомный городишко Зловещинск. Нам бы выйти на проселочную дорогу, а там до Новых Дышел рукой подать.
Филдса передернуло.
– Что с тобой, Аркаша?! – испугалась Софочка. – Тебе плохо, Фил?
Шпион прислушался. Откуда-то неслась ругань вперемежку с бульканьем воды. Значит, правление совсем рядом! А вдруг его узнают? Навряд ли. Тогда он был в белом халате, разгоряченный, с консервной банкой. Теперь он в черном костюме и, видимо, бледный от волнения.
– Скажи хоть словечко, дорогой! – молила Софочка.
Ему стоило большого труда непринужденно улыбнуться и равнодушно произнести:
– Если мне не изменяет память, я бывал в этих широтах. А к Новым Дышлам можно пройти перелесками, не возражаете?
Сколько же минуло времени с той поры, когда он волею Провидения спустился сюда в качестве доверенного лица доктора Уикли? Год? Может, два? Или три?..
Они вошли в безмолвный весенний лес. Под ногами тихо шуршал прелый лист, пахло хвоей. В прозрачном воздухе плыли нити паутины.
Софочка засмеялась:
– Знаешь, о чем я подумала? Слово «философия» складывается из двух составных: «филео» означает «любить», а «софия» – «мудрость». Если сложить наши с тобой имена – Фил и София, – получится наука об общих законах развития природы, человеческого общества и мышления. Вот!
– Что же диктуют нам эти законы? – улыбнулся Филдс. – Буду звать тебя Философочкой!
Лизочек отстала от них, ковыряя клюкой в поисках раннего грибочка.
– Фил.. я тебя действительно... люблю. И хочу тебе... нам добра. Может, будет лучше, если ты сам пойдешь и все о себе расскажешь. Как рассказал мне.
– Я рассказал тебе не потому, что...
Он замолчал.
– Ты живешь в постоянном напряжении, страхе, – продолжала она. – И не знаешь, что случится через минуту. Где смысл? Риск во имя риска? Если бы ты считал истинным счастьем счет в банке и личный комфорт, я бы с тобой сейчас так не говорила. Все может внезапно закончиться, и ты останешься совсем... один.
Филдс молчал.
– Мы могли бы жить как все люди. Ты любишь... детей?
Где-то треснула ветка. Над лесом взмыло воронье, оглашая поднебесье надсадным карканьем.
Джон Филдс ничего не сказал...
К ним спешила Лизочек, охая и причитая:
– Одни ложные поганки!. А страху-то хлебнула! В ельнике скелет валяется, вроде как волчий.
Шпиону стало не по себе.
– Шли бы вы, мамаша, рядом и молчали, как это делаю я!
Темнело. Лес постепенно начал редеть. В просветах между стволами замелькали огоньки деревеньки, потянуло гарью.
– Новые Дышла! – не утерпела Лизочек. – Слава те Господи, добрались.
Софочка прильнула к нему и прошептала:
– Мне нужно, чтобы ты ответил сейчас!
– К чему такая спешка?
– Это очень важно, пойми.
– Да что ты ко мне привязалась?! – резко оттолкнул ее Филдс. – Ты все удивительно правильно понимаешь! Подумаешь, Авиценна! Но я-то тебя не люблю. И хватит! Я не желаю предварять собственную свадьбу всякими заумными разговорами.
Софочка наиграно весело объявила:
– Эх, напьюсь я сегодня на радостях!
– А я с горя! – сказала Лизочек.
– Все идет по плану! – отрезал Филдс. – Чем скорее мы все вживемся в образ, тем лучше.
В сумерках шпион различил на знакомой избе надпись «ельсовет». Здесь и лопух, посаженный председателем в знак доверия к травопольной системе. Все осталось на прежних местах, ничего не изменилось, как в то памятное утро. «Это символично и знаменательно! – думал Филдс. – Я возвращаюсь туда, откуда начал свой долгий путь по загадочной России. И никакого самообмана! Мосты сожжены! Я возвращаюсь, чтобы осмыслить прошлое, понять настоящее и самоутвердиться в мечтах о будущем!»
– А вот избушка на курьих ножках, где чудеса и леший, – показала Лизочек. – Милости прошу!
Избушка, будто пришедшая из древних поверий, одиноко стояла у проселочной дороги, привалившись боком к оврагу. И вокруг вое выглядело таинственно: раскидистая ветла, стожок сена, заросший мятой и чертополохом колодец. Вот-вот с чердака слетит огромный филин в роговых очках, ухнет, жахнет и закатится истероидным плачем невростеника. Жуть! Былинная глухомань!
– Декорации, прямо скажем, впечатляющие, – неуверенно произнес Филдс.
Они вошли в избу. Во тьме бесились какие-то твари, шурша крыльями и по-цыгански причмокивая. Лизочек зажгла свечу:
– Ну, располагайтесь, милущие, а я загляну на чердак.
Летучие мыши забились под потолок и затихли.
– Твой дядя и брат не заблудятся в этой тьме тараканьей?
– Там, где дело пахнет выпивкой, их навигационным талантам могут позавидовать даже нетопыри.
И действительно, не успела Лизочек спуститься с чердака, как отворилась дверь и появились двое: один – невысокого роста, с серебристой проседью на висках и приятным открытым лицом (дядя), другой – помоложе, бородатый, в сильно потертых джинсах (приемный брат). За бородой братца угадывалось нечто такое, что заставляло Филдса быть начеку.
Софочка представила старшего:
– Мой дядя.
– Самых честных правил, – улыбнулся дядя, тряся Филдса за руку...

Трудно определить, сколько пили, ели и кричали «горько!» люди в избушке на курьих ножках. Филдс поймал себя на мысли, что никто из родных даже не заикнулся о свадебных подарках. Нечего сказать, родственнички!
– Здесь так накурено, милущий, хоть топор вешай, – опрокинув стопочку, заплетающимся языком прошамкала Лизочек. – Не подняться ли нам на чердак? Пой, лас-точка, запятая, пой! Там у меня для вас кое-что припа-сено.
На чердаке горели свечи, было чисто и благопристойно. Посредине стоял огромный стол, покрытый черной магической скатертью, и два стула.
– Я обещала вам спиритизм с блюдечком. Садитесь за стол и читайте.
Она протянула желтый манускрипт: «Присядь, о чужестранец, за стол со скатертью, смотри на волшебное блюдце, в коем творятся вещи невероятные, непонятные. Пожелай, – и ты встретишь усопших, ушедших от мирской суеты».
– Когда услышите голос, называйте имя, – торопила Лизочек.
В блюдечке поплыли кривые горизонтальные и вертикальные линии.
Филдс возмутился:
– Неужели трудно вызвать телевизионного мастера и отрегулировать частоту строк?
– Говорите! – приказал чей-то голос.
– Жанна д’Арк, – произнес Филдс, и эхо несколько раз повторило имя.
...Пред Филдсом открылась банальная долина Вероны. У подножия холма жевал траву жеребец, в котором угадывалась лошадь Пржевальского с гордым, одиноким наездником неопределенного пола.
– Жанна! – окликнул Филдс.
На Жанне – наспех скроенная вульгарная кольчуга из чешуйчатого эпителия кардинала Ришелье, сбоку копье с нанизанной на него подшивкой «Вестника басмачества» за 1915 год, из шляпы торчит перо нестандартно мыслящего страуса. По тому, как воспламеняются очи Жанны, Филдс понимает, что крестьянская девушка мистически настроена. Борьба с феодализмом, по всей вероятности, дается ей нелегко.
(Ба, да ведь это Швайковский!)
Холм разверзся, Швайковский на кляче скакнул в недра земли, оставив в назидание потомкам соленый огурчик...
– Людвиг ван Бетховен, – выпалил Филдс, осознав, что зеркало криво.
...Где ты, пасторальная, мягко-лирическая чувственность автора «Афинских развалин»? Седовласый, с непричесанными космами, гений все глубже уходит в себя, обращаясь к полифоническим формам.
– Я не желаю ничего слышать! – кричит он шпиону, разрывая в мелкие клочки рюриковские облигации.
(Ба, да ведь это графиня Тулупова!)
– Повторите, что вы сказали?
Графиня подбавляет газу в межпланетное фортепиано фирмы «Блютнер», откуда идет кучерявая масса вперемежку с галактическими шнурками, носками и трусами. Слышится лай из созвездия Азизы...
– Иван Павлов.
...Старичок едет по кочкам на велосипеде. Сейчас кончится рощица, а за ней – женский монастырь, где служит мессу набожный Козловский. Бога нет! Есть условный рефлекс: лампочка загорается – слюна выделяется.
– Что вы знаете о симптоме Торчинского? – спрашивают ученого любознательные монахи.
(Ба, да ведь это Тарантулов!)
Какой, однако, мягкий тенор у Козловского...
– Юлий Цезарь.
...Сенат рукоплещет диктатору. Ему нет равных в борьбе за Власть. Это признает саудовская аристократия, а также простой люд. Пусть Цезарь невзрачен, зачнут в подпитии и смешон в кепке набекрень с бычком «Беломора» в зубах... Он велик. И прост. Тяпнув стаканчик, он шепчет группе представительных сенаторов скабрезный анекдот про кассиршу, которую он пришил где-то между Ганой и Пизой.
(Ба, да ведь это Коля Курчавый!)
Вот теперь тот факт, что Коля является прямым родственником Юлия Цезаря по вектору Исторической Аналогии, стал непреложной истиной...
– Конан Дойл. Хочу серьезного разговора!
...На Бейкер-стрит спустился промозглый туман. Конан Дойл, прикрыв ноги пледом, сидит напротив Филдса у камина.
– Я ненавижу сыщика с Бейкер-стрит, – говорит он. – Детектив стал литературным наркотиком, потребность в котором растет с каждым днем. Иллюзия страха способна вызвать сильнейшую эйфорию, я утверждаю это как медик.
– Скажите, мэтр, – спрашивает Филдс, – что вы думаете... обо мне?
– Ремесло сверхчеловека престижно, но, согласитесь, неблагодарно. Конечный итог? Мозгу вредна чересчурность. Есть ли смысл в том, что вы изо дня в день щекочете свои нервишки? Добро всегда побеждает Зло, этим детектив и силен, – ведь даже самый изощренный сатана становится добычей ловца.
– Нет! Нет! Нет!!!
И тут перед Филдсом разлилась чернота, а в центре – светлый кружок блюдечка.
– Что это вы так разорались, милущий?
С подсвечников капал стеорин.
– Мальчик Аркаша! – послышался снизу голос дяди. – Долго ты будешь испытывать наше терпение?! Невеста вся в растрепанных чувствах и глушит вермут, как одесский биндюжник.

– Ваше здоровье, петушок и горлица! Будьте счастливы, поменьше ссорьтесь, плодите потомство и не забывайте своего дядю!
Софочка с полным ртом прыснула со смеху, окатив дядю свадебным салатом, ее буквально распирало. Не в силах остановиться, невеста звонко хохотала, заражая бациллами гомерического смеха окружающих.
– Ты хоть объясни, над чем мы ржем? – изнемогал от неукротимого хихиканья дядя.
– Ха-ха-ха!... дядя, знаешь, оказывается... хо-хо-хо!!
– Внеси ясность! – умолял приемный брат, корчась от смехотворных сотрясений. – И-хи-ха-ха-хо!
– Оказывается... Оказывается... наш любимый Аркадий Швайкявичус – шпион! Теперь знайте, что Софочка Швайкявичус – супруга шпиона!!
При этих словах все, за исключением Филдса, зашлись таким душераздирающим хохотом, что окна избушки жалобно задребезжали. Кривая улыбка застыла на лице агента 6407. Постепенно общее возбуждение улеглось.
– Тебе, дорогая, вредно много пить, – заметил Филдс. – Шутка хоть и смешная, да глупая.
– Я не шучу, – ответила Софочка, – и выпила не так уж много.
– Уже начались разборки, – покачал головой дядя. – Ребята, это не дело.
– И раки не живут без драки, – вставила Лизочек, впившись вставной челюстенкой в селедочный хвост.
Некоторое время все сосредоточенно ели, уткнувшись в тарелки. Дядя первым нарушил молчание:
– Нет, в самом деле, Аркадий, ты взаправду... не наш? Прости стариковскую настырность – ведь не каждому выпадает счастье гулять на свадьбе шпиона.
– А на кого вы работаете? – уважительно поинтересовался брат.
– Как же это получается, милущий, что до сих пор вас не зацапали? – поразилась Лизочек. – И за что им только деньги плотють, дармоедам!
– И платят, я не боюсь этого слова, хорошо, – уточнил дядя.
– Наверное, ждут, думают, образумится, – усмехнулась Софочка. – Уж он образумится, как бы не так!
Филдс стукнул по столу кулачищем:
– Хватит!!! Шутка затянулась!
– Вот именно, – подхватил дядя. – Пора и честь знать... Голова у меня идет кругом. Аркадий прав, алкоголь вреден. Вздремну-ка я малость на чердаке.
Брат, проводив взглядом дядю, заулыбался:
– Мужик кремень! Одна фамилия – Ведмедятников. Но и он не выдержал праздничных возлияний. Вам не кажется отвратительным состояние после свадебной попойки?
ФИЛДС ДОЛГО МОЛЧАЛ. Перед ним стоял выбор. Без каких-либо предварительных условий. ДА или НЕТ. Он знал, что нужно ответить, если ДА...
Он колебался. Правая кисть мягко скользнула в карман брюк, указательный палец лег на податливый курок.
– Если вам нужен томатный рассол, можете на меня рассчитывать, – произнес дядин голос.
Филдс обернулся – с чердака спускалась... мадам ДУБОВА-ЯСЕНЕВА!!!
– Аркадий, вы молчите, а мы, нечего сказать, хороши родственники, совсем забыли про свадебный подарок.
Внезапно за окнами ночную темень прорезали снопы лучей; краем глаза Филдс увидал множество горящих автомобильных фар и прожекторов.
– Этот фейерверк в вашу честь, господин агент 6407!
Ловким ударом Филдс выбил пистолет у парня в джинсах и, не удержав равновесия, упал. Падая, он дважды выстрелил из кармана брюк. Мадам схватилась рукой за плечо, стиснув зубы от боли, ее пальцы обагрились кровью. Парень перебежал в дальний конец избы и, выхватив другой пистолет, целился Филдсу в ноги. Моментально среагировав, шпион повернулся в его сторону, в тот же миг между ними оказалась Софочка, она что-то кричала Филдсу, но... было поздно – на тысячную долю секунды выстрел опередил сознание Джона Филдса.
...Вдруг воцарилась тишина. Молча носились чьи-то тени, но вот исчезли и они. Осталась только Софочка. Словно в замедленной съемке, она, прижав руки к животу и не сводя глаз с Филдса, как подкошенная, опускалась перед ним на колени. Ее губы неслышно шевелились, повторяя какое-то слово. Упав навзничь, она содрогнулась в предсмертной конвульсии и затихла. Белое свадебное платье стало тускнеть, воздушная фигурка уплывала, растворяясь в сумраке небытия. Из пустоты, сначала тихо и невнятно, затем все громче и отчетливей, слышался ее шепот. Она повторяла лишь одно-единственное слово:
Любить, любить, любить, любить...

ЭПИЛОГ
К нему постепенно возвращалось сознание, он начинал, замечать окружающие предметы, пытаясь определить их назначение. Но мысль, словно густая тягучая масса, неторопливо растекалась, вязкой пеленою обволакивая больной мозг. Вакуум заполнялся безликими образами, отдельными, вне всякой связи, словами и фразами.
В какой-то раз он прямо перед собой видел прозрачные провода, а за ними – людей в зеленоватых халатах. В другой раз – неестественно яркий свет звезд. Где реальность? А где игра воображения? Или все его ощущения – плод нездоровой фантазии? Необъяснимая дезориентация во времени и пространстве?
Он разбирал обрывки речи: «сухожильные рефлексы отсутствуют», «выраженная симптоматика энцефалопатии», «реакция неадекватная», «компрессионный перелом позвоночника», «прогноз неблагоприятен», «смените кассету в диктофоне»... Это была русская речь, а терминология медицинская. Но вот «кассета в диктофоне»?..
– Откройте, пожалуйста, глаза! Вы можете открыть глаза?
Нет, он не может открыть глаз. Потом он слышал еще:
– Кем бы ни был пострадавший, его, если хотите, надо любить.
«Любить, любить, любить...»

...Приподняв тяжелые веки, он обнаружил, что лежит один в больничном блоке, вокруг вьются трубки капилляров, уходящих в его локтевые вены, висят системы капельниц с растворами, бежит кардиограмма на мониторе, низко гудит аппаратура функционального жизнеобеспечения. Значит, он в реанимации, где говорят по-русски. Уже кое-что! Каким образом он здесь очутился? Память оставалась глуха и нема, хранив ответ за семью печатями. Его внимание привлек микрофон, подвешенный прямо над ним, шнур от которого тянулся к диктофону на тумбочке в изголовье кровати. Попытка достать диктофон рукой не увенчалась успехом – мешали капилляры, сплетенные в густую сеть, и резкая боль в спине.
– Включить воспроизведение?
Рядом стоял средних лет мужчина в небрежно наброшенном на плечи халате. Диктофон воспроизводил: «Упав навзничь, она содрогнулась в предсмертной конвульсии и затихла...» Мужчина выключил запись.
– Что это?
– Ваш голос, – сказал он. – За тот месяц, что вы здесь находитесь, мы сменили девяносто восемь кассет.
– Где я?
– В гарнизонном госпитале. Хочу представиться: майор Сомов.
– Вот как... Кто же, в таком случае, я?
– Джон Стюарт Филдс, полковник американских ВВС, пилотировавший самолет-разведчик над территорией СССР.
И тут он вспомнил! Генерал Робинс пожимает ему и штурману негру Бену Прайсли руку перед отлетом: «Ребята, все будет о’кей!»
А дальше, вплоть до настоящей минуты, полный провал в памяти.
– Что с Беном, штурманом?
– Три недели он был в состоянии клинической смерти. Врачи сочли его безнадежным.
Стекла палаты покрылись первыми кристалликами льда. Сомов задернул шторы и при свете настольной лампы достал блокнот, затем ручку с вечным пером. Подобие улыбки промелькнуло на его лице:
– Будем запираться или признаваться, мистер Филдс?


Читайте продолжение романа в журнале «КОВЧЕГ-КРЫМ» №4, (2008)




   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики