Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты

Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100

Главная страница сайта

Вячеслав КИЛЕСА   г. Симферополь

ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ ВЧЕРА


ДОМОВОЙ

Я, Полечка, не согласна. Войну каждый по своему видел, не всем она горе несла: многие из тех, кто продукты распределял, большие богатства нажили. И Родиона зря обидела. То, что ты старшая, обязывает к уступкам. Меня этому, как и многому другому, война научила.
Немцы в Карасувбазар 31 октября вошли, через пять месяцев после начала войны. Зима в тот год была ранняя и суровая, немецкие мотоциклы в сугробах застревали, солдаты толкали их, чертыхаясь, а Лида и я в окна подсматривали и смеялись. Прямо смешинка привязалась. Мама Лиза увидела, заругалась: «Дылды здоровенные: одной – четырнадцать, другой – пятнадцать, а ум, как у малолетних. Отойдите от окон!» С неохотой, но послушались, и только потом поняли, как мама Лиза права: в дальнем доме по этой же улице солдат, увидев смеявшегося через окно мальчишку, из автомата его расстрелял.
Немцы ввели комендантский час, с обысками приходили, оружие и продовольствие искали. Мама Лиза на чердаке и в огороде тайники для продуктов сделала, переживали, как бы не нашли, но Бог миловал, а у соседей полкабанчика копченного забрали и хозяина в наказание в тюрьму бросили.
У нас дом большой был, с двумя комнатами, кухней и коридором, поэтому нам сразу постояльца вселили: сначала немец Ганс жил, а ближе к лету, когда Ганса на фронт отправили, румын Пешта его комнату занял. Ганс вредный был, орал на нас, если его белье постирать не успели или пыль в комнате находил, и только в последний вечер шнапса напился, фотографии своих детей показывал и плакал, что убьют. А Пешта смеялся постоянно и что-то на румынском рассказывал. Когда его на машине привезли, он глаза на нас выпучил и орет счастливо: «Баби! Три!» К маме Лизе подскочил, обнять хотел, а потом нос сморщил и пятится: «Не баби, а швинки!». Еще бы: мама Лиза, как только немцы в город вошли, сама не мылась и нам мыться и чистить зубы запретила. Лида долго злилась, пока с ее подружкой Валей несчастье не случилось.
Зима прошла быстро: мы ее в доме провели, потому как одежда подходящая и обувь отсутствовали, и когда начиналась бомбежка, в галошах к подвалу на огороде бежали.
От бомб много домов пострадало, а наш не затронуло. Мама Лиза объясняла, что у нас домовой сильный, не позволяет свое жилье и домочадцев обижать. «А мы ему помогать должны – говорила мама Лиза. – Чем лучше к дому относится будем, тем благодарнее он окажется.» В доме ни одной трещины не было, мама Лиза постоянно его выбеливала, а когда в сентябре соседнее здание бомба развалила, заставила меня щепки и мусор, взрывом заброшенные, с крыши убрать, – я вся передрожала, боясь свалится, особенно когда веником каменного петуха обмахивала, – его отец перед смертью из гранита вытесал и на коньке крыши прикрепил.
Мама Лиза для домового всегда молоко в блюдце под кровать ставила, а когда еды не оказалось, воду в миску наливала. Словно о ребенке заботилась.
Я о домовом вспоминала, когда он начинал в игры со мною играть: то тапочки спрячет, и я в Лидиной тумбочке их нахожу, то подножку сделает и радуется, наверное, если носом о пол шмякаюсь. А как-то, когда в постели лежала, цветы на подушку бросил. Мама Лиза удивилась: «Явно к тебе неравнодушен, – на Лиду только изредка внимание обращает». Конечно: Лида обид не прощала и когда однажды на ровном месте споткнулась и головой ударилась, то домового почем зря чихвостила. А я к неприятностямс улыбкой относилась и Лиде объясняю, что домовому скучно, пусть развлекается.
От домового много пользы было. Если он по чердаку топал и черепицей на крыше гремел, мама Лиза знала, что неприятности ожидаются и готовилась их встретить. Когда двадцать второго июня немцы Севастополь бомбили, то в таких местах, как Карасувбазар, только к обеду узнали, что война началась. А мама Лиза, услышав ночью, как домовой тревожится, еще утром со мной и Лидой на все наши деньги соль, спички, мыло, подсолнечное масло и консервы в магазине купила и тайники для них приготовила, – догадывалась, что к вечеру магазинные полки опустеют и магазины закроются. А весной следующего года мы к Марии Уманской в гости собрались, с днем рождения поздравить, но послушали, как черепица громыхает, и дома остались, а вечером выяснилось, что эсэсовская «душегубка» по улицам ездила и всех, кто на евреев похож или не понравился, с собой забирала.
Город в оккупацию притихший был; каждая семья радовалась, когда сутки без беды прожить удалось. Те, кто немцам пошли служить, увереннее себя чувствовали, но мама Лиза таких презирала: «Оккупант – всегда враг, даже когда добрым прикидывается. А помогающие врагу свою родину топтать без души остаются».
Немцы старались население разобщить: доносы поощряли, деньги за них платили. Когда Николая Спаи вешали, на площадь всех согнали.» Кого пугать?! – злилась мама Лиза. – Храброго смертью не испугаешь, а трус еще вчера перепуган». Мама Лиза сильно в тот день расстроилась: Николая Константиновича, работавшего до войны председателем горисполкома, она за честность уважала.
 Несколько сот человек убили, но предателей в городе от этого не прибавилось. Помню, Колю Бойко на улице встретила – он классом старше меня учился. Многие знали, что он в партизанском отряде связным был, и от меня он ничего не скрывал, гранату показывал и объяснял, как немцев легко дурить. Ах, Коля, Колюшка! Ни он, ни я не знали тогда, что вскоре, случайно схваченный полицейскими, он этой гранатой себя подорвет.
 Весной стали молодежь на работу в Германию сманивать. В клуб всех собрали, фильм показали, обещали большие деньги и поездки по Европе. Даже я заинтересовалась, пока мама Лиза подзатыльник не дала: «Сыр в мышеловке тоже на вид приятен!». А Витя Реутов и еще несколько ребят из школы решили ехать. Я их вместе с родителями к автобусу проводила: Витя на гитаре играл – лучший гитарист школы был, – остальные ему подпевали. В следующий раз я Витю после войны увидела: с искалеченной рукой, больного, измученного, – он один из ребят выжил.
 Новых добровольцев не оказалось и начали другое придумывать, чтобы в Германию отправить. На медкомиссию вызывали, и кого врач здоровым признал, в автобус заталкивали. Спасибо врачу Ломакину: у меня от грязи кожа красными пятнами покрылась, так Николай Федорович немецкому врачу доказал, что у меня заразное чесоточное заболевание, и мне справку дали, что по состоянию здоровья работать в Германии не могу. Я теперь, когда немцы облаву на молодежь устраивали, дома оставалась, а Лиде по-прежнему приходилось по кустам и на речке прятаться.
 В сентябре объявили, что школа открывается. Лида учиться любила, сразу туда заторопилась. Рассказывала потом, что директором – пучеглазый немец, а учителя те же, довоенные. Восемь дней в школу ходила, а на девятый рыскает утром по комнатам, портфель не может найти. «Ты спрятала! – на меня кричит. – Я вечером его приготовила и на тумбочку положила». Одноклассник Лидин, Женя Фоминых, зашел: «Директор велел обязательно на уроках присутствовать: списки сегодня составлять будут, на паек записывать». Побежала и я во все углы заглядывать: нет портфеля, словно испарился. Лида упала на кровать и ревет:
– За что такое невезение?! Не пойду в школу, пока портфель не отыщется.
– Тогда школа и без меня обойдется – решил Женя. – Погода жаркая: пошли на речку купаться!
Лида согласилась, а я отказалась – красные пятна на теле берегла. Занялась постирушкой и уборкой: мама Лиза с рассвета до темна в саду работала, фрукты для немцев собирала, и домашние хлопоты мне достались. Квартиранта у нас пока не было: Пешта неделю назад в Керчь переехал, швейную машинку тайком прихватив. Мама Лиза даже заплакала, когда узнала: очень эта машинка нас выручала.
 Выполола я сорняки в огороде, двор метлой вымела и комнатами занялась. Мою полы – и под кроватью, куда дважды заглядывала, на Лидкин портфель наталкиваюсь. «Ну, домовой, – говорю сердито, – Лидка всего тебя изругает. Она теперь без записи на паек осталась».
 В это время калитка открывается и тетя Клава, Женькина мать, во двор забегает.
 – Где Женька? – спрашивает.
А сама взволнованная, дышит тяжело.
 – На речке – отвечаю. – С Лидой туда пошел.
 – Слава Богу! – тетя Клава восклицает и на скамейку обессилено падает. – Мне только что соседка, Вера Ивановна – она в школе учительницей работает, – рассказала: во время второго урока подъехали к школе автобусы, немцы с автоматами школу окружили, всех старшеклассников в автобусы загнали и в Симферополь повезли, в Германию на поезде отправлять. Как только они уехали, учителя с остальными учениками по домам разбежались. Школа, считай, закрылась.
Посидела, отдышалась и к калитке пошла:
 – Нужно ребят предупредить, пусть спрячутся: вдруг домой придут искать!
А я вышла на середину комнаты и кланяюсь:
 – Спасибо тебе, домовой: если б не затея с портфелем, ехала бы сейчас моя сестричка в неволю.
Засунула я Лидин портфель в шкаф и обедом занялась: сорвала в огороде щавель, выкопала несколько картошек, растопила во дворе печь и борщ варить поставила. Благодаря травам, овощам и фруктам летом мы немножко отъедались, зато зимой от голода пухли.
Вдруг слышу: автоматная очередь вдалеке раздалась, потом еще одна. Испугалась: так просто никто стрелять не будет. Выглянула на улицу: никого – все по домам попрятались. Смотрю: в той стороне улицы, что к речке ведет, Лидка показалась. Бежит изо всех сил и в руках что-то несет. Я калитку нараспашку и жду. Лидка во двор забежала, пот градом, и автомат за приклад держит. В комнату шмыгнула, автомат под мамину кровать спрятала и на стул села, отдышаться не может.
 – Откуда у тебя? – кричу. – Ты зачем в дом принесла? Сумасшедшая!
Лидка рукой махнула: помолчи, мол, дай дух перевести, потом, минут через десять, рассказывает.
 – Мы на берегу загорали, когда эсэсовские солдаты купаться пришли. Оружие и обмундирование у кустов сложили и даже часового не выставили. Я Женьку подначиваю: «Слабо автомат украсть?!» Я в шутку сказала, а он всерьез обиделся. Велел мне одеться и у дороги ждать, а сам к оружию полез. Прибегает вскоре с автоматом:
 – И внимания никто не обратил! – хвастает. – Пойдем, в огороде закопаем.
Прошли несколько улиц и на полицейский патруль наткнулись. Женька через забор прыгнул, я – за ним, а следом полицейские. Пробежали метров пятьдесят, полицейские стрелять начали. Женька мне автомат сунул: «Я их отвлеку, а ты убегай». Я напрямик через огороды помчалась, а Женька остался.
Вдали вновь послышалась стрельба. Лида, вскочив, забегала по комнате:
 – Хоть бы с Женькой все благополучно было!
 – Ты уверена, что никто тебя не узнал? – спрашиваю.
Лида глаза опустила:
– Один из полицейских – Нузет Басыров: тот, что возле твоей подружки Айше живет. Я слышала, как он меня по имени звал.
 – Что ж ты молчала! – вскакиваю. – Быстро меняемся платьями. Если что, на себя все возьму.
Пока Лида переодевалась в другое платье, я в комнату заскочила и автомат из-под маминой кровати к себе под матрац переложила. Его бы, конечно, на мусорную свалку выбросить, но куда днем понесешь?!
 Загнала Лидку на чердак, надеваю ее платье и тут полицейские во двор вваливаются.
– Сестра где? – Басыров спрашивает.
 – Ушла куда-то, – отвечаю.
– Давно?
– Да.
 – Автомат у нее не видела?
 – Нет. Зачем ей?!
– Понятно! – говорит Басыров. И, обращаясь к своим, велел: «Начинайте искать – вначале огород и пристройки, потом дом».
Лопату взял и смотрит: землю ею копали?
 Полицейские разбрелись: кто в огород, кто в сарай, а один на чердак полез. Слышу вскоре Лидкин визг: с чердака ее стаскивают.
– Куда автомат дела? – Басыров спрашивает.
Лидка молчит. Тогда Басыров размахивается и по лицу ее бьет.
– Не тронь сестру! – кричу и Басырова за руку хватаю. А он руку вырвал и меня толкнул, – так сильно, что на полу оказалась.
 Басыров размахивается – снова Лидку бить, – и тогда она говорит:
 – Он под кроватью.
– Показывай.
Заходят в дом, я встаю и за ними плетусь. Бок болит – о камень ударилась, но терплю, не плачу. И у Лидки щека красная, губы распухли, а в глазах – ни слезинки.
Лида на коленки возле маминой кровати встала и рукой шарит, автомат ищет.
 – Куда он делся? – удивляется и на меня смотрит.
Я шаг вперед делаю:
 – Сестра себя оговаривает. Это я автомат принесла и под матрац положила.
 Поднимаю матрац, а там пусто. Под кровать заглядываю: ничего!
 – Не понимаю – к Басырову обращаюсь. – Тут он лежал.
Посмотрел на меня Басыров с прищуром и головой кивнул:
– Ладно, будем искать.
Дом, двор перерыли – нет автомата.
– Может, вы дурочками прикидываетесь, а автомата здесь не было? – спрашивает Басыров и себе возражает:
– Люди видели, как сюда несли.
– Какие люди? – спрашиваю.
– Хорошие! – смеется. – Придется в тюрьму вас отправить – до выяснения.
 Тут калитка открывается и немецкий офицер входит: высокий, широкоплечий, лицо надменное.
 – Новый начальник гестапо! – Басыров ахнул. И своим:
 – Смирно!
Полицейские застыли, словно волшебным веретеном укололись.
Только офицер через порог переступил, Басыров кратко все доложил.
– Что с мальчишкой? – офицер спрашивает.
Я удивилась: немец, а по-русски слова произносит, причем без акцента.
– Пуля в грудь попала. Сейчас без сознания, в госпитале.
Немец по комнате прошелся, по стенам глазами пошарил и командует:
 – Девчонок с матерью в тюрьму – я вечером ими займусь, а возле мальчишки выставить пост: чтоб не сбежал, когда очнется.
Повернулся выходить и вдруг за мамин портрет – он на столе стоял – глазами зацепился. У мамы портрет с молодых лет сохранился, когда она еще в Петербурге жила.
Я поразилась, как у немца лицо изменилось: смотрит на портрет, словно привидение увидел. Ко мне обернулся и спрашивает:
– Кто она вам?
– Мама – объясняю.
– В Смольном институте училась?
– Да.
– А где отец?
 – До войны умер.
– Та-а-к! – еще раз внимательно дом оглядел и тихо произносит:
– Кто бы мог подумать: Лиза – в этой развалюхе! Ну-ну!
И улыбнулся: зло, торжествующе. У меня дрожь по спине прошла от его улыбки.
Немец вновь Басырову приказывает:
– Доставьте сюда Елизавету Январовну: только без грубости! «Опель» возле дома стоит – передайте водителю, чтобы отвез.
– Яволь, герр майор! – вытянулся Басыров и выскочил из дома.
– Побудьте во дворе! – велел немец остальным полицейским, а нам: «Можете сесть».
Сам тоже на стул уселся и думает что-то. Только недолго думал: Басыров опять забегает и в руках автомат держит.
– Вот, герр майор: в машине лежал, на заднем сиденье.
– Вы шутите?! – немец вскочил.
– Никак нет! Водитель клянется: от машины не отходил.
– Доннер веттер! – воскликнул немец и вместе с Басыровым выскочил из дома.
 Смотрим с Лидкой друг на друга, я глазами наверх показываю: его, домового, проделки.
Возвращаются немец и Басыров. Немец говорит:
 – Прежние приказы отменяю: автомат найден, инцидент исчерпан. С автоматом и тем, кто его потерял, я разберусь, а вы возвращайтесь к патрулированию. И никаких разговоров на эту тему!
– Яволь, герр майор! – вытянулся Басыров, а сам удивлен невероятно: немцы и за меньшую провинность, чем кража оружия, расстреливали.
Ушли полицейские, а немец остался. Возле стола остановился и на мамин портрет уставился. Долго-долго разглядывал, потом повернулся и вышел.
Маму Лизу новости ошеломили: особенно когда о немце рассказали. Открыла сундук, вытащила из шкатулки старые фотографии, перебрала их и нам одну показывает:
 – Этот?
На фотографии немец возле памятника Петру Первому стоит: молодой, улыбающийся.
 – Он!
 – Не самая радостная весть, – мама Лиза говорит. – Карл Бенкен в одном институте с вашим отцом учился и первым за мной ухаживать начал. До свадьбы чуть дело не дошло, пока с Володей меня не познакомил. Потом жалел об этом: я только Володей с тех пор и жила. В двадцатом году он с родителями в Германию уехал, а мы решили остаться. И вот как судьба повернула.
 Положила фотографию в шкатулку и сундук закрыла.
 – Хватит азиатничать, превращаемся в европейцев. Ставь, Даша, на печку ведра с водой, искупаемся, переоденемся в чистое и вспомним, что дворянского рода. Натура у Карла решительная: потеряем его уважение – швырнет под расстрел и думать забудет.
 Утром из комендатуры бумагу принесли, от трудовой повинности маму Лизу освобождающую. А вечером Бенкен появился: лицо холодное, словно из ледника вынули. Мама Лиза на пороге его встретила: красивая, в белом платье.
– Здравствуй, Карл!
 Подошла и в щечку поцеловала:
 – Спасибо, что глупость моей дочери простил.
 Бенкен остановился, маму внимательно осмотрел.
 – Что ж, – говорит, – красоты не убавилось, а ума, надеюсь, больше стало.
– Величина ума – понятие относительное, от собеседника зависимое, – мама Лиза улыбается, восхищения старается добиться. – Одних и знанием букваря удивишь, а других только математикой Лобачевского поразить можно... Приглашаю на чай!
Мы для заварки чабрец и мяту использовали и чай вкусным оказывался. А если удавалось кусок хлеба заработать или на вещи выменять, то ужин получался богатый. Сегодня мама Лиза фрукты собирать не поехала и мы без хлеба остались, – но немцу об этом говорить не стали.
За чаем мама Лиза рассказывала, как мы оказались в Карасувбазаре. Немец молча слушал, сказав кратко о себе, что родители погибли от английской бомбы, а сюда перевелся из Франции, – с кем-то из начальства не поладил.
 Мама Лиза выглядела оживленной и беспечной, но я чувствовала ее растерянность: Бенкен вел себя не так, как ожидалось – словно не было между ними прошлого и он по необходимости поддерживал разговор с малознакомой женщиной. В нем, в его поведении чувствовалось что-то опасное: как у тигра, вышедшего на охоту.
 Допив чай, Бенкен поднялся и сухо сказал:
 – Пойдем, поговорим.
И направился в соседнюю комнату. Мама Лиза покорно последовала за ним; перешагнув порог, она закрыла дверь, и я заметила, как дрожат у нее пальцы рук.
 – Господи, как я боюсь! – прошептала Лида. – Этот немец – самое страшное, что я видела в жизни.
 Разговаривали они минут двадцать. Слов слышно не было; мы сидели, прижавшись друг к другу, напряженно поглядывая на дверь. Наконец она распахнулась.
– Я – офицер победившей армии, – продолжая разговор, немец подошел к столу и повернулся к маме. – Ваши мужчины сбежали, оставив вас вместе с имуществом и территорией как нашу законную добычу.
 – Ты хочешь уподобиться дикарю, волокущего за волосы женщину из побежденного племени в свою пещеру? – Мама Лиза всматривалась в Бенкена, словно в затопленную шахту, обещавшую быть золотоносной. – Это говоришь ты, читавший мне Гейне и Гете и восхищавшийся успехами цивилизации?!
 – Забудь о том Карле! – Бенкен почти кричал. – Я о нем забывал все эти годы: когда бросал в Неву кольца, купленные к нашей несостоявшейся свадьбе, когда так и не смог жениться, потому что не встретил никого равной тебе, когда из романтика стал циником и выбрал работу, где ежечасно нужно превращать людей пытками и допросами в животных. Помнишь сказку о джине, запертом в бутылке? Первое тысячелетие он обещал, что того, кто освободит его, сделает богатым, во время второго тысячелетия своему спасителю обещал бессмертие, а в третье тысячелетие поклялся убить первого, кто откроет бутылку... Мы встретились в начале третьего тысячелетия. Потому, что это начало, делаю послабление: идешь в наложницы – щажу дочек. Иначе эсэсовский полк, идущий маршем на фронт и остановившийся в городе, получит вас в подарок.
 Мама Лиза побледнела:
 – После изнасилования можно выжить, объяснив себе, что кто-то физически оказался сильнее. Но можно ли выжить после добровольного изнасилования, когда разорвана и вымарана душа? Да, прокладывая дорогу своей жизни, я что-то поломала в твоей. Ты считаешь: это основание для приговора? Если твоему будущему нужна моя смерть, убей меня. Но на детях вины нет: зачем они тебе?!
 Несколько секунд мама Лиза и Бенкен сражались друг с другом взглядами, потом Бенкен повернулся и вышел, бросив:
 – До завтра! Решай!
Звякнула щеколда на калитке, загудел, стихая, мотор машины – Бенкен уехал.
 Усевшись на стул, мама Лиза облокотилась на стол и, обхватив ладонями подбородок, надолго задумалась. Лида попыталась о чем-то спросить, – мама Лиза на нее и не взглянула. Словно объясняя кому-то, провела ладонью по воздуху: «Поведение смертника. Понимает, что убью его и себя». Потом встрепенулась, вскочила, и, обращаясь к нам, быстро проговорила:
 – Собираемся. Будем бежать: хоть в лес, хоть к черту на рога!
 Упаковав в рюкзаки теплые вещи, одеяла и захватив несколько картофелин и луковицу – наши запасы еды, – мы выбрались в темноту двора и застыли, ослепленные светом зажженного электрофонаря.
 – Хальт! Цурюк! – расположившийся на крыше подвала немецкий солдат навел на нас автомат.
 – Уехал, а водителя оставил, – на удивление спокойно констатировала мама Лиза. – Возвращаемся.
 Устроив вещи на прежние места, я и Лида вопрошающе посмотрели на маму Лизу.
– Спать! – велела она. – Утро вечера мудреней!
 Не знаю, ложилась ли мама Лиза. Проснувшись, я увидела ее возле настенного зеркала: распустив волосы, она приложила к затылку шило для ремонта обуви и, заплетя косу в узел, скрыла шило от посторонних глаз.
 – Вставай, дочка! Печку пора растапливать.
 Удивленная непривычно ласковым голосом, – мама Лиза только к Лиде так обращалась, – вскочила с кровати, умылась и, затопив печку, поставила кипятить чайник. Солдата, сидевшего во дворе на лавочке, старалась не замечать.
 Позавтракав сваренным вчера борщом, занялись стиркой. Развесили белье на веревке и вокруг мамы Лизы уселись.
 – Что ж, – мама Лиза нас обняла, – девочки вы взрослые, все понимаете. Решение я приняла и если оно вас одних оставит, долго не печальтесь. Живите дружно, работайте, род продолжайте. Время военное, трудное – но жизнь во все времена сложная. Старайтесь никого не обижать, но обид не прощайте. Помните: люди от природы добрые, обстоятельства их злыми делают.
Тут мы расплакались, особенно Лида. Вцепилась в маму, на шее виснет и просит:
 – Не оставляй нас, придумай что-нибудь!
 Я тоже реву, маму обнимаю.
 – Не плачьте, девочки, – мама Лиза нас по голове гладит, – Беду нужно встречать с открытыми глазами. Жизнь иногда не стоит той цены, которую за нее предлагают. Когда вырастете, поймете.
И на меня смотрит:
 – Даша, береги Лиду. Надеюсь на тебя: есть в тебе какая-то сила, – жаль, понять ее не успела.
 Щеколда на калитке звякнула: Бенкен приехал и двух гестаповцев с собой привез. Зашел в дом; мы поднялись, стоим. Мама Лиза в белом платье, на сказочную принцессу похожая.
 – Слушаю тебя, – Бенкен – напряженно, нервно.
 – Я готова – мама Лиза его рассматривает, словно впервые увидела. – Поехали.
 – А вещи? Чемодан?
 – Зачем? Любовнице начальника гестапо в новой одежде ходить положено, желательно из Парижа.
Маму Лизу взглядом поизучал.
– Учти: сбежать не дам и убить себя не позволю.
– Так много говоришь, будто в пропагандисты готовишься – усмехнулась мама Лиза, потом повернулась к нам, поцеловала каждую крепко-накрепко и направилась к выходу. Бенкен за ней поплелся и лицо его было нерадостным: словно медведя за хвост поймал и не знает, как выпутаться.
 – Мамочка! – Лида за ними рванулась; я ее обхватила, держу.
Мама Лиза по двору идет, словно не слышит. Возле груши, которую отец сажал, на секунду задержалась, по стволу ладонью погладила и вышла, не оглянувшись; немцы за ней гурьбой потопали.
– Ненавижу – Лидка меня оттолкнула. – Тебя ненавижу, всех ненавижу.
И плачет. Я тоже плачу: понимаю, что сиротами остались и маму Лизу в последний раз видели.
 Тут на улице крик раздался, потом зашумели все. Мгновенно за калитку выскочила; Лидка за мной.
Смотрим: Бенкен возле дома лежит, голова в крови, а рядом каменный петух валяется – с крыши на Бенкена упал. Немцы вокруг столпились, галдят по-своему и мама Лиза в сторонке руки сжимает.
 Бенкен голову приподнял, что-то немцам приказал, потом маму Лизу глазами нашел, улыбнулся и говорит:
 – Я чувствовал, что сегодня умру.
 Изогнулся всем телом, дернулся и застыл. Немцы погалдели, в «Опель» Бенкена перенесли и уехали, постового забрав.
 – Пойдемте!
 Мама Лиза обняла нас, в дом повела.
– Они не вернуться? – Лида спрашивает.
– Нет. Он приказал нас не трогать.
– Он добрый был или злой?
– Не знаю. Он сам этого не знал.
 Домовому с тех пор не только мама Лиза, но я и Лида блюдечки под кровать ставили и едой делились. Представляю, какой он довольный ходил!
А мы продолжали жить, зачеркивая, как тюремный, каждый день оккупации, пока 13 апреля 1944 года, за несколько дней до Пасхи, в Карасувбазар, оставленный немцами, не ворвались на танках советские войска. «Наши пришли, наши!» – кричали мальчишки, оббегая дома. Солнце светило по-летнему, баяны и гармоники играли, мы обнимали солдат, дарили цветы и здесь же, на улице, танцевали. Лидка, конечно, лучше всех танцевальные «па» выделывала, я старалась не отставать и даже мама Лиза вальсировала с молодым полковником. Это был праздник всеобщего счастья, круживший головы от мала до велика: вот только Женьки Фоминых на нем не было – он так и не вышел из госпиталя.



   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики