Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты

Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100

Главная страница сайта

Ритта КОЗУНОВА, г. Севастополь

БЕЛАЯ БИТВА
Фанданго №4
Глава 1-2
Фанданго №5
Глава 3
Роман
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

                 Глава III

ВОРОН ТАТИ

– Уезжаешь, значит? – уныло повторил Зокти в который раз.
Танчо вздохнул.
– На десять дней всего. Ты и не заметишь. Цола скучать тебе не даст.
Кончилась вольная жизнь для Зоэ, состоявшая из увлекательных попоек и путешествий по окраинам Нерты в поисках неприятностей. Стоило ему объявить: «Ну, я пошел» и шагнуть в сторону города, как Цола сразу находил для него дело необычайной важности, которое никак нельзя отложить. Утилити сразу смекнул, что лаской из Зокти можно веревки вить, и пользовался этим вовсю. Под его ненавязчивым руководством Зоэ вдруг развел бурную деятельность, взявшись восстанавливать одну из старых летных машин. И все удивлялся, как такая идея самому в голову не пришла.
– Я-то думал, ты мне поможешь, – ворчал он на Танчо.
– Да вернусь я. Что со мной случится? Я же на курорт еду.
– Если у тебя санаторий – на кладбище, представляю, какой у тебя курорт!
– Самый крутой курорт. Я вас завалю сувенирами, – отшучивался Чиспа.
Было за полночь, когда в дверь его каюты поскреблись. Цола из вежливости вел себя по ночам абсолютно бесшумно, хотя никогда не спал. Утилити испокон веков использовали день для сна, а ночь – для бодрствования. Цола одним мягким прыжком взлетел на спинку кресла Чиспы и уселся, положив подбородок на шишковатые колени.
«Хоть ты не уговаривай меня остаться, Цола. Ты же не Зоэ – ты знаешь, что я не могу»
«Береги себя. У меня плохое предчувствие»
«Я сам курорты не люблю»
Хотя Чиспа шутил, это было правдой. Поездкой на Лакину его действительно хотели поощрить – за то, что не так давно он удачно справился со своим заданием. Правда, отдельные эпизоды этого задания порой возникали в его снах, и он начинал спросонья стрелять, во что ни попадя, пытаясь покончить с ними навсегда.
Чиновнику из дипломатического корпуса, который получил повышение за проделанную Чиспой работу, видимо, не хотелось остаться в долгу. В результате Танчо был назначен экспертом в комиссию по делам утилити и приглашен на предстоящую конференцию.
Конференция была чем-то вроде карнавала. Десять дней полного ничегонеделания. Ознакомительные поездки по  достопримечательностям Лакины, экзотическая природа, кормежка по высшему разряду – все это, разумеется, бесплатно. До полдня – заседания, на которых Чиспе, как эксперту, полагалось помалкивать в тряпочку.
На беду, он действительно кое-что знал об утилити. Они были опасны –  для тех, кто пришел уничтожить их мир. 
Земляне и теллурийцы сошлись во мнении, что если аборигены Лакины не изобрели колеса, то их цивилизация не стоит ломаного гроша, и поначалу просто не считались с возможностью отпора. Но, как оказалось, утилити тоже имели свои козыри. Потратив  десяток лет на бесплодные воззвания к разуму, совести и милосердию скваттеров, утилити пустили эти козыри в ход.
Разведывательные партии с Земли и Теллури в это время были заняты поисками удобных мест для базирования. Заодно изучали состав природных богатств. За ними двигались отряды старателей-скваттеров. И вот половина такого отряда – человек двадцать –  внезапно сошли с ума. Остальные запаниковали и, побросав технику, рванули назад. Сумасшествие продолжало распространяться, как зараза. Бывалые скваттеры, смекнув, в чем дело, выпустили несколько боевых ракет по ближайшим поселениям аборигенов. Это стало началом войны, а вернее – уничтожения.
Все, что двигалось в опасных районах, выжигали с воздуха, чтобы не дать возможность аборигенам применить свою защиту. Комиссию по делам утилити организовали, как водится, задним числом, когда бойня была уже  в самом разгаре. Земля и Теллури объединились за столом переговоров, несмотря на вооруженный конфликт, чтобы обезвредить общего врага. Утилити было предложено немедленно прекратить сопротивление и уйти в резервации. В противном случае они подлежали полному уничтожению...
Утилити сразу согласились на конференцию.  Они надеялись, наконец, быть услышанными. Как они умели говорить! Причем сами утилити считали слово лишь тенью мысли. А синхронный перевод, который делал Танчо для своих соотечественников, казался ему лишь тенью речи утилити. Танчо старался изо всех сил, но то, что говорил утилити, на девять десятых состояло из непереводимых метафор, которые разлетались, словно сверкающие бабочки, едва Танчо намеревался ухватить хоть одну. Чиспа переводил и думал о том, что такая речь может заставить петь даже камни. Беда была в том, что утилити никто не собирался слушать.
О скваттерах, которые уничтожали его народ, словно сорную траву, утилити отзывался с печалью старшего брата. И эта бесконечная доброта жгла Чиспу нестерпимым стыдом.
В ночь перед отъездом с Нерты он ухитрился поругаться с Цолой. Вместо того чтобы мирно попить чаю, Чиспа, как это случалось не раз, бегал по каюте и бешеным шепотом говорил:
– Человек существует только за счет гибели других существ. Основа жизни – насильственная смерть. Как можно это изменить? Человек не может жить, не убивая!
Цола невозмутимо выслушивал его и, прикрывая глаза, спокойно замечал:
– Убивать – это свойство детей. Тот, кто не умеет добывать энергию сам, берет ее у других. Но дети вырастают. Человек может жить, не убивая.
Теперь Чиспа сидел и слушал, как соплеменник Цолы говорит цветистым языком, безупречно закругляя периоды. Это была бесполезнейшая речь из всех, какие помнил Чиспа. Словно осыпанный драгоценностями золотой меч. В глазах большинства землян и теллурийцев не отражалось ничего, кроме природного любопытства, приправленного презрением превосходящей расы. За редким исключением, участники конференции впервые видели живого утилити, и для них это был бесплатный цирк, где живьем показывали опасного зверя.
Танчо вдруг отчетливо до боли вспомнил Татанка Йотанка, который вот так же стоял на сцене цирка. Голос его звучал как всегда спокойно, и держался он с достоинством, несмотря на то, как они глазели на него – зрители, купившие билет за пятьдесят центов, жующие поп-корн. Кровь бросилась Чиспе в лицо. Презренное слово «шоу» обожгло его. Казалось, кожа Чиспы зашипела под клеймом. Он ощутил взгляд утилити, который внезапно обратился к нему:
«Что ж, в отличие от Татанка Йотанка мне достался неплохой переводчик».
Утилити утешал Танчо. Он, добровольно согласившийся пройти через этот позор, еще  находил в себе силы ободрять! Это было уже слишком. Все обещания Танчо не лезть в драку летели ко всем чертям.
«Великие духи! Одарите меня печалью!» – произнес он по себя слова древней молитвы. Но из сердца Чиспы бил гнев – красный, как солнце. Луна печали не могла затмить этот гнев. И вот на душу Танчо, вместо белых песен Онгве Ове, обрушились алые тинку – боевые марши кечуа. Они прилетели на огонь его гнева. Алые птицы-тинку, которые увлекли за собой столько неистовых мечтателей – от Хосе Габриэля Кондорканки до Эрнесто Гевары де ла Серна.
«Нас все равно убьют» – оправдывался Чиспа перед глазами Цолы, смотревшими на него издалека. «Ведь не потребуешь ты, Учитель, чтобы я оставил его одного на этой сцене, когда весь балаган будет свистеть и топать? Я знаю, что он выстоит. У вас, утилити, сердца из бирюзы. Но я не могу выдержать. Я выхожу на сцену следующим номером».
Танчо видел со всей ясностью, что соплеменник Цолы понимает бесполезность своей речи. Утилити знал не хуже самого Танчо, что в кармане у председателя комиссии лежит заранее составленный приговор, который уничтожит народ Лакины. Утилити говорил только потому, что знал: золото бессмертно и его речь будут помнить даже враги.
Чиспа уважал политиков, которые имеют мужество вступить в борьбу, заранее зная, что проиграют. Танчо начал подыгрывать ему. Вдвоем с утилити они здорово пощекотали нервы председателю комиссии, уроженцу Земли, которого Танчо неплохо знал. Выйдя из себя, председатель даже некорректно напомнил Танчо, что тот всего лишь наблюдатель.
В ответ Чиспа зловеще улыбнулся.
Это была игра, заранее обреченная на провал. Но Чиспа изрядно устал перед этим. Он приехал отдыхать – и он отводил душу. В конце концов, к первоначальному плану переселения в резервации аборигенов Лакины комиссия прибавила несколько послаблений в сроках и условиях содержания утилити. Не более того.
Зато, уходя с последнего заседания, Чиспа совершенно определенно знал, что ему этого не простят.
Все произошло вовсе не так, как ему снилось по ночам. Танчо не пришлось проделывать сногсшибательные трюки, стреляя и спасаясь от погони.
Убили его вполне цивилизованно – в лифте, где вместе с Чиспой ехало еще пять человек. Лица у всех были одинаково бесстрастны.
Эпизоды прожитой жизни почему-то не мелькали перед его мысленным взором. Вместо этого ему представлялось очень важным вспомнить формулу того отравляющего вещества, которое растворялось в его крови.
Формула была длинной. Конец ее шевелился где-то в недрах бесконечной антологии человеческой подлости, облаченной в строго научную форму. На его беду, цивилизация достигла таких высот, что Чиспе было не под силу вспомнить все. Слишком много было потрачено талантов и денег, чтобы человек мог убивать без каких-либо усилий.
Все эти достижения передовой науки, способные вызывать любые болезни – от тяжкого поноса, шизофрении или потери памяти до полного паралича и остановки сердца. Прогулочные трости и зонтики, стреляющие иголками с ядом, который бесследно растворяется в организме. Лампочки, после включения выделяющие ядовитый газ. Остроумный аппарат, в момент запуска машины впрыскивающий в салон порцию отравы. Дорожные знаки, снабженные устройством, которое систематически кропит дорогу возбудителями тяжелых болезней. Счастливого пути!
Чиспа понимал, что умирает не вовремя. Он не доспорил с Цолой. Он так и не сказал Зокти, что обязан ему жизнью, и даже не произнес слов благодарности. Ярость Чиспы не послужила оружием против несправедливости – и теперь умирала вместе с ним. Если бы он был сэйджи, чья воля сильнее смерти, то сказал бы, как однажды сказал Ярок: «Я не умру».
Но Танчо не был сэйджи.
«Да отдохнут твои глаза, Ярок», – подумал он о дальнем друге, прощаясь.
– Уходите! Уходите отсюда!
С тем же результатом он мог бы кричать это деревьям, под которыми они стояли. Прошло немало времени, прежде чем Танчо уяснил, что сэйджи никогда не покидают землю, на которой родились – будто составляют с ней единое целое. Затем он отбросил и слово «будто». Но это было потом, потом….
А пока сэйджи стояли перед ним и казались единой светло-зелено-золотой массой. Таким же единым ощущалось их сознание. Танчо не чувствовал в нем ни ясной мощи добра, ни тяжелого холода вражды. Его внутренний взгляд проходил насквозь сознание сэйджи – точно так же, как сквозь их полупрозрачные тела он мог видеть стволы деревьев. Эти сэйджи называли себя дагвы – люди восточного ветра. Чиспа тогда еще не знал, что есть еще стигвы – люди западного ветра и лингвы – люди южного ветра. На севере сэйджи не жили – это была вотчина утилити.
Никто из соотечественников Танчо не назвал бы сэйджи людьми. Да и как можно считать человеком существо, у которого нет зубов; которое дышит только ночью, когда спит? Кроме того, у сэйджи был мягкий скелет, что придавало им необычайную гибкость. Скваттеров – захватчиков их земель – поначалу очень забавляло, что сэйджи можно без усилий проткнуть насквозь. Они убивали сэйджи в больших количествах из-за волос, похожих на тонкое почти невесомое покрывало, эффектно светившееся в темноте.
Многие скваттеры именно на скальпах сэйджи сделали свой первоначальный капитал. Добывать скальпы было проще, чем жемчуг, который отыскивали не в морях, а в лесах Лакины. Зато и ценился жемчуг дороже. Покупателям, которые любовались сказочно красивыми и безумно дорогими жемчужинами, привезенными из другого мира, было невдомек, что это – всего лишь свернувшаяся кровь сэйджи, которая застывала в их ранах и рассыпалась по земле, когда сэйджи умирали.
 Впрочем, кровь или слезы, какая разница? Лишь бы это приносило доход. К тому же скваттеры утверждали, что сэйджи вообще ничего не чувствуют, «потому что они молчат». На самом деле сэйджи говорили друг с другом и пели все время. Для них, как для санема, говорить – означало жить. Правда, при этом они совершенно не пользовались речью, предпочитая более простой способ – говорить на языке души. И  хотя это упрощало Танчо способ общения с ними, это его ничуть не радовало. Поскольку отсутствие у сэйджи второй сигнальной системы оставляло ему слишком мало шансов доказать, что они – люди.
Волосы сэйджи росли всю жизнь, окутывая их светящимся покровом. Они могли шевелиться без ветра, покрываясь волнами или распрямляясь, как один огромный лепесток, когда сэйджи вслушивались в дальний голос. Их волосы были первым предметом с Лакины, который попал в руки Танчо.
Изучая структуру этих волос, он пришел к неожиданному выводу, что это вообще не волосы: они не были продолжением кожного покрова, а скорее продолжением нервной системы и служили органами слуха. Они влияли так же и на зрение: Танчо почти был уверен, что процесс зрительного восприятия у сэйджи куда сложнее, чем у других известных ему гуманоидных рас. К примеру, оттенки цветов, которые способны были различать сэйджи, исчислялись тысячами.
Перед Танчо лежал ошеломляющий мир, который стремительно уходил, ускользал, сжираемый без разбору соплеменниками Танчо. Они, как варвары, спешили содрать усыпанную драгоценностями золотую обложку с колдовской книги жизни Лакины. А саму книгу предать огню, словно ересь. 
Они привыкли уничтожать то, что непонятно – из страха, который всегда сопутствует невежеству и умственной лени. И Танчо боялся, что не успеет прочесть и нескольких страниц в этой книге, поглощаемой пламенем алчности.
Гильдия ученых Теллури давала неплохие деньги за полноценный экземпляр сэйджи. Вдвое большую сумму обещал за живого аборигена Лакины популярный на Земле зверинец. Но, несмотря на единодушное утверждение скваттеров о том, что поймать сэйджи плевое дело (не то что утилити, от которых убереги Бог), вместо живых сэйджи привозили только их скальпы. Оправдания звучали примерно так:  «У сэйджи все тело вроде как в пыльце. Когда ловим – эта пыльца руки пачкает. А без нее сэйджи дохнет быстро и высыхает, прямо как медуза на солнце. Одни волосы остаются».
Слышал Танчо и мистический рассказ о том, как самый упорный из скваттеров ухитрился захватить несколько живых сэйджи, но в первую же ночевку на лагерь скваттеров налетело что-то вроде ворона диких размеров. По этой черной тени открыли стрельбу, но все равно утром пленные сэйджи оказались мертвыми.
Насобирав целый ворох подобных историй, Танчо перед своей первой экспедицией на Лакину считал, что готов ко всему. Однако увиденное превзошло все его предположения. Первого живого сэйджи ему показал проводник, нанятый из местных старателей-скваттеров. С характерной ленцой он протянул, указывая куда-то вверх:
– Во-он сэйджи на горе маячит.
Танчо взглянул и невольно вздрогнул. Там, где гора обрывалась крутым уступом,  ему померещился в блеске полуденного солнца  золотой диск на тонком стебле, точно гигантский цветок.
– Вишь, прислушивается, – определил проводник.– Они, сэйджи, когда прислушиваются, всегда волосы наперед выворачивают.
Внезапно чаша цветка опала, окутав сверкающим плащом всю тонкую светло-золотую фигуру на скале. Еще мгновение – и сэйджи исчез, отступив от края обрыва. Танчо понял, почему скваттеры считали сэйджи чем-то вроде растений, умеющих передвигаться. Среди диковин Лакины это была самая чудная.
Он был уверен, что сэйджи – люди. Но доказательств этой версии представить не мог. Сэйджи не трудились, не пряли и не заботились о завтрашнем дне – совсем как  лилии, которые восславлены в Евангелии от Матфея и в песнях Токутоми Рока. У них не было орудий труда – вплоть до изначальной палки.  Не было посуды, не было одежды. Ну, хоть бы один плохонький браслет из сушеных ягод – с ним Танчо смело сражался бы перед комиссией любого ранга!
Но хуже всего оказалось то, что он не нашел ни одного костровища. Он прочесал окрестности вокруг нескольких поселений сэйджи с добросовестностью золотоискателя, но не обнаружил даже уголька.
Танчо утешал себя надеждой на то, что сэйджи просто решили подшутить над ним. Он видел однажды, как они поворачиваются лицом к солнцу, раскрывая руки. Волосы их, словно чаши огромных цветов, впитывали свет. Правда, этот жест был слишком похож на поведение лемуров, но Танчо отмел эти подозрения. Он предался мечтам о тайных флейтах, спрятанных в лесу. О ликах богов, глядящих сквозь прорези в масках. О том, что если у сэйджи все же нет богов, то их необходимо выдумать.
Он с воодушевлением взялся за работу. Он верил, что ему удастся убедить одну из групп сэйджи переселиться в другой район, поскольку на месте их поселения планировалось построить скоростную трассу. Но первоначальный план – определить среди сэйджи лидера и, пользуясь его авторитетом, убедить остальных в необходимости переселения, провалился с треском. Лидера установить не удалось. Более того, отдельное «я» было крайне размыто и уступало общему «мы». Вдобавок, поскольку Танчо не обнаружил у них ни колеса, ни гончарного круга, ему грозило вывихнуть мозги, объясняя сэйджи, зачем нужно строить дорогу. Попутно выяснилось, что само понятие «строить» настолько далеко от них, что ему пришлось заменить его на «выращивать».
Результатом его титанических трехнедельных усилий  была первая фраза сэйджи, обращенная непосредственно к нему:
«Не надо растить дорогу. Дороги есть везде».
Танчо потратил еще неделю на уговоры. Но даже в последний день, когда уже ясно слышался рокот мощных строительных машин, они не сдвинулись ни на шаг. Сначала Танчо злился. Потом дошел до отчаяния. Он никак не хотел понять, что сэйджи уже выбрали смерть. Он так и не пробился сквозь невидимую и непреодолимую границу, которая разделяла их. Сэйджи безошибочно выбирали между жизнью и волей. Они были свободны не только от одежды и медных котлов, но и от всего иного, чем обрастает душа, покидая звезды.
Когда запылали ближние деревья, Танчо отвернулся. Когда грохнул первый взрыв, он упал и вжался в землю, закрыв голову руками.
«Вы убиваете деревья. Так может поступать только тот, у кого нет разума».
Это было последнее, что он успел услышать от сэйджи. На то, что было потом, смотреть было нельзя. Но не смотреть он не мог. Сэйджи горели, как свечи, буквально истаивая в огне. Но криков не было слышно – только его собственный. Голос его пропадал в реве огня. Танчо захлебывался и кашлял, обжигая горло раскаленным воздухом.
В этот момент он увидел Ярока – тот полз прямо на него. Зеленая кровь сэйджи, пенясь, сворачивалась на глазах и падала на землю хлопьями. Волосы и спина Ярока горели. Чиспа содрал с себя уже тлевшую верхнюю одежду и накинул на сэйджи, чтобы погасить огонь – хотя знал, что это бесполезно. По телу сэйджи пробежала дрожь и оно застыло. Танчо отвернулся.
«Отнеси меня к воде!» – прозвучал в его сознании громкий приказ.
Танчо в жизни так не пугался. Он решил, что сходит с ума.
Ярок потом уверял, что не помнит ни слова из того, что говорил, пока Танчо нес его к воде. Честно сказать, Танчо вообще забыл, когда получал такую взбучку. Последний раз он слышал нечто подобное от своего дяди, который учил его азам профессии лет двадцать назад. Для начала Ярок без обиняков охарактеризовал тех, кто жжет, взрывает и уничтожает, не умея слышать и поддерживать гармонию мира. Потом сказал несколько крепких слов о тех, которые убивают, не в силах создать полноценную жизнь даже для самих себя. Наконец, не менее ясно он выразился о тех, кто пресекает чужую дорогу – не зная, куда ведет собственная.
Причем передано было все это не теми примитивными начальными образами, при помощи которых Танчо пытался наладить контакт с сэйджи. Напротив, это были фразы отточенные и блестящие, как лезвие шпаги. И Ярок пользовался с быстротой опытного фехтовальщика. Единственное, что мог тогда ответить Танчо:
«Ругаешься – значит, будешь жить!»
«Это был не я», – оправдывался Ярок.  «Это был Лагон – мой раньше живущий»
«Твой отец, что ли?» – заинтересовался Танчо.
Генеалогия сэйджи весьма отдаленно соотносилась с представлениями Танчо о родстве. Ярок некоторое время пытался вникнуть в эти представления, анализируя память Танчо. А затем, смирившись, ответил:
«Тогда уж пусть будет – мой дед. Я не знал, что мне нельзя умирать, а Лагон знал и пришел остановить меня».
Лагон во  всей своей мощи и во всем гневе стал между Яроком и смертью, заслонив, как щитом, еще нетвердое сердце внука. Но как только душа Ярока возвратилась, другая – более древняя и сильная – уступила ей трон до поры. Душа Лагона была пока что слишком тяжела для Ярока. Она была ему не по росту, как доспехи взрослого воина.
Сэйджи жили долго. Куда дольше, чем теллурийцы и несравненно дольше землян. Взрослели они медленно, вбирая в себя всю мудрость своего мира. Лагон вернулся в свой сумеречный край, а Ярок, проснувшись, увидел над собой глаза Танчо и ощутил, что тело его погружено в воду.
Танчо был ошеломлен способностью сэйджи впитывать воду всеми порами тела. Но еще больше – скоростью регенерации их тканей в водной среде. Он был просто восхищен.
А потом появились Вороны. Волосы их были черны, словно посыпанные золой сгоревших деревьев. Их лиц Танчо не видел. Их тела были закрыты настолько плотным энергетическим барьером, что вначале Чиспе показалось, что на них – настоящие вороненые доспехи. В то время он считал коллективный разум сэйджи чем-то вроде сообщества пчел. Пчелы, как известно, не могут существовать по одиночке и погибают в изоляции за несколько дней. Он очень боялся, что то же самое произойдет с Яроком, и поначалу обрадовался, когда они пришли. Но то, что они явились убить, раздосадовало его.
«Зачем ты не дал Яроку умереть? Он достоин смерти»
Это было первое, о чем они спросили. У сэйджи эта фраза носила совершенно другой смысл, но Танчо не подумал об этом. В то время он еще не состоял в Братстве Помнящих. Он еще не прочел ни одной формулы возрождения на поминальных чашах. Он не ведал о таинствах Шибальбы. Праздник смерти был ему непонятен. Память для него была пока закрыта. Любая жизнь казалась ему выше смерти, и Танчо обиделся.
«А сами вы кто?» – спросил он с вызовом.
«Мы – Вороны», – последовал ответ.
Танчо следовало сказать, что Ярок сам выбрал жизнь. Но в нем, как всегда не ко времени, взыграла фамильная гордость мечника, не дававшая покою шести поколениям его предков.
«Если смерть проворонила Ярока, то нечего ей посылать вдогонку воронов. Пусть в следующий раз целится вернее».
«Отдай Ярока. Отдай его нам»
«Вы, как я понял, служите смерти?»
Никто из Воронов не возразил ему, хотя это было не так.
«А я – Журавль, посланник жизни. Я считаю, что жизнь более достойна того, чтобы ей служить».
Сэйджи смотрели на него без гнева. Но никто из них не подумал даже пошевелиться. Сами они были свободны от жажды жизни – причины всех желаний и мук. Лиана жизни не оплетала их, сковывая душу. Смерть не была для них монстром в загадочной маске. Они, как лакандоны, считали смерть символом обновления, предвестницей новой жизни. Каждый из них столько раз поднимался по холодной лестнице, что они совсем не ощущали страха перед спуском.
Самое страшное, что принесли на Лакину скваттеры, была не смерть, а разлука. Сэйджи бесконечно тосковали об умерших, а смерть становилась желанным соединением с ними. И эту смерть несли Вороны.
«Ты будешь сражаться?»
На этот раз спросил один из Воронов, выделившись из общего «мы». С точки зрения Танчо это был явный прогресс.
«В каком смысле – сражаться?» – удивился Танчо.
В теории он знал, что можно убить, не прикасаясь. Но мысль о драке с сэйджи, которого он мог проткнуть пальцем насквозь, вызвала у него улыбку.
«Попробуй – узнаешь, – посоветовал сэйджи. – Ты можешь отказаться, тогда мы возьмем Ярока и уйдем, не тронув тебя. Выбирай».
«Богатый выбор, – вздохнул Танчо.– Ладно, будем драться. Но если мои кости крепче твоих лат, мне жаль тебя».
«Латы я сниму» – сказал Ворон.
И Танчо понял, что тот усмехнулся под маской.
Лишь спустя безвозвратно ушедшее время Танчо понял, что сэйджи, вызвав его на бой, оказал ему великую честь. И Танчо в тот день следовало, прежде всего, поблагодарить. Вороны убивали только тех, кого любили. Сэйджи, согласившийся драться с Танчо, будто опустился перед ним на колени – чтобы стать с ним на один уровень. Ворон видел его сердце так же ясно, как если бы держал его на ладони. И желал, чтобы Танчо тоже смог понимать. Именно поэтому  Вороны заговорили с ним на понятном Танчо языке – языке антагонизмов. Он привык биться – и ему предоставили возможность остаться в своей стихии.
«Сначала надо найти место», – объявили сэйджи.
«А не все ли равно, где мы намнем друг другу шеи?»
«В доме нельзя драться. Это очень, очень нехорошо. Дом должен оставаться чистым», – заверили его Вороны хором.
В Танчо ожил интерес натуралиста. Это будет отличный материал для исследования «Экзотические виды единоборств у аборигенов Лакины», которое он напишет. Если останется жив.
«…А неторопливые ребята, – думал Танчо, двигаясь вглубь леса вслед за растянувшимися цепочкой сэйджи. – У нас бы уже утирали разбитые носы и пересчитывали целые ребра».
С ним пошли трое Воронов, один остался возле Ярока. Подвоха со стороны сэйджи Чиспа не ждал. «Слово сказанное есть ложь», а сэйджи не говорили вслух. Танчо невольно улыбнулся старой истине, оправдавшейся при столь странных обстоятельствах.
Но зато он здорово усомнился в утверждении сэйджи «Дороги есть везде». Часа полтора они лезли в гору, потом еще столько же – с горы.  И при этом вместо дороги была каменистая ложбинка шириной в одну ступню. Справедливости ради надо заметить, что это не была дорога сэйджи. Они шли тропой ручьев. Позже Танчо пришлось убедиться, что этот путь они выбрали специально для него. Чтобы он мог пройти вместе с ними. Сами сэйджи ходили другими дорогами. Но что такое короткая дорога сэйджи ему предстояло узнать еще не скоро.
Ну, и выбрали они, в конце концов, местечко!
«По вашему, здесь нужно драться? Я бы здесь молился, что ли…. или читал стихи».
«Не будешь драться?», – тут же спросил Ворон.
«Буду!», – буркнул Танчо.– «Я только имел в виду, что здесь красиво».
«Да. Здесь хорошо» – согласились все трое.
Танчо никак не мог привыкнуть к их манере думать хором.
Ворон, вызвавший его на бой, ослабил энергетический барьер, скрывавший его – «снял свои доспехи». Лицо Ворона было цвета обсидиана.
Ощутив под босыми ступнями мелкие камешки, рассыпанные ветром по небольшой площадке между скал, Танчо сразу вспомнил свой дом и ранние годы ученичества.
«Мягкое и слабое побеждает. Сильное и твердое ломается. Опираться можно лишь на то, что сопротивляется. Потакай своему врагу – и победишь».
Рядом шумел ручей, падая с уступа на уступ. Над головой, в оправе из серого камня, светилось аметистовое вечернее небо. Танчо уловил внутренним слухом сначала едва слышный, а затем все нарастающий ритм – это сэйджи завели песню. Танчо готов был поклясться, что это «Майку Кунтури» – песня,  придуманная несколько тысячелетий назад каким-то безвестным певцом-кечуа. А сочинил он ее не иначе, как глядя на кружащего в небе кондора.
«Вот это мило, – оценил Танчо – Мне уже сто лет никто не отсчитывал ритм во время драки».
И Танчо отвесил классический поклон, получив его зеркальное отражение от противника.
«Это тебе не втыквондо», – подумал Танчо, проникаясь все большим уважением к сэйджи.
Он хранил в памяти старинные кодексы мечников, но, честно сказать, лишь как поэтическое произведение. Пользоваться ими в современной жизни было невозможно, весь опыт Танчо подтверждал это: драться он учился по другим законам. Танчо усмехнулся, на миг представив себя вступающим в бой по правилам ордена Меча – со знаменем и щитом, на которых летит, простирая крылья, журавль-танчо, символ долгой жизни, мира и спокойствия. Но, несмотря на то, что носить белое оружие мечникам запретили, меч Танчо всегда был с ним.
«Оружие должно быть внутри тебя. Твое тело – ножны. Меч – твоя душа».
Движения сэйджи мягко перетекали одно в другое, благодаря чему он экономил время, «срезая углы». Эта струящаяся гибкость придавала ему завораживающую грацию змеи. Манера боя, которой пользовался Танчо, напоминала шаолиньский стиль «байхэ» – «Белый журавль». Стиль Журавля – открытый, прямой и целеустремленный – был полной противоположностью таинственному стилю змеи. Сэйджи был гораздо легче и стремительней его. Пришел для Танчо черед убедиться: пока тепло греет землю, у сэйджи – детей солнца – мышцы невероятно подвижны и могут сокращаться с огромной скоростью. В холод они, наоборот, цепенели и сковывались. Но закат еще не наступил. И если бы они дрались по-настоящему, Танчо крепко досталось бы.
Но тут игра шла по другим правилам. Танчо впервые встретился с противником, который жалеет своего врага. Это казалось невероятным, но Ворон помогал ему. Все, что Танчо считал красивой сказкой, было здесь наяву. Отец Танчо сказал бы о Вороне: «Он проявил сострадание. А это знак мастерства».
Бой, как проявление духовной силы и красоты тела – эстетическое наслаждение, подобно чтению стихов. Как в поэзии, ритм здесь главенствовал, даруя вступившим в битву постоянную связь. Так сливаются в вечной схватке противоположности, дающие начало миру.
Их души сплетались между собой и вели разговор столь же стремительный, как их тела. Ворон говорил ему:
«Ты научился умирать – теперь научись жить. Ты стал воином – теперь попробуй снова стать ребенком. Ты умеешь побеждать – овладей искусством уступать. Ты тверд – стань мягким, ты упрям – учись сомневаться в своей правоте.
Достигни противоположности, если хочешь подняться на ступень выше. Совершенство – это равновесие. Совершенство – это неподвижность. Совершенство – конец и начало, соединенные в одно. Совершенство – это ноль, который майя обозначали символом морской раковины. Совершенство – это раковина, спирали которой – витки бесконечности. Внутри раковины – пустота, заключающая в себе Вселенную»
Танчо постепенно вошел в транс, растворяясь в кружащемся ритме флейты.  С таким идеальным противником, как Ворон, это было выполнимо. Сознание Танчо неизмеримо расширилось. Ему открылась невидимая красота мира. Впервые он ощутил спокойное величие правды, главенствующей во Вселенной.
Кто из предков Танчо не жаждал испытать Озарение! Но никто из них не ведал, что для этого нужно попасть в другой мир и вступить в бой с человеком, больше похожим на цветок. Не меньше удивились бы они тому, что Озарение на самом деле – путь к Памяти. Спокойствие и ощущение беспредельного счастья, которое сопутствует Озарению, это лишь синонимы бесконечного знания, которым обладают открывшие дорогу в Память. А ведь каждый из мечников еще в детстве учил: «Только знающим дается счастье».
Так вошел Танчо в братство Помнящих. Так узнал он, что его собственная память, а так же его душевный опыт вливаются в беспредельный океан Памяти, где ничто не может исчезнуть. Когда человеческая мысль возникает, сверкая, как звезда, загорается она в океане Памяти. Жизнь коротка, но Память безбрежна, и голос однажды жившего человека продолжает лететь, как звездный свет – даже когда сама жизнь позабыта.
Растение помнит, когда на его родине весна, и может зацвести на чужбине даже осенью. Саженец нередко погибает в тот самый момент, когда засыхает дерево, породившее его – даже если они далеко друг от друга. Птенцы, выросшие в далекой стране, безошибочно устремляются в полет и находят путь к дому, за тысячи километров, даже если в стае нет ни одной птицы, которая уже совершала этот перелет. Память сердца живет в каждом создании, в том числе и в человеке – если только он способен расслышать голос своего сердца.
Они называли себя теми, кто помнит. Они были братьями по Памяти. А еще – братьями по сердцу, ибо Вселенная Памяти пролегает сквозь сердца людей.
Осколки разбитых чаш соединялись пред их мысленным взором. Листы сгоревших манускриптов возникали из облака черных бабочек. Коды ДНК были так же ясны для них, как письмена Куна. Короткие дороги сэйджи, пересекавшие не только пространство, но и время, были знакомы Помнящим так же хорошо, как стихи Иссы об улитке, ползущей на гору Фудзи.
 Они могли петь на всех языках Поднебесья – наверное, это и спасло Печальных сэйджи. Они помнили (если хотели) череду своих прежних рождений. Звуки давно забытых языков были понятны им. В принципе, им было доступно любое знание мира, только если его мог вместить их собственный мозг.
Коллективный разум сэйджи мог брать из Памяти гораздо больше. Сэйджи были сильнее – насколько общность сильнее одиночки. Но все же Танчо испытывал особую нежность к тем своим братьям по сердцу, которые, как и он сам, оставались с Памятью один на один. Это было все равно что плыть по звездам в Океане на бальсовом плоту. Говорят, очень трудно оттолкнуться от берега. Но еще труднее заставить себя вернуться.
Сколько это продолжалось, Танчо не мог сказать – это происходило вне времени. Будущее лежало перед ним, как раскрытая ладонь, являя один законченный цикл с прошлым. Если бы захотел, он мог бы прочесть свою судьбу.
Но вот флейта смолкла, и вся немощь и бессилие его смертного тела обрушились на Танчо. Он задохнулся, и слезы потекли у него по лицу. Танчо ощущал жгучий стыд, но не мог перестать плакать. А Ворон, с которым он бился, и которого звали Тати, говорил в утешение, что Танчо вышел победителем – смахивая его слезы со щек.
Интересно, где теперь Ворон Тати? По-прежнему ли он жалеет противника во время боя?
«Да, мечник, по-прежнему. Только я теперь редко дерусь. Вдохновение оставило меня, и я в печали».
Ладони у Тати легкие и прохладные, как бегущая вода. Это немного остужает жар.
«Тати, не разговаривай с ним сейчас. Видишь, он весь горит» – сказал Ярок.
«Но он зовет меня».– Тати вновь осторожно провел ладонью над лицом Танчо.
«Он зовет всех, кого любит, потому что ему очень плохо» – объяснил Цола.
«Вовсе не так плохо. Что значит боль, если я снова слышу вас всех?».
И тут Танчо  вспомнил, что его убили. Может, друзья собрались хоронить его? Но, когда хоронят, вроде бы уже ничего не должно болеть.
«Что за мысли?» – возмутился Ярок.
«Ярок, Тати! Вы оба!! Сейчас же оставьте его в покое!!! Дайте ему отдохнуть!!!!» – загремел Цола.
И Чиспа проснулся окончательно. Приказ Цолы мог разбудить даже мертвого.
Открывать глаза страшно не хотелось. Но он должен был убедиться воочию. Счастье, что не нужно хотя бы ворочать языком.
Да, они находились тут. Все трое: Цола, Ярок и Тати. Не доставало только Зокти.
«Зоэ спит, – сказал Ярок.– Он не хотел, но мы его заставили».
«Он посидел с тобой две ночи, и мы боялись, что он умрет» – добавил Ворон Тати.
«Нет, он не умрет. Зоэ – теллуриец, а они дышат, даже когда не спят. Он просто устал».
Тут Цола, потеряв терпение, выставил вон обоих. Причем Ярок – в отличие от кроткого Тати – настойчиво доказывал необходимость своего присутствия. Но был выдворен бесповоротно.
Танчо, ничего не понимая, лежал и счастливо улыбался. Цола плотно контролировал его разум, не давая думать ни о чем тревожном, и Чиспа скоро заснул – спокойно, будто в коконе из светлой целительной энергии.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...)

                 ПРИМЕЧАНИЯ К 3-Й ГЛАВЕ

Татанка Йотанка – (Сидящий Бык, 1834-1890), прославленный вождь, оратор и духовный лидер лакота (сиу).
Онгве Ове – «люди природы», «первые люди» – самоназвание ирокезов.
Тинку – «марши», один из музыкальных жанров индейского народа кечуа, а также сопровождаемый этой музыкой танец.
Кечуа – народ, проживающий в Перу, Боливии, Эквадоре, Чили и Аргентине. Самые известные кечуа – инки, создавшие великую империю Тауантинсуйю (т.е. «Империю четырех сторон света»). На кечуа говорят сегодня порядка 11 миллионов человек.
Хосе Габриэль Кондорканки (1740?-81) – руководитель крупнейшего в Перу восстания против испанских колонизаторов. Принял имя Тупак Амару (Сияющий Дракон). Жестоко казнен вместе со всей семьей. Ныне – национальный герой Перу.
Эрнесто Гевара де ла Серна –  полное имя Че Гевары.
Санема – один из народов Центральной Америки
Скваттеры – «захватчики», так называли белых поселенцев, захватывавших земли в Северной Америке.
Шибальба – «место ужаса», у майя и киче – царство богов смерти.
Лакандоны – один из народов майя, живут в гористых лесах Мексики и Гватемалы.
Куна – индейский народ группы чибча. Сами они называют себя тельмальтола – «люди моря». Живут на островах и морском побережье Панамы.
Исса – классик японской поэзии, прославился своими трехстишиями-хайку.


Фанданго №4
Глава 1-2
Фанданго №5
Глава 3
   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики