Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты

Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100

Главная страница сайта

Валерий ГАЕВСКИЙ, г. Симферополь

ПОЗДРАВИТЬ ИМЕНИННИКА

Одно из стихотворений Эдварда Гранта, моего друга, о котором здесь тоже будет рассказано, начиналось таким удивительным четверостишием:
«В Галактике моей всего лишь три звезды...
Такая странность вдруг, такая правда в этом...
Под ними золотим и нежим мы глазастые хвосты,
Павлинами курлыча жарптицевы сонеты...»
Меня всегда занимала эта невозможная с точки зрения астрономии космогония. Я воображал себе некий обитаемый мир на самом краю Вселенной, мир, откуда в определенную часть ночи видны только три последних звезды... И вот я нахожусь в этом мире, – живой мыслящий Сфинкс, стоящий на берегу бесконечного океана. Я смотрю на экран Тьмы с тремя последними звездами и жду мгновения, когда моя планета отвернется от него... Это всегда происходит как бы наплывом – миллиарды вновь зажженных светил начнут заполнять надо мной все пространство, которое теперь будет именоваться Небом. Тогда я смогу наконец расправить плечи и спину, вернуть себе все силы и движение и видеть все и сквозь все... Мой мир дарит мне величайший и щедрейший подарок, и я сам тороплюсь прошептать ему мои неизменные гимны и откровения...
Так я нарождаюсь, так пробуждаюсь каждую ночь для каждого дня, начиная отсчет времени от трех последних светил... Да вот они снова...

* * *
..............................................................................................................................................................................................
Ритуальный сон Герда Полонски, или Первое пришествие Именинника

Вам когда-нибудь снились ритуальные сны?
Не спешите отвечать. Сначала хорошенько встряхните память...
Бьюсь об заклад, что большинству из вас сразу хотелось бы спросить у меня, а что такое ритуальный сон? Отвечу определенно. Это время сеанса, когда вы получаете во сне какие-нибудь точные инструкции относительно своей судьбы, безмерно удивляетесь дому, что ваши видения отложились совершенно отчетливо, детально и динамично и еще свято веруете, что ваша вторая реальность подкинула вам некую замечательную метафору, касающуюся только вас и вашего Именинника... Да, конечно, я буду настаивать на виртуальном существовании последнего, ибо ритуальный сон без Именинника – это, пардон, просто развлекательные картинки, и не более того...
Теперь можете встряхивать вашу память. Заранее скажу, что если вы всерьез взялись за такую попытку, ничего не получится. Во-первых, ритуальные сны никогда не забываются; во-вторых, может быть и не надо залезать в темный подвал или чердак своего сознания, подумайте, – а вдруг этот сон снится вам уже сейчас, в данную минуту? Просто поищите вашего Именинника, доберитесь до него во что бы то ни стало.
Именно такой сон приснился мне в одну из спокойных и светлых октябрьских ночей прошлого века...
..............................................................................................................................................................................................
Мегаполис состоял из одного строения – небоскреба, о точном количестве этажей которого не содержалось информации ни в путеводителе, ни даже у местных служб охраны и обслуживания. То же самое касалось и его многочисленных лифтов, напоминавших здесь скоростные электрички с вертикальным ходом. Одно было понятно, что население в Мегаполисе убывало пропорционально высоте уровня: вагоны лифта всегда продолжали уходить вверх, даже когда оставались совершенно, или почти совершенно, пустыми. На каждом уровне существовал свой город, со своими же названиями, планировкой улиц, жилыми домами, офисами, центрами развлечений и гостиницами.
В Мегаполис я был приглашен до этого раза лишь однажды: приезжал сюда на экскурсию. Моим излюбленным городом был Вавилон XV. Голос-Правитель хорошо знал меня, ни в каких ситуациях не бросал, предлагал самые удобные маршруты, знакомил с женщинами, советовал,– в общем, был ко мне весьма дружественно настроен, так что желание отключать его у меня никогда не возникало.
На сей раз повод собраться в Вавилоне XV возник как-то неожиданно у меня и у всех моих друзей. Кажется, кто-то из них распространил легенду о том, что наш общий Именинник находится в Мегаполисе, и было бы величайшей глупостью не попытаться найти его... Я согласился приехать. Был у меня, правда, еще один повод, хотя, признаюсь, каждый из нас старался не договариваться друг с другом, выдвигая при этом какие-либо личные мотивы. Общим и гласным предметом общения была выбрана тема поиска местонахождения Именинника...
«Минуту, минуту, Герд, ты так рассказываешь свой сон, будто ты его себе и сочинил, отрежиссировал, логически обосновал...  По-моему, ты перебираешь, а верней сказать, недотягиваешь до своих настоящих переживаний. Начни сначала...»
 – Кто это? – мой вопрос заставил вздрогнуть меня же самого. – Фу ты, черт! – выругался я про себя и тотчас нащупал на мочке левого уха клипсу мнемофона. Голос-Правитель, он здесь, я совсем забыл о нем, когда ложился спать. – Правитель, – сказал я вслух, – ты нарушаешь свои же правила: влезаешь в мою башку после «отбоя» и контрольной регистрации.
«Герд, не забывай, что ты у меня на особом попечительском счету, и потом, разве ты не рад присутствию твоего ангела-хранителя? Подумай, я ведь не просто голос, я голос Справедливости! Ну прости, не мог стерпеть того, как ты коверкаешь свой первый в жизни ритуальный сон. Ты ведь писатель, а значит, должен быть хорошим  рассказчиком...»
– Эти вещи не всегда совпадают. Знаешь, я, пожалуй, тебя сниму, а то ты здорово напоминаешь мне клеща, который впился своими жуткими буравами в мое многострадальное тело.
«Нет, не делай этого, пожалуйста. Ну ради нашей дружбы... Дай мне еще немного послушать... В конечном счете, ты же знаешь, я пойду на любые уступки... Мой Вавилон всегда открыт для тебя. Хочешь, я награжу тебя жезлом почетного вавилонянина? Кстати, уже пора».
– Заискиваешь?
«Заискиваю».
– И тем не менее, критикуешь меня как рассказчика?
«Критикую».
– Ладно, может быть ты и прав насчет ненастоящности...
«Ну вот видишь: ты согласился. Попробуй еще раз и не обращай внимания на клипсу, она тебя ведь нисколько не обременяет. Я же знаю».
– Хорошо. Но тогда помолчи и не встревай в самые неожиданные моменты, а то я начну заикаться прямо во сне.
«Упаси Боже! Конечно, я больше не буду встревать. По крайней мере, до утра. Кстати, тебе утром на завтрак что заказать?»
– Потом, Правитель, потом... Какой завтрак?
«И действительно... какой завтрак! Что это я, в самом деле? Наверное, от волнения...»
– Кто из нас больше волнуется, Правитель?
«Я, конечно, я. Я же со стороны. А ты спишь».
– Я сплю? Послушай... Когда мне снился этот самый сон, тебя еще и в помине не было. В те времена еще не было мнемофонов.
«Ерунда, Герд. Мнемофоны были всегда».
– Ты серьезно?
«Абсолютно».
– Ха-ха! Вот и осечка, Правитель. Я-то слышу тебя сейчас, а не тогда... И сон мой еще впереди.
«Хорошо, хорошо. Ну, так начнешь ты когда-нибудь?»
– Уже начал.

* * *
На языке – острый и пряный вкус земляничной жвачки. Гул и вкус сливаются, глотаются вместе со слюной... Рейсовый лифт несется без остановок. Жилые города «всплывают» сверху. Весь дом Мегаполиса – вереница аквариумов, поставленных один на другой. Все движение – сквозной «взлет» вертикалки. Иллюзион каждого мира начинается с приближения к небу. Исчезают внизу зеленые лужайки с озерами и розовыми кубиками строений; розовато-белесое небо надвигается всей массой, на несколько секунд становится все фасеточным, еще мгновение – и серо-стальной отлив подавляет все нежные оттенки; мелькают ребра гигантских перекрытий,– небо оказывается всего лишь перегородкой, скорлупой, а за ней снова дневной свет и новый мир... Эскалатор странной формы в виде синусоиды вольтовой дугой расклинивает пространство, змеится из центра одного стеклянного шара в центр другого; на бегущей ленте толпа людей в одеждах покроя средневековых герольдов: облегающее трико, плащи, плюмажи, береты, нагрудные гофрированные воротники... А вот новый аквариум... Пустынные барханы. От края до края песчаное море, голубая клубящаяся пирамида омывается этим «морем», и флаеры, туча розовых флаеров саранчой носится в воздухе, без всякого видимого смысла; в кабинках люди в черных туниках. Они улыбаются, они здесь живут... Уровень называется Новый Ирем пророка Мехди...
Кто-то трогает меня за плечо. Оборачиваюсь. Руди. Выглядит озабоченно, то есть озабоченно жует попкорн. Рядом Кудряшов, не расстается с бутылкой тоника.
– По-моему, наша идея обречена на провал. Я только теперь понимаю, что не вполне готов...
– Никто никогда не может быть к этому готов заранее, Герд,– отвечает Кудряшов. – Разве я был готов, когда мне подрезали крылья мои же сотрудники? Я писал свою диссертацию о виртуальном браке, и что? Разве мне могло прийти в голову, что кто-то обвинит меня в злоупотреблении экспериментальными данными? Тему закрыли...
– Ну, видишь ли... – тянет Руди и шарит взглядом где-то внутри себя.
– Вижу, Руди, вижу. А твоя история разве менее драматична? Ты никогда не был предвзятым циником. Один год работы в скандальной прессе выкачал из тебя весь адреналин...
– И не только адреналин, и не только! – Руди с хищнической ловкостью подбросил и поймал ртом «крутяшку» попкорна.  – Мы все здесь жертвы, жертвы доверия...
– Вот тебе и подтверждение,– заключил Кудряшов, глядя на меня.
– Хорошо, то есть... плохо, я хотел сказать. Что же нам следует делать?
– Воссоединяться с остальными, я думаю. Это первое.
– Скажи, Кудряшов, тебе не странно все это говорить, все это чувствовать? – спрашиваю.
– Что именно, Герд?
– Ну хотя бы то, что мы – эти самые «остальные», друзья юности, мечтатели, писатели, предприниматели... – должны встретиться именно здесь?
– Пожалуй... пожалуй, нет.
Лифт притормаживает. Станция Вавилон XV. Подходим к двери. Я, Руди, Кудряшов. Ждем. С некоторым удивлением я наблюдаю в кабине заметное оживление. Все пассажиры, лиц которых я до сих пор не мог разглядеть, подымаются и выстраиваются за нашими спинами. Оборачиваюсь. Да ведь это...
– Не ожидал, Герди? – это Эд, Эдди Грант, он прямо за мной, подергивает свою бороденку и насмешливо косит глазами на остальных: Ева, Гарсон, Ченчилл, Олаф, за ними... Мидас, Кора, Енох, Нобель, Дива...
– Вот и воссоединились,– невозмутимо сообщает Кудряшов, допивая свой тоник. – Ты был прав. Стоило только подумать, точнее, вспомнить и открыть глаза.
– Я этого не говорил, Андрей.
– Ну не важно... Ты подумал... Теперь привыкай. Одно твое желание наш Именинник уже исполнил: мы собрались. Руди, ты видишь?
– Я, собственно, давно прозрел. Не понимаю, о чем разговор?
– Разговор о том, что Герду придется ускорить свои планы. Герд, ты согласен?
– Согласен на что?– отвечаю вопросом на вопрос.– О каких планах ты говоришь?
Лифт останавливается и опустошается. Мы на платформе. Женская составляющая нашего отряда ссорится. Как видно, давно. Ребята не встревают. Им забавно. Все глаза устремлены на меня, из чего заключаю, что объектом словесного каратэ выбран я. Ева и Кора – изящные звероящеры в юбках. Так было и раньше, и большинство их жертв здесь. Нерастерзанным всегда оставался только Герд Полонски. Вот подходят. Иглы ресниц, гребни когтей, панцири плечей, жала грудей...
– Герди, мы поспорили,– это Кора,– верней, подумали, а почему бы тебе не приготовить свой подарок Имениннику в виде одной из нас. Ты бы мог упаковать массу приятных неожиданностей.
– Разумеется, если бы оценил их сам для начала,– это Ева,– и развил бы, конечно, творчески...
Их разговор слышат все. Разумеется, и Дива. Моя единственная и всегда отстраненная Дива.
– Черт побери! – вырывается у меня с ядовитым восхищением. – Здесь все готовы на щедрые жесты. Может быть, сначала разберемся с полами?
Отвечать взялся Олаф:
– Герд, ты никогда не задумывался, зачем появился Мегаполис и кто его населяет? Представь, что здесь находится и расквартирована целая армия таких же, как мы, поздравителей. Они все ждут случая оказаться на передовой. Попадаются и добровольцы,– он делает жест ладонями рук, показывая на Еву и Кору, и добавляет:
– А пол, как это ни странно, в данном случае значения не имеет.
– Опомнись, Герд,– разъяснения Олафа подхватывает Кудряшов,– мы живем здесь на разных этажах, кому где больше нравится, а собрались так быстро и дружно потому, что любим тебя и ждали, и девчонки тоже. Они по-своему воспринимают твое появление. Их сексуальность на самом деле давно не агрессивна...
– Это что? – наверное, мой вопрос и растерянность адресуются уже не им, а «молчащей» клипсе мнемофона на ухе. – Это все правда?
Ева и Кора поочередно вздыхают.
– Кудряшов,– Ева смахивает неподдельную слезинку с великолепно разрисованных глаз,– вечно ты все испортишь.
– Да,– реакция Коры и голос полны разочарования,– такой мог бы возникнуть сюжет! Мы же договорились друг другу не мешать. Это нечестно, черт возьми...
– Акция провалилась, не начавшись,– вступает Гарсон. – Ах, Герди, я тебе сочувствую.
– И я сочувствую,– хрипловатый баритон Мидаса докатывается, как рокот морской гальки на океанском берегу.
– Ну ладно,– вздыхает Эдди Грант,– скажи что-нибудь, не молчи уж так...
– Ничего не могу понять! Как все так получается?.. Дива, может быть, ты объяснишь?
– Олаф сказал правду: мы все здесь ждем, дорогой.
– Ждете чего?
– Настоящего приступа безумия: тебя.
– Вот оно и появилось,– смеется Кудряшов. –  Вот оно перед нами!
– Раз так,– это Олаф, после паузы,– Гарсон, как там у тебя принято говорить... На «первый–второй» рассчитайсь!
– А нас тут как раз двое,– фразу бросает серьезный Ченчилл,– мы и «оно».
И тут включается мой мнемофон. Впрочем, вероятно, не только мой. Голос-Правитель Вавилона XV сообщает: «Продолжение ритуального сна Герда Полонски следует. Всем доброе утро, господа!».
..............................................................................................................................................................................................

* * *
– Вообще здесь не с кем по-настоящему драться, – Урбан Гарсон в своем «гастролерском» комбинезоне напоминает леопарда. Впечатление усиливает большая шляпа, справленная из шкуры этого самого браконьерски добытого хищника. – Ну разве что с местным ворьем, да еще с москитами, – он допивает уже вторую бутылку скотча. – Наш лагерь на том берегу... Сядем в джип... Уж я тебя покатаю.
– А как же пилюли от начальства? – спрашиваю.
– Да какие пилюли, Герд! Вот ты молодец, что захватил с собой ящик виски. Это пилюли. Этим и откупимся. Ты, главное, поменьше здесь свети своей видеокамерой и, Боже упаси,– никаких интервью... Ну, так я думаю, поладим. Прыгай в мое личное авто, дружище Герд! Эй вы, китайские лимоны, открывайте шлагбаум! Таможенный досмотр моего друга окончен... Кстати, Герд, сколько «пилюль» ты заплатил летчику? Сей контингент дерет в три шкуры... Жулье!
– Ури, – говорю я и закидываю свою сумку на заднее сидение джипа, откуда в тот же момент вспархивают две местные заблудившиеся курицы,– ты многословен.
Он с сожалением смотрит на убежавших пташек, потом на меня.
– Сколько ж мы не виделись, Герд?
– Да лет пять-семь, я думаю. Тебя все время где-то носит по наемным местам, а я вроде бы как человек оседлый...
– Ага,– он подмигивает, – кого только ты оседлал на этот раз? Кору? Она, поди, – твоя старая неувядающая любовь – созрела наконец...
Я молча прикуриваю две сигареты. Одну протягиваю ему. Он затягивается и, не рассчитав «вдохновения», начинает икать от дыма.
– Вот тебе ответ, – говорю, – задержи воздух, тогда пройдет.
– Ладно,– отвечает,– поехали по партизанским местам...
«Пришпоренный» на всю гашетку джип выезжает на узкую грунтовую дорогу и, проскочив небольшой отрезок поля, очищенного под территорию аэродрома, заныривает под покров густых джунглей.
Дорога идет под гору, вихляет между тесно стоящих деревьев и высоких папоротников. Гарсон навеселе. Изо всех сил пытается придать шарм своим воспоминаниям о сексуальных «разведках» в местные крестьянские селения, и хотя солдатский юмор в этом плане у него грубоват и прямолинеен, все его рассказы звучат как анекдоты с обычными, впрочем, финалами в виде попоек с траханьем и битием морд тем мужикам, которые вели себя неправильно. Где-то на десятой истории в таком роде я прошу его заткнуться и обратить внимание на дорогу, которая становится все менее проходимой и просматриваемой из-за обилия зарослей.
– Ерунда! – он основательно прикладывается к бутылке. – Ты когда-нибудь видел секретную газонокосилку в действии? Сейчас покажу,– Гарсон вытаскивает из-под своего сидения внушительного размера палаш. – Это, конечно, не Уругвай, здесь так не принято, но плевать... Ты пригинайся, если я немного насорю лишнего, – привстав «в стременах» и держа руль одной левой рукой, он с уханьем начинает орудовать палашом... Зеленые брызги летят во все стороны и в том числе на меня. Через пять минут такой сечи наш джип оказывается доверху завален побегами лиан, ветками и листьями. Сок каких-то растений начинает разъедать мне глаза.
– Гарсон, – кричу я, – прекрати! Прекрати, слышишь... Ты пьян, чертяка!
Он словно невменяем.
– Эй вы, китайские лимоны! – орет он во все горло и продолжает свою сумасшедшую езду. – Ну что попрятались, придурки!.. Я здесь! Ух-ха! Выползайте из-под своих папоротников... гноитесь тут во всех щелях... Эгей, дайте-ка мне в руки хоть одного заложника, для коктейля!.. К черту коктейли, да здравствует скотч-виски чистокровных сортов и долой все суррогаты, долой доп-пайки, долой презервативы, долой партизан! Маскировка!!. А вот вам ваша маскировка, в капусту ее, в кресс-салат с майонезом!.. Притихли?.. Ну где ваши перехватчики, где снайперы, где разведка?.. Где блиндажи, где ваши попугаи пернатые? Ух, палашом пойду на вас, палашом...
Действие, то есть демонстрация секретной лесокосилки продолжается еще добрых минуты две, поэтому, плюнув на все, я успеваю отснять моего друга-наемника «в работе» со спины, поскольку, несмотря на жжение в глазах и чувствах, меня осеняет мысль, что я присутствую просто-таки при исторической, а лучше сказать, историко-истерической хронике, и передо мной яркий представитель последней волны деградирующего военно-политического бизнеса... Все, терпеть больше нет мочи. Отложив видеокамеру, я бросаю в «эфир» свой последний продюсерский аргумент:
– Гарсон, с днем рождения тебя, сволочь!
Доходит. Вспомнил. Тормозит... Садится. Бросает палаш. Кладет руки на руль. Голову на руки...
– Герд... Неужели! Неужели сегодня? Как тебя угораздило прилететь именно в этот день?.. А я... я забыл. Я и месяц-то не помню! Эк меня засосали проклятые джунгли... – он смеется.
Смех у него неподражаемый: полная противоположность всему тому дурацкому, что в образе его действия и сознания; смех выдает в нем мальчишку, которого никто никогда и не заводил в темную и не пугал до икоты, никогда перепившие жулики с мусорным воображением улиц, а позднее жулики, натасканные на сомнительных ценностях доходного ремесла, киллерства и садизма... Смех этот был его настоящим ангелом-арестантом, упрятанным, бравады ради, в жуткую и мрачную дыру, дыру много страшней любых джунглей, человеческих или звериных.
В этом последнем я убеждаюсь очень скоро, несмотря на все старания вытащить на свет его ангела-арестанта, Именинника, то существо, которое обнаруживается у большинства людей. Смех Гарсона вырождается на глазах, – срабатывают рефлексы замещения. Я еще некоторое время пытаюсь выглядеть торжественно-сочувствующим поздравителем... Он смотрит исподлобья.
– Выходи из машины, Герд.
– Нет сомнений, Гарсон, – говорю, – я знал, что ты это скажешь.
– Знал? Ничего ты не знал и знать не мог. Слушай, что я тебе сейчас скажу, и запоминай. В этом поганеньком Богом забытом царстве, как ни удивительно, знаешь ли, каждая тварь новорит играть свою поганенькую значимую роль... Так вот, слушай мою команду и не вздумай изменять назначенное ей содержание. Видишь мой джип?.. Зайди вперед на десять шагов... Так, теперь повернись и медленно, слышишь, медленно иди... Руки, руки на затылок! – он передергивает затвор автомата и трогает машину, на самой малой едет следом. – Не вздумай оборачиваться до самого лагеря, понял меня? И никаких вопросов не задавать... Пошел!
Сволочь. Конечно, он сволочь. Несчастная, притом. Ублюдочная и запуганная, но несчастная, к счастью. Не все потеряно. Интересно, знает ли эта сволочь, как пользоваться видеокамерой? Надеюсь, что да.

* * *
 
– Слушай, я думал, к тебе не попаду. У тебя такая мощная охрана внизу. Они что, каждого так фильтруют? Сначала они потребовали мое удостоверение, потом всего обыскали, потом заставили пройти тест на это... как это называется...
– Сексуальную автопсихопатию, – подсказывает Ева и что-то перещелкивает на своем радиокомпьютерном пульте. – Не обращай внимания, ты ведь не наш сотрудник, и потом, этот текст составил мне Кудряшов. Он до сих пор один из моих коньков в эфире.
– Черт возьми, ты знаменитость, Ева! Я всегда подозревал, что это случится, рано или поздно. Как только твоим радиослушателям не пришла идея разобрать тебя на сувениры?
– Уже приходила... Но, понимаешь, я же не телезвезда – меня не видно, но зато как меня слышно!
– Между прочим, ты обещала некую магию в прямом эфире. Как ты собираешься проделать свой номер?
– Как? – она переключается на «пульт» своей внешности, точнее, ее переоблачения: снимает парик перламутрово-каштановых волос, обнажая идеально изваянный череп, татуированный изображением свитой в спираль кобры... – Для чего, по-твоему, я тебя пригласила в студию? Ты помнишь, какой сегодня день?
– Ну, разумеется, я, я... – мое заикание явно забавляет ее, – то есть, конечно, сегодня твой день рождения...
Она достает коробочку какого-то крема и, сосредоточенно глядя в зеркало, принимается втирать этот крем в кожу головы. Свет в студии медленно приглушается. Я сижу, как вкопанный. Музыка хлынет прямо из стен. Дальше происходит что-то невероятное... Татуированная змея на голове Евы раздвигает кольца и медленно... ползет по щеке, по шее, вдоль сонной артерии к яремной ямке, ниже...
– Что это, Ева?! – спрашиваю я громким шепотом.
– Это Шариф. Тебе некогда следить за новинками. Шариф – тактилография. Очень эстетическое и возбуждающее колдовство. Таких всего несколько на земле. Я заплатила за него целое состояние. Теперь мое тело – его обиталище...
– Бр-р! – содрогаюсь я. – А что ты испытываешь?
– Легкий зуд и полное раскрепощение.
– И под таким «допингом» ты делаешь все свои гениальные передачи?
– Да, милый. Если не ошибаюсь, конвенций запрета на этот счет не существует... Иди ко мне, мы начинаем через минуту. У тебя еще есть время снять с меня теснящие покровы...
– Ева! – в моем восклицании смесь борьбы с искушением и c желанием осмыслить происходящее.
– Герди, ты ведь собирался меня поздравить с днем рождения...
– Да, но не так, Ева, то есть не сразу так...
– Ох, Герди, какой ты щепетильный, совсем не то что мой Шариф! – она быстро надевает радионаушники с микрофоном, что-то опять перещелкивает на компьютере и встает с кресла. Новое чудо происходит у меня на глазах: Ева танцует некую совершенно немыслимо плавную, ломко-дрожащую фуэте-джигу, и ее платье при этом начинает осыпаться, отслаиваться от тела темными ромбическими листиками – бесшумно и фантастично, снизу доверху...
– В эфире Ева Гейтс. Слушайте своими ушами, своим пульсом, своим мозжечком восьмую часть проекта «Безумная слежка». Версия называется «Он». Я расскажу вам, кто такой Он!.. Он – мой величайший трепет, верховный жрец моего тела. Он – тот единственный натянутый лук, та единственная фаллическая парабола, перед которой содрогаются мои гормоны... Лучезарным дождем они срываются, чтобы облепить его сакральную геометрию, сотрясти его непокорное изваяние... Сейчас Он следит за мной, как Полифем любви, как жуткое одноглазое чудовище, которое не усмирить... Что он видит? Он видит мое тело, которое обнимает и выглаживает светящийся тактилографический змей. Тот самый! Да, тот самый... Но он изменился с тех пор. Он стал духовным аскетом, плодом величайшей технологии. Мой Полифем ревнует к нему и вместе с тем продолжает следить. Он понимает, он уже понимает, что не сможет просто так убить змея или скинуть его с моих бедер... Но он не смиряется, он идет, он подходит... Мой божественный стебель, мой лебединый отросток! Он готов стать частью новой триады. Да, он уже здесь. Я обнимаю его и соединяюсь с ним... Не забывайте: мы в прямом эфире. Евы Гейтс, и вы продолжаете следить, продолжаете слушать завораживающие звуки...
Ева лежит на полу. Музыка, шелестевшая и искрившаяся вокруг ошеломляющего представления, мгновенно затихает, и вместо нее в студию врывается нечто невозможное. Я никогда не поверил бы своим ушам... Многократно усиленные звуки нашего соития... Жутковатые, таинственные... Своей влажно-огненной природой они напоминают хруст поедаемого саранчой листа...
Ева шепчет мне свой приговор:
– Что бы, ты думал, это такое, Герд? Это моя месть тебе за Кору. Не правда ли, жуткое состояние? Но знаешь, что самое страшное?
– ...?
– Когда Шариф «доползет» до моего лона, тебе будет очень непривычно. Это один из эффектов тактилографии.  
– Ева, я, пожалуй, сорву твой эфир.
– Может быть, ты что-нибудь и сорвешь, но только не мой эфир, негодяй. А теперь продолжай поздравлять меня с днем рождения...
– Ева – ты стерва. Я понял: ты конченая стерва и садистка, и...
– Все точно, Герди, я стерва и садистка, и притом очень дорогая, как и мое шоу, кстати. Представляешь, сколько сейчас нас услышат людей. Я хочу, чтобы они испытали шок, гипершок... Чувственный коллапс, слуховой оргазм...
– Ева, что за безумие! Прекрати... Господи, куда ты вмонтировала свои микрофоны?
– В себя, конечно, в себя. Мне ведь сделали для этого несколько сложнейших операций. Мои поклонники не просто слушают передачу Евы Гейтс, они слушают все тело Евы Гейтс... Я для них – божество эфира.
– Но зачем, Ева?
– Я отвечу, но не вздумай проговориться. Здесь все идет по моему сценарию, от начала до конца. Я ненавижу их и поэтому сделала все, чтобы свести их с ума!
– Боже, какое тщеславие, какое жуткое тщеславие! Ева, отпусти меня...
– Нет, Герд, нет. Приготовься...
– К чему?
– Сейчас ты потеряешь сознание. Ненадолго. Минут на пять. Я тебя потом включу.
– Ты смеешься... Я что теперь – твоя аппаратура?
Она затыкает мне рот поцелуем и нажимает пальцами себе на виски,– вероятно, там расположены какие-то вшитые биосенсоры. Я пытаюсь ее оттолкнуть, но бесполезно. Она смеется и опять шепчет мне в самое ухо...
– Да, Герди, да, ты – часть моего ужасного арсенала. Будь внимателен, и...
– Нет, Ева, твоя игра слиш...
..............................................................................................................................................................................................
* * *
Мидас Монк. Он всегда был самым загадочным из моих друзей. И самым трудноуловимым, хотя это свойство должно было противоречить его работе: Мидас был актером.
Никто никогда не навязывал ему его амплуа, но Монк не играл и не соглашался играть роли положительных персонажей. Столь странное упорство напоминало манию. Тем не менее даже знавшие склонности Монка десятки продюсеров по целым неделям безрезультатно выискивали его с кипами заманчивых предложений и готовых контрактов.
Монк шатался по миру в компаниях киношных альтернативщиков, бузил, развлекался, тщательно поддерживал ореол своей несговорчивости, самолично руководил съемками какого-то засекреченного сериала... Было время, когда он увлек и меня идеей «живого видео», правда, ничего стоящего из этой затеи у меня не вышло. Несколько лет назад Монка тестировал опять-таки сам Кудряшов. Разумеется, только мы знали о факте этого тестирования и, разумеется, ни Монк, ни Кудряшов результатами этих тестов ни с кем не поделились. Герои Монка запоминались своим утонченным злодейством, ни в коем случае не кровожадным, а скорее интриганским, полным страсти, а иногда и саркастического или парадоксального юмора. «Время скучного примитива злой силы позади,– говорил Мидас, – кто вообще решил, что Она так остро нуждается в кровавом фарше? Кто решил, что Она так хочет добиваться своих целей? Почему Ее не должна радовать аскетическая чистота в торжестве Ее идей?! Я знаю, что играю не результат, а процесс устремлений. Подлинный трагизм так называемого отрицательного героя всегда остается за кадром – в смутных мыслях и представлениях зрителя... Не слишком ли обнадеживающим выглядит существование этого «подводного» айсберга?! Пусть все помнят, что Мидас Монк – трудный орешек... С ним надо сживаться, сливаться на некоторое время, чтобы, уходя и выходя, лучше понимать свою темную сторону...» Эти слова из последнего интервью с актером гуляли по всем голливудским журналам. «Одиозный Монк», «черный гений иллюзиона», «Кривляка Монк берет за живое» – от названий, эпитетов, трактовок и обсуждений шумело в голове и покалывало на копчике...
Впрочем, я отдаю должное тому должному, которое Мидас отдавал дружеской памяти: каждые два-три месяца он присылал мне факс-открытку примерно следующего содержания: «Герди, если тебе станет совсем невмоготу и захочется все послать к чертям, – я в Колумбии, ныряю в затопленные пещеры...» и тому подобное. Практически в текстах Монка менялась только вторая часть сообщения – название страны и занятие, которому он себя посвящал в данное время. Признаюсь, был момент, когда я ловил себя на зависти к нему, точнее, его способности убегать от цивилизации, неважно, в какой части света... Судя по известиям последнего года, Монк практиковал свой сугубый артистический «драйв» в Южной Америке. Последняя факс-открытка, которая недвусмысленно повергла меня в транс и действительно сняла с места, звучала так: «Дорогой Герди, я в Эквадоре, прячусь в предгорьях вулкана Сангай. Приглашен на роль демона Ивиа советом вождей племени хиваро. Против меня объединились люди тукано, уитото, катукино и даже северных чоко. Намерен гноить их посевы, морить скот и уводить их женщин. Кстати, скоро мой день рождения, если ты помнишь. Ну все. Твой Мидас Монк. Обнимаю». Это походило на сумасшествие. Во что он ввязался? Хотя чему удивляться. Еще меньше я удивился своему внезапному и настойчивому желанию лететь в Эквадор немедленно...
..............................................................................................................................................................................................
В Кито стояла изнуряющая духота. Беспрерывные дожди полоскали город уже вторую неделю. Аэропорт местных авиалиний был открыт, но все рейсы, как и положено, с раннего утра отменялись поочередно один за другим. Прогуляв почти два часа и разделив их между заведениями экзотических забегаловок и кофеен, я выяснил, что какие-то самолеты все-таки вылетали. Добродушный диспетчер-креол объяснил, что некая частная пилотская компания синьора Франсиско Пагуэро-Муньеса готова обслужить только отчаянных смельчаков, готовых к тому же заплатить чуть ли не тройную таксу за возможность отлететь куда-нибудь в районы сельвы-орьенте хотя бы на пятьсот километров. Он также добавил, что все эти рейсы идут вне расписания и объявления. Разумеется, меня это устраивало, и я стал просить диспетчера показать мне местонахождение синьора Франсиско Муньеса и его компании. Диспетчер приосанился, придал себе вольный вид и сообщил, что он и есть этот самый Муньес собственной персоной. Дальнейший наш разговор занял менее одной минуты. Я протянул ему свою кредитную карточку от Банка Шести Континентов (до сих пор не могу вспомнить, каким образом она у меня оказалась, да еще с магнитным кодом моего имени и номера счета! Одно утешает, что такая забывчивость случалась и раньше). 
Через десять минут я уже покачивался в кресле шестиместного видавшего виды и весьма допотопного автолета, пытался обмахиваться мокрым носовым платком, слушал вездесущую в радиоэфире Эквадора румбу и, глядя в крохотный иллюминатор, пытался сообразить, на какой высоте может лететь эта посудина, если за бортом ничего, кроме белой моросящей амазонской «обезьяны», и видимость отчаянно нулевая?!
Мои соседи-попутчики (очевидно, это была семья банановых плантаторов: пожилая чета, их разнополые дети и внуки) оживленно беседовали, смеялись, обсуждали на испанском неизвестную мне тему, поедали скрученные в трубочку лепешки с остро пахнущей начинкой, запивали свои яства местным ячменным пивом – словом, вели себя самым непринужденным образом. Кажется, их не заботили ни погода за бортом, ни довольно нерабочее поведение пилота и штурмана, отделенных от пассажирского салона только прозрачной перегородкой с дверцей: господа, которым мы вручали свои жизни, азартно играли в кости, изредка нажимая какие-то рычажки и обмениваясь информацией о данных полета...
С усилием осознав себя добровольным свидетелем этой обыденной вальяжности местного населения, я попытался найти себя в желании закрыть глаза и предаться хоть какой-либо концентрации мысли. Монк. Я думал о нем. Конечно, он псих. Загадочный псих. Псих, внушительно заботящийся о поддержке своей одиозной репутации. Вопрос, который я задавал себе не менее, чем в пятый раз за одни сутки, будоражил мое воображение, но одновременно и как бы заводил в тупик: может ли такой псих войти в доверие индейцев настолько, чтобы получить от их вождей предложение стать частью их традиции, их сакрального знания, их ритуальной игры,– если вообще речь шла об игре?.. Индейцам вряд ли доступна такая нравственно-психологическая оценка чьих-либо способностей, как артистизм. В их словаре наверняка даже отсутствует такое слово. С другой стороны, они знают, что есть люди, которые с детства обучены умению беседовать с духами – шаманы. Следовательно, признать в Монке шамана они вполне могли, а шаман способен взять на себя любую миссию, в том числе запретную для всех остальных – впустить в себя духа, получить силу воплощения или перевоплощения... Хорошо, кажется, на этом этапе все понятно. Другое допущение (!): а если эта игра вовсе не игра; ни для кого не игра – ни для Монка, ни для его заказчиков? Что, если...
– Эй, амиго, как тебя там... синьор Отчаянье! Через десять минут мы войдем в твой квадрат. Ну ты и силен спать! Это ж надо! Где ты отрастил себе такие железные нервы, синьор пассажир?
Я открыл глаза. Обращались ко мне. Обращался пилот через открытую дверцу прозрачной перегородки. Он больше не играл в кости, он держал штурвал. Автолет потряхивало. Семейство банановых плантаторов сидело смирно, вжимаясь в кресла и вцепившись в подлокотники. Кажется, их основательно подташнивало после обильной пивной трапезы. Я медленно включался в обстановку и адресуемые мне слова. Неужели я действительно проспал часа полтора, а то и больше?
– Вы ко мне обращаетесь, командир? – переспросил я на всякий случай.
– К тебе, амиго, разумеется, к тебе.
– Слушаю вас. Мы что, скоро идем на посадку?
Пилот рассмеялся.
– Ну, вроде того, только посадки не будет. Под нами нет ни одной оборудованной полосы, придется прыгать, амиго.
– Как прыгать?! – взвился я переполошенно. – Всем?!
– Почему всем? Только тебе. Стоимость парашюта входит в стоимость перелета. Мы – серьезная компания и на всякий случай такие вещи предусматриваем.
– Как на парашюте?.. Вы предлагаете мне сброситься с парашютом в эти молочные хляби? – я все еще не верил своим ушам.
– Это самое удобное средство в такую погоду, если, конечно, тебя интересует место проживания этих дикарей.
– Дикарей?!
– Ну да. Ты ведь в Кито сказал, что тебе нужны хиваро. Их называют по старой памяти «охотниками за головами». Но не опасайся, здесь этим историям мало кто верит. Когда-то так было, но сейчас другие времена. Рассказывают, что они делают из голов своих врагов такие как бы игрушки, уменьшают их, и получаются они словно кукольные... Ладно, сам все узнаешь. Вот что, амиго, времени у тебя не так много. Слушай меня... У тебя на спинке кресла есть лямки. Найди их. Вот эти... Надень их на плечи и застегни замок на груди и на поясе. Кольцо парашюта в нагрудном замке... Возьмись за него заранее... Так. Теперь слушай: ты уже в парашютном рюкзаке, сейчас я нажму кнопку,– кресло рассоединится, и тебя выбросит вниз. Пока будешь падать вниз, досчитай до пяти, потом дергай кольцо. Парашют управляется. От плечей у тебя будут подыматься два толстых ремня,– это твои рули, уяснил? Ну, все. Да, еще, амиго,– будь осторожен: реки там, внизу, сильно разлились, не угоди в воду и на деревья не садись, на них часто прячутся ягуары... Ну вот и весь инструктаж. Так, теперь всем закрепиться, идем вверх, мучачос-кукарачас!..
Наверное, я что-то хотел ответить пилоту, вернее, возразить, даже с чем-то не согласиться, но автолет с легкой руки моего инструктора сделал какой-то тошнотворный вираж, и я почувствовал, что лечу, оглашая пространство воплем: «Я найду тебя, Монк!»
Здесь я позволю себе сократить мой рассказ, не вдаваясь в подробности описания того, как владеют искусством управления парашютом осчастливленные новички. Ограничусь только тем моментом, что, когда накал страстей моих достиг своей «точки побежалости», именно в это счастливое мгновение мне открылась хоть и обуженная туманом, но все-таки перспектива земли, неважно какой, с разлитыми ли реками, с ягуарами ли на деревьях, с дикарями ли головорезами... То была Сельва Орьенте – земля восточной части Эквадора, а по сути – лишь малый уголок великой амазонской равнины, распростершей свой вечнозеленый плавник на добрых полматерика.
Несравненной удачей моего «квадрата заброски» оказалось наличие гористой местности и, соответственно, более разреженного лесного покрова.
Стремительный спектакль моих приключений требовал такой же быстрой смены декораций и участников. К слову сказать, эта мысль пришла мне в голову дважды: перед самым приземлением, а второй     раз – когда выяснилось, что под куполом моего парашюта в паническом ужасе, как рыба в сетях, бьется индеец-охотник, очевидно, пойманный мной во время его засады на семейку пекари. Напуганная шорохом папоротников и какими-то сдавленными криками семейка пекари с хрюканьем убежала, а я – ошарашенный небесный посланник, – отстегнув ранец парашюта, не веря своей удаче, медленно, в полуприсядку, скользя руками по стропам, как по путеводной нити, стал подступать к моему нечаянному пленнику. Увидев меня, то есть белого человека, который неожиданно вырос перед самым его носом да еще держал в руках проклятые веревки, индеец, вооруженный копьем и духовой трубкой, обронив свое оружие, упал в обморок... Что до меня, то мое сердце дрогнуло, но тело, распрямившись и обмерев, осталось крепко стоять на земле.
– Интересно, за чьими головами могут охотиться эти хиваро, если у них такие хлипкие нервы? – сказал я почему-то вслух самому себе и добавил, расхрабрившись: – Придется брать заложника. Эх, если бы в эту минуту меня мог видеть этот поганец-наемник Гарсон!
С быстротой отчаянного диверсанта я связал руки индейца стропами парашюта, отшвырнул ногой духовую трубку и, подняв копье, стал дожидаться пробуждения моего «живого пропуска» в сельву...
Пришедший в себя и мгновенно осознавший свое положение связанного и обезоруженного пленника, индеец запричитал какие-то жалобные молитвы. Я позволил ему приподняться и сесть на землю, но для верности своих намерений наставил на него копье.
– Теперь ты мой, – сказал я по-испански. – Слушай меня внимательно... Ты знаешь, где живет белый Ивиа, большой белый Ивиа? Ивиа, Ивиа, – повторил я несколько раз, помогая себе жестами руки. Жесты эти для индейца должны были означать следующее: «у него такие огромные глаза, такая кучерявая бородища и еще у него или у его друзей на плечах такая огромная черная птица с таким огромным стеклянным глазом».
– Видеокамера, – неожиданно и ясно произнес индеец. – Мои люди прыгать туда и сразить все видеокамеры, и тебя сразить. Моя люди прыгать всюду, да.
– Твоя, – сказал я, – прыгать со мной туда, где Большой Белый Ивиа с видеокамерой. Твоя прыгать быстро, иначе моя сразить тебя здесь, твоя иметь уши?
– Моя иметь хороший уши, но моя иметь плохой руки, да! – он показал на связанные запястья и опять запричитал в голос.
– Экий ты наглец, – заворчал я, отыскивая свою зажигалку. – Все равно не разжалобишь меня. Вот погоди, сейчас пережгу стропы, и тогда будешь ты прыгать как миленький!
– Как миленький, – повторил он снова неожиданно и ясно и закивал с явным одобрением моих действий. – Моя сильно твоя не любить, – добавил он. – Сильно. Да.
– Твоя заткнуться! – прикрикнул я на него.
Операция с пережиганием строп была успешно проведена. Перекинув оставленные концы ему за спину, я обошел индейца сзади и легонько ткнул острием копья ему в лопатку:
– Твоя прыгать впереди, живо!
Наверное, если бы я был «плохой Кукума», то есть «плохой Белый», я бы мог гордиться моим пленником, но я предпочитал в глубине души оставаться хорошим Кукума, поэтому был сдержан в оценке своего успеха, который, конечно, для первого появления в сельве был просто ошеломляющим. Педро Модесто Кавальес – так звали индейца, которого я вел. Это я узнал позже, как и то, что Педро Модесто Кавальесами звали почти всех людей его племени. Педро Модесто Кавальес был сыном вождя, от роду имел лет двадцать пять, носил красное перо в носовой перепонке, вполне цивильные джинсовые шорты, а также короткий жакет-безрукавку, в полы которого было вплетено несколько ароматических веточек и корешков йоко – местного допинга для охотников. В этом же жакете индеец хранил и свои миниатюрные отравленные стрелы для духовой трубки, с которой ему пришлось расстаться по моей вине.
Мы шли вперед, огибая, очевидно, какой-то горный склон, где росло несколько видов гевей, пальм и папоротников. Туман, который в автолете казался нескончаемым и плотным, здесь, на земле, странно рассеивался, но высоких крон деревьев видно уже не было.
Примерно через час ходьбы индеец остановился и сел на землю, вид у него был весьма нерешительный.
– Моя дальше не прыгать, – сказал он. – Моя должна позвать шамана. Твоя Ивиа совсем рядом, моя должна позвать шамана.
– Хорошо,– согласился я. – Зови, но не вздумай меня дурачить.
– Моя не умеет дурачить, моя знает много другой силы.
Я прищелкнул языком.
– А твоя еще и философ, ни дать, ни взять!
– Ни дать, ни взять! – повторил он конец моей фразы все с той же настораживающей меня ясностью и точностью интонаций. 
В следующее мгновение я услышал какой-то то ли заливистый вой, то ли смех, похожий, впрочем, на вопль койота. Разумеется, о койотах в Эквадоре говорить не приходилось, поэтому, вероятнее всего, так могли кричать разве что обезьяны или птицы...
Ответ не замедлил себя ждать, причем он, как мне показалось, пришел сразу с нескольких сторон – в точности такой же пронзительный смехоподобный вой. Что ж, подумал я, пароль сказан – пароль принят. Подождем. Но ждать пришлось недолго... Уже через минуту, словно по волшебной команде, в десяти шагах от нас выстроилась целая шеренга индейцев. Создавалось впечатление, что они незаметной стайкой окружали и перемещались за нами следом, сливаясь с лесом, с его шорохами, всплесками крыльев, прыжками насекомых и еще Бог знает чем... Прошла еще минута, и шеренга застывших пестрых воинов сельвы расступилась, пропуская вперед одного, одетого уже без цивилизованных претензий: набедренная повязка, власяница из трав и перьев, а также головной убор в виде красно-черной маски, изображающей длинноклювого попугая с торчащим в клюве каким-то круглым плодом...
– Шамана,– сказал мой довольный пленник. – Моя шамана. Сильно умная. Сильно живая. Два раза живая, да.
Я покрепче сжал поводья из строп и притянул индейца к себе, держа копье острием у его ног. Шаман сделал несколько шагов в нашу сторону, что-то отрывисто крикнул своей свите. Свита подняла духовые трубки и поднесла их ко ртам. Все застыли. Я понял, что лучше не шевелиться. И здесь мой индеец и шаман начали свой долгий и непереводимый разговор, причем, говорили они одновременно, и каждый – что-то свое, непереводимое. Наконец, шаман удовлетворенно кивнул и первый раз соизволил глянуть на меня.
– Моя говорить с тобой здесь,– сказал он, держа немигающий взгляд иссиня-черных глаз. – Твоя слушать.
– Ну, разумеется, моя слушать. Моя только этого и ждать.
– Этот хиваро, что ты держать на веревке – сын вождя. Этого ты отпускать здесь.
– Сын вождя? – переспросил я в замешательстве. – Как его имя?
– Этот – Педро Модесто Кавальес. Они,– показал он на остальных, – также Петро Модесто Кавальес. Они, воины, хотят этого свободным. Мы следить за твоя сначала, мы посылать одного хиваро к Белому Ивиа. Ивиа должна узнать твоя в лицо. Если не узнать, они, – он снова показал на индейцев с трубками, – будут прыгать по твоя следу долго, сильно долго. Теперь твоя отпускать этого.
– Моя отпускать, пожалуйста,– я бросился развязывать руки индейцу.
Сын вождя остановился, но, вставая с земли, швырнул мне в лицо несколько мокрых комьев...
– Моя прыгать свободная. Моя будет тебе мстить, белая птица, упавшая с неба. Сильно мстить. Да. Моя будет держать тебя в клетке, а потом моя сделать из себя сильная тсантса.
– Что значат его слова, шаман? Он был моим пленником, и я не собирался его убивать...
– Моя верит, но слова белой птицы должна подтвердить Ивиа. Ивиа спешить сюда со своими духами записывающих коробок. Моя предложить ему платить за твоя выкуп. У Ивиа много сильных тсантса. Он будет платить за твоя столько, столько и столько...
– Что такое тсантса, шаман? 
– Мы хиваро. Мы делать тсантса из голов наших врагов и ставить их возле жилищ, и тсантса охранять нас и делать сильными.
– И добрыми, – добавил я с ужасом по-английски. – В хорошее место ты меня пригласил, Монк!
– Твоя говорить, но моя не понимать. У кукума так много лишних слов! Как такая кукума будет слушать Ивиа?
– Скажи, шаман, почему вы признали в том, кого я ищу, великого Ивиа, и разве вы не боитесь его?
– Мы бояться, пока у Ивиа много тсантса. Мы заберем у него тсантса, и он потерять своя сила. Ты стоишь много тсантса. Это хорошо.
– Тсантса, тсантса! – передразнил я моего невозмутимого собеседника. – Бред какой-то! Ну и где он, ваш Ивиа? – кажется, я не заметил, что мой голос сорвался на крик, в котором смешались и возмущение, и паника.
..............................................................................................................................................................................................
– Я здесь!
..............................................................................................................................................................................................
Конечно, эта роль Монка войдет в историю. Она запомнится не только своей натурностью, эффектностью и достоверностью сцен, драматизмом коллизий, но и чем-то более важным, возможно, отсутствием игры при игре. Что может быть выше и ценней!
Услышав голос и увидев появление их роскошного и устрашающего демона во плоти, индейцы, в том числе и мой собеседник шаман, пали ниц... Облачение Монка имело абсолютный адрес. Так могли выглядеть только древние вожди-цари Перу – Дети Солнца – инки... Над полуобритой головой Монка высился целый каскад искусно сплетенных волос-змей, украшенных перьями, золотыми пластинками и обсидиановыми кольцами; накидка-пончо из шкуры леопарда с его же, леопарда, головой на левом плече, золотой диск солнца на поясе и плетеная юбка до колен из тонких сортов кожи горной ламы. В одной руке демон держал тяжелый хлыст, а в другой – курительную трубку не менее двух футов длиной. Свита белого Ивиа состояла из его духов-операторов, вооруженных черными стволами видеокамер. «Духи» были отчаянно запудрены красной глиняной и белой меловой красками, разрисованы поверх фона резкими черными узорами. На поясе у каждого «духа» висели плотно набитые мешки. Я со страхом догадывался об их содержимом...
Демон щелкнул хлыстом и жестом приказал духам совершать вокруг него священный хоровод, сопровождаемый к тому же ритмическим танцем и пением.
Поскольку вся индейская делегация лежала на земле, а единственным оставшимся на ногах был я, Ивиа-Монк, мгновенно оценив ситуацию, приказал духам-операторам двигаться в мою сторону, при этом сам остановился. Вдохнув дыма из трубки, он посмотрел на меня абсолютно суровым взглядом, в котором, пожалуй, только искрящийся блеск в глазах выдал его радость и удивление.
– Сколько маленьких тсантса народ хиваро хочет за жизнь этого кукума? – громким голосом спросил демон-инка.
Индейцы молчали.
– Кто ответит Ивиа?
Наконец-то поднялся шаман. Во всем его облике поселилось скрытое торжество. Увидев, что его обступили танцующие духи-операторы, шаман резким голосом объявил:
– О великий! Твоя щедрость могла бы суметь одарить хиваро за эта бесценная кукума три раза по двенадцать пальцев...
– Грабеж! – сказал Монк по-английски, но, вернувшись к ломаному испано-кечуа, добавил: – Ивиа не ведет торг, Ивиа платит сразу. Искристый Топор, отсыпь сильному шаману три раза по двенадцать пальцев моих тсантса!
Искристый Топор, которого я узнал в «гриме» (это был Лайл Карлайл – голливудский технический гений, приятель Монка), поставил свою демоническую камеру на землю, подошел к нам с шаманом, снял висевший на своем поясе мешок, развязал его, затем, помедлив несколько секунд для того, чтобы каждый из нас успел оценить его театрально-злорадную усмешку, демонстративным движением опрокинул его, держа на вытянутых руках... И тут я отчетливо увидел, как под ноги мне с глухим стуком посыпались небольшие, размером с яблоко... кукольные головки!.. Я охнул, но все же передумал падать в обморок по примеру Педро Модесто Кавальеса, а шаман, который вдруг необыкновенно и радостно оживился, быстро и монотонно заговорил какие-то хиварские молитвы... Я наклонился, пытаясь поднять одну из тсантса, но мой сердобольный опекун подтолкнул меня в спину...
– Кукума идет в пасть к Ивиа, кукума убирается!
Я переступил кукольные головки, за которые был выкуплен, и, подойдя к величественному Монку, усердно пыхтевшему ритуальной трубкой, сказал ему фразу, которую так давно и основательно готовил:
– С днем рождения, Мидас! Я так переживал за тебя, так хотел увидеть... ты даже себе это не представляешь, мерзавец!
– А то нет! – ответил, улыбаясь, мой друг, великий актер и кинобунтарь Мидас Монк.

* * *
– Герди, мы с тобой – лучшая парочка на свете, ты это знаешь?
– По каким признакам?
Кора  глядит на меня влюбленно-испытывающим взглядом. Она всегда пользуется этим устройством ее внешнего треннинга: сохранять первичную кальку эмоций при желании сообщить нечто пакостное.
– Нет, если ты о «тех» признаках, то они как раз не на высоте, я так думаю... В тебе так много дурной резвости. Меня от нее подташнивает. Я, собственно, о другом– стилистике! У нас близкая стилистика. Только я – твой текст, чистовик, а ты – мой подстрочник. Гениальный подстрочник! Без тебя меня бы не было, это точно.
– Вот как! Спасибо, что я еще не твоя подстилка.
– Милый, не будь болваном, пожалуйста... Ты ни грана не смыслишь в таких вещах. Ты не знаешь, что значит быть настоящей подстилкой. И вообще, давай оставим эту тему. Может быть, лучше пригласишь меня в театр? Сегодня идут «Растерзанные на паперти» Дэвида Опилкина.
– Опилкин... Опилкин... – вспоминаю я. – А эта штука в трех актах – «Пожар в одиночке» – не его ли?
Кора негодующе вспыхивает.
– Эта, как ты выразился, «штука в трех актах» – не его.
– Жаль,– вздыхаю я,– приятная вещь! Опять же, согласись, чисто фрейдистская!.. А эта замечательная находка, когда главного героя бьет током в течение всей первой сцены! А потом он будто пробуждается не в своей жизни... конечно, это притча, глубокая притча! Интересно, что по поводу «Пожара» писали критики? Ты не читала?
– Ты хочешь, чтобы я читала их позорные статьи? Кстати... одна из них принадлежала, знаешь, кому?
– Понятия не имею.
– Руди.
– Руди?! Руди стал писать о театре? Он рехнулся...
– Вот и я так подумала.
– Постой, Кора... Я говорю только о личном недоразумении, а вовсе не о его способностях. Руди... Он умеет писать. Он высекает, как Микельанджело из цельной глыбы, понимаешь, он...
– Да, да, – она нетерпеливо перебивает меня,– я знаю. Я знаю, что ты беспредельный филантроп. Ты хвалишь всех своих друзей. Ты в восторге от них, от любого их телодвижения.
– Кора, я в таком же восторге и от тебя.
– По-твоему, одного восторга достаточно?
– А разве нет? Или ты так основательно потрудилась все пересчитать в жизни, что знаешь принципы любой достаточности, даже достаточности любви, – ты это хочешь сказать?
– Ах, Герди, ну какой ты все-таки черновик! Эти самые принципы давно просчитаны и даже не мной, а тобой... – она наконец состраивает ту самую лукавенько-гнусавую ухмылочку, которую я так ненавижу у всех женщин, на всех рекламах, на всех постерах, на всех телевидениях, во всем макрокосме, с глубины веков... Когда я вижу эту ухмылочку, я знаю определенно: война полов не закончится никогда. И, зная это, я с великим сожалением и жутковатым трепетом проговариваю фразу, ошеломляющую своей злодействующей ясностью и холодом:
– Кора, ты – чудовищная тварь.
Она молчит, поджав губы и словно бы собирая все свои волевые искры, фокусируя их в единый пучок, жгут, которым не замедлит стегнуть меня в ответ. Я уже вижу этот замах.
– Не забывай о том, что я – та самая «тварь», которую ты с аппетитом трахаешь целый год!       
– Ах, ну да... – отвечаю. – Только у меня есть поправка: не трахаю, а вынашиваю.
Она смеется как-то спазматически, запрокинув голову.
– Все правильно. Я же с самого начала сказала, что я – твое творение. Так наслаждайся. До родовых схваток тебе еще, по-моему, далеко.
– А вот в этом я не уверен.
– Ты хочешь сказать, что «они» уже начались?
– Кора, почему я здесь, вспомни...
– Да, правда, почему ты здесь?
– Сегодня твой день рождения.
Она подскакивает с места, едва не перекинув столик с двумя чашками кофе для нас...
– Как?!. Неужели?.. Неужели я могла забыть! А ведь, правда... Я – кретинка. Я – идиотка. Такой день потерять! Чем я только живу... Но ведь это же совершенно меняет дело. Я сейчас же приведу себя в порядок, и мы куда-нибудь пойдем, а может, и нет... Может быть, останемся...
– Кора, я знаю, что подобное притягивает подобное, и мы с тобой действительно – убийственная парочка. Но сегодня я подумал, что тебе будет интересно, если я скажу, что готов исполнить любое твое желание...
– Любое?! Звучит заманчиво, как приговор. Ты что же, научился чувствовать меня? Неужели? Даже страшно представить!..
– Ну, вовсе не страшно, Кора. На самом деле я же не настолько безнадежен...
– О нет, ты не безнадежен, милый... и знаешь, я, пожалуй, приму твое поздравление и предложение насчет желания. Послушай... Мне нужен новый Черновик. В прежнем что-то меня не устраивает... Там много разных оговорок и недосказанностей. В прежнем слишком много тебя, но очень мало меня. А мне нужна я другая – обновленная, волшебная, крылатая... Так вот мое желание, Герди: я оставлю тебя здесь на одни сутки самого. В холодильнике куча еды и выпивки. Бери все, что хочешь, исследуй мои полки, шкафы, вещи, записи, книги и... пиши, пиши обо мне новый Черновик. Пусть это будет свидетельством твоего вожделения, твоих фантазий. Восстанови всю свою память обо мне, и пусть все, что ты напишешь, сведет меня с ума, лишит меня покоя, станет моим настоящим текстом...
– Кора, подожди... а если мне придется убить тебя в этом тексте? – я чувствовал, что мой голос дрожит. Она явно перебирала, но я ничего не мог поделать: ей удалось заглянуть куда-то очень глубоко в меня и там, на этой глубине, обнаруживалось неизвестное мне волнение.
– Неправда, Герди, ты не умеешь убивать. Это слишком не твое, я знаю. Скажи лучше, что согласен выполнить мое желание. Оно ведь не похоже ни на одно из тех, какие возникали раньше, правда?
– Пожалуй, правда. Я согласен.
– Тогда я ухожу.
Она действительно очень быстро собралась и ушла, закрыв меня в своей квартире на одиннадцатом этаже. Я абсолютно был уверен, что она отправилась праздновать свой день рождения к кому-то из старых подруг по колледжу, но, как потом узнал, – ошибался... Ее интересовал Кудряшов, и не только Кудряшов... И уже давно. Я лишь изредка разбавлял ее будни. Мысль о нас как о «парочке», вероятно, была ей забавно-привычна, хотя иногда и требовала каких-нибудь ухищрений в виде идей о «Черновике» и «Тексте». Все это, по разумению Коры, должно было льстить прежде всего мне и продолжать оставаться залогом нашей уживчивости в постели, где я вел себя, как «резвый вампир», приручать которого тоже становилось одной из ее «титанических» забот... Вот так все это и покатывалось до сегодняшнего дня. Разумеется, мне не надо было прикасаться к вещам и записям Коры, ловя себя на так желанном ей фетишизме. Память моего воображения совсем в этом не нуждалась. Я просто нашел несколько чистых листков бумаги на ее деловой полке в зале, налил себе рюмку «бурбона», закурил и окунулся в исполнение заветного желания Коры Йенсен...
«...в тебе уже нет того ослепительного света, который являлся мне раньше. Мы оба изменились. Впрочем, ты решила искать новые подтверждения своей исключительности. Это опасная дорога, очень часто она делает людей одинокими. Конечно, есть много дорог, но почему-то только эта, по общей моральной убежденности, считается дорогой цивилизованной. Ты хочешь знать, как я вижу тебя? Хорошо. Давай еще раз о внешности...
Есть тысячи причин, которые можно назвать, чтобы объяснить, почему мне запоминаются глаза с серо-зелеными радужками. В таких глазах живет для меня невысказанная, невыспренная мягкость, и мысль замечается ясней. Есть тысячи причин назвать этот овал лица со слегка заостренными ску-лами совершенным, а высокий скандинаво-славянский лоб – лучшим из претендентов располагать в себе мистический третий глаз, «закрытое веко» которого всегда так хочется целовать...
Есть тысячи причин лично мне любить темноволосых женщин и среди них выделять твой осо-бенный матово-каштановый оттенок... Есть тысячи причин лично мне не любить крупногрудых и низкорослых, но есть всего одна причина находить мне в твоем теле именно ту линию, которая в точ-ности отвечает секрету моей генетической памяти о красоте и соединении всех начал, их сочетаний и форм... Есть всего одна причина, благодаря которой я могу заниматься с тобой виртуальной любовью в любое время суток... дня и ночи... сна и бодрствования – наличие этого одного питает твой эстети-ческий образ – образ, который ты, не зная ни на секунду в качествах и особенностях, понятных мне, так высоко ценишь...
Но так ли сильно нуждаешься ты в моем Черновике? Не изощренный ли это трюк, спазм того яда, что уже давно разливается в тебе: претензия ко всем, кто не принимает твоего лживого величия? Да, сегодняшнее желание – это приказ послушному подмастерью: окрыли меня! Ты так свято веришь в свою непогрешимость? Неужели ты и впрямь рискнула требовать от меня спроектировать тебе «внутренние крылья»? Ты уверовала, что их будет достаточно... У меня есть предчувствие, что твое первое испытание, твоя первая проба полета пройдет неудачно, но... Но только первое. Все изменится в дальнейшем.
Есть тысячи причин изменять курс корабля, когда знаешь, что плаванье все равно состоится. Есть тысячи причин ничего не делать, когда живешь в центре тайфуна. Есть тысячи причин строить каменный дом среди лачуг и тысячи причин жить в бочке среди процветания и роскоши. Есть тысячи причин сгонять стадо и вести его в загон своего порядка и понимания гармонии. Есть тысячи причин не делать этого никогда. Есть тысячи причин для войны и столько же – для ее невозможности. Есть тысячи причин дорожить своей силой и не выказывать слабости. Есть тысячи причин не доверяться тщете и штурмовать крепостные стены врагов. Есть тысячи причин не любить цивилизацию и прези-рать ее плоды. Есть тысячи причин прощать людям их заблуждения, а себе – сочувствие к ним и тер-пение. Есть тысячи тщательно разработанных инструкций находить причину каждому шагу, каждой ошибке, каждому стремлению, каждому вопросу...
Но есть только одна причина, по которой нарушаются все законы притяжения и равновесия, тщеты и гармонии, сочувствия и терпения. Есть только одна причина, по которой ты знаешь, что все инструкции и расчеты полетят к черту, и обрушатся каменные дома среди лачуг, и стадо затопчет своих погонщиков,– есть только одна причина, по которой ты полетишь – мои слова, Кора... Ты – проститутка! Но ты этого не знаешь. И потому – полетишь...»

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...)

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики