Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты

Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100

Главная страница сайта

Инна КРАСОВСКАЯ, г. Симферополь

ВНУТРЕННЕЕ ПРИКОСНОВЕНИЕ 

– До чего удачно у тебя тесть умер, Саня. Вот бы мне так с женой повезло.    
– Это не везение, Вадя. Это правильный выбор.
– Что ты имеешь в виду?
– То и имею.
– Но ведь… естественной смертью.
– А я с ней дружбу свел.
– Как это?
– Так это.
 Вадя призадумался.
– Саня, а ты не можешь меня с ней познакомить?
– С кем?
– Ну с естественной смертью.
– Познакомить не могу. Но ее можно позвать, и она придет.
 – Как?!
 Саня сделал паузу, украшая ее выразительной игрой глаз.
– Ну и хапуга ты, Саня. Мы ж друзья… Мне же еще смерти платить… Сколько?
– Соточка.
– На, подавись.
– Ты можешь не поверить, но это действует. Мой тесть – пример.
– Говори.
– Но ты можешь не поверить.
– Говори.
– Тебе нужно будет пойти в тихое место, сесть, расслабиться и сказать семь раз «Дух», а 
  после этого семь раз свой телефон. Мыслями. И он тебе позвонит.
– «Дух», значит. Саня, я же и по морде могу дать. Гони сотку назад!
– Ты попробуй, попробуй, а потом жадничай. Без предоплаты, даже аванс не требует,
  платишь потом. Правда, сволочь, много берет, без штанов останешься. Зато такая  
  естественная смерть, естественнее не бывает.
                     
* * *
 Лидия Витальевна Павлова-Эммет шла по школьному коридору, в поисках завхоза заглядывая в каждый кабинет. Экзамены уже закончились,  а отпуск еще не наступил. Он не наступал, как правило, до тех пор, пока кабинет не бывал отремонтирован. Чтобы отремонтировать кабинет, нужны стройматериалы, их сегодня должны были привезти; чтобы они не исчезли, их нужно было закрыть: стоили они дорого, а кабинет не закрывался; чтобы он закрылся, нужен был завхоз, который бы вставил новый замок. Завхозу не спалось, и он приходил на работу очень рано, немедленно включаясь в домазывание, докрашивание, починку. Для поимки завхоза Лида пришла раньше всех, потому что позже, когда придут ремонтирующие коллеги, он достанется тому, кто его захватит, а Лида делать захват не умела. Вместо того чтобы обрекать себя на административно-хозяйственные и поисковые муки, Лида могла попросить мужа, и новый замок был бы установлен раньше, чем она спустилась бы на первый этаж, взяла у секретаря личные дела и поднялась с ними в свой кабинет. Но Лиду в детстве научили, что люди должны делать то, что должны. В соответствии с этим вселенским, с ее точки зрения, законом она поступала сама и от других ждала того же, напрасно в большинстве случаев. Однако с завхозом «вселенский» закон срабатывал.
 Терпеливо обойдя всю школу и убедившись, что ни в одном кабинете, в том числе в его собственном, завхоза нет, Лида пошла в подвал. Там было помещение, где раздевались и, бывало, работали его подчиненные, которые, в зависимости от надобности, могли быть и плотниками, и слесарями, и сантехниками; там нередко обретался и он сам, покуривая сигаретку в краткий отдых. Но их помещение было закрыто на висячий замок.
 В подвале стояла тишина, нарушаемая лишь неясными звуками. Лида пошла на  эти звуки, надеясь, что их источником окажется кто-нибудь из дружной завхозной команды.  Подвал был обширен, захламлен и слабо освещен тремя-четырьмя лампочками в значительном удалении друг от друга. Преодолевая преграды из поломанных стульев, столов, досок, спотыкаясь о банки из-под краски, кисточки, холмики мусора, ветошь, обходя несущие на себе тяжесть этажей колонны, она упорно двигалась на звуки. С приближением к источнику Лида начала холодеть и покрываться мурашками: звуки не были речью, они скорее походили на мычание и стоны и сопровождались шелестением.
  Лида дошла до конца подвала и, увидев шевелящийся брезент под стеной, замерла.
Судорожно сглотнув, Лида строго спросила:
– Кто здесь? –  тон остался учительским, но голос прозвучал глуховато.
 Лида решительно шагнула и отдернула брезент, надеясь обнаружить под ним шалящих детей, весело проводящих каникулы. Свет одной из лампочек едва доставал сюда, и, прежде чем рухнуть без сознания, она секунд тридцать смотрела, пытаясь понять, что видит.
 * * *
– Доброе утро.
– А ты уверена, мама, что оно доброе?
– Опять куришь до еды. Что за человек? Когда вчера пришел?
– Начало первого… или второго… или двенадцатого. Не знаю.
– Вид у тебя, Никита… Плохо спал?
– Трудно, знаешь ли, спать после такого.
– Опять Скульптор?!
– Опять.
– Я приготовлю тебе завтрак.
– Не хочу.
– Хочу, не хочу… Поди прими душ.
 …Через полчаса, умытый и причесанный, Никита паинькой ел завтрак, с третьей попытки проглатывая вместе с безвкусными кусками мамины рассуждения и сетования на то, что он засиделся в женихах. Не зная зачем, вполне возможно, чтобы отвлечь родительницу, он уважил ее рассказом о свидетельнице и особенно порадовал сообщением о муже той, тоже свидетеле.
 Свидетельнице было тридцать лет, как Никите, и, как он, она выглядела на двадцать пять; свидетельница работала учительницей, как мама Никиты; свидетельница состояла в браке с мужчиной на одиннадцать лет старше, англичанином – по крайней мере, происходил он из Великобритании, – который больше походил на испанца или итальянца. Пол Эммет, попав в страну и, по выражению Никиты, «влипнув в любовь», женился, принял гражданство и жил тихо и счастливо (видимо, очень счастливо – так он видимо дрожал за свое счастье) с супругой, пока той не подвезло найти на работе очередное творение Скульптора.
– Ну надо же! А я думала, уже нет мужчин, которые любят своих жен и не боятся этого  показывать. Иностранец, говоришь? Совсем другое воспитание. Вот я тебя тоже хорошо воспитывала, а что получилось? Как у других, которые вообще не воспитывали!
 Никита никогда не видел таких супружеских пар. Их отдельность, пронизывающая интимность, открытая нежность смутили Никиту. Он ее утешал, обнимая и поглаживая, – это было естественно, естественным было и то, что она к нему льнула,  ища защиты и поддержки. Вместе они составляли  целое, единый четырехглазый, четырехрукий и четырехногий организм, маленький мирок внутри большого мира, пузырек воздуха в вакууме, будто только у них и был воздух. Он ей улыбался, то есть улыбался только ей, она жаловалась только ему. Все было естественным для них. Неестественным  это все было для большого мира. И выглядели они ненастоящими, напоминая в своей дорогой одежде пару моделей из глянцевого журнала, изображающих глазированную семью, у которой и за несчастьем счастье.
 С мамой Никита не поделился этими своими наблюдениями, у него не нашлось бы слов,  чтобы описать те впечатления, что он получил, глядя на чету Эмметов. Зато он раздраженно высказался ей на тему: разве можно так зависеть от другого? Он этого не понимал, область чувств занимала в его личном рейтинге одно из самых позорных мест. По мнению Никиты, любви следовало стыдиться, ее следовало скрывать как слабость, как уродство, как болезнь… А эти не скрывали. Можно было понять женщину, но ее мужчину Никита понимать отказывался, хотя тот с виду был мужиком, с силой в теле и взгляде. И вдруг такой изъян. Никита слегка презирал Эммета и брезгливо жалел его как существо, некогда принадлежавшее к высшей касте Живущих Умом, а ныне падшее.
 Никита не спешил его подозревать, но именно Эммет раньше всех оказался в подвале, где и нашел свою жену у «произведения» Скульптора. По словам Эммета, он бросился в школу сразу, как только услышал неладное. Как услышал? Мысленно.
– А чему ты удивляешься? Любящие имеют связь. Этого нельзя доказать уликами, но это  есть. Только у тебя нет.
 На этом Никита завершил посвящение мамы в тайны следствия.
 Автопилотно шагая в свой следственный отдел, он сам, однако, этой темы не оставил.
 Эммет всерьез утверждал, что способен читать мысли и может прочесть мысли любого, кому когда-либо заглянул в глаза, в том числе мысли людей, изображенных на фотографиях, но фотографических только с пятидесятипроцентной достоверностью. Для демонстрации своей правдивости Эммет озвучил мысли Никиты и завершил показ предложением помочь в поисках убийцы. Ошеломленный обнажением своей скрытой жизни, Никита, однако, нашел в себе достаточно разума, чтобы возразить: к чему это, мистер Эммет все равно не сможет прочесть мысли убийцы, пока не увидит убийцу, и у них нет фотографий людей, которых можно было бы подозревать в серийности совершения преступления такого рода. Эммет настаивал и совсем сразил Никиту неизвестной никому из посторонних деталью: бывало, Скульптор брал в жертвы тех, кто находил его произведения, весьма возможно, намеренно подкидывая тем, кого хотел «изваять». Никита с ищейской подозрительностью спросил бы у другого: откуда ему известна такая подробность, если он сам не Скульптор? Но в случае с Эмметом такой вопрос звучал бы глупо: только что тот прочел Никите самые свежие его мысли.
Эммета можно было понять: он неотступно набивался в помощники, боясь за жену, и его нисколько не успокаивали заверения, что жена его будет под охраной. Он желал и требовал  личного участия.
Я не умею услышать убийцу, пока, но я сумею слушать жертвы, – утверждал Эммет на сносном русском, с терпимым акцентом.
 У них на Скульптора не было почти ничего, кроме словаря крепких эпитетов,  живописующих личность «ваятеля», лирических отступлений, посвященных мечтам о незаконной расправе с ним, и хлипких гипотез, во многом уступающих как эпитетам, так и лирическим отступлениям.
 Предполагалось, что Скульптор – хирург, на мысль об этом наводили аккуратно нанесенные и искусно заживленные раны на телах жертв. И они проверяли врачей профиля Скульптора. Но он мог не быть действующим хирургом, будучи, скажем, пенсионером, или недоучкой, изгнанным из мединститута и не получившим диплом, он мог просто не работать по специальности.
 Скульптор выбирал людей физически красивых, причем не столько лицом, сколько телом. Где он мог видеть красивые тела своих жертв? Было ли это звеном, связывающим жертвы? И неустанные ноги несли дедуктивные головы в спортзалы, бассейны, бани, чтобы узнать, что некоторые из жертв посещали подобные заведения, но все разные. Тренеры, массажисты, прочий обслуживающий персонал проверялся и перепроверялся вместе с хирургами. А больницы? Жертвы в соответствии с пропиской относились к разным больницам, и их не связывала ни одна частная лечебница.
 У Скульптора должно было быть некое тихое место, где он проводил свои операции и где проводили свой послеоперационный период его «произведения». И вся милиция приглядывалась к местечкам, могущим укрывать Скульптора с его подпольной операционной.
 Скульптор, вероятно, имел свой транспорт, чтобы увозить людей и подвозить готовые «творения» к месту «экспозиции», хотя, возможно, для этой цели он машины угонял. Кстати, угон машин был еще одним преступным талантом, которыми так щедро был одарен этот человек.
 Чтобы красть людей, держать их у себя, калеча и исцеляя, а затем доставить и выставить на обозрение в рискованном месте, Скульптор должен был обладать нечеловеческим хладнокровием. Он был лих, но осторожен. Скульптор заботился как о том, чтобы жертвы о нем ничего не рассказали, так и о том, чтобы о нем не было и косвенных подсказок: медики брали у пострадавших анализы и не нашли в них никаких остатков, которые могли бы намекнуть, чем Скульптор кормил, поил или колол своих пациентов; надо полагать, он держал их, пока кровь не очищалась от намеков.
 Никита, занимаясь Скульптором, стал обладателем целого воза знаний, которые качество его работы нисколько не улучшали. Он изучил вопрос ампутации конечностей со всех сторон: он знал, что сама по себе ампутация – несложная операция, но Скульптор проводил ее явно не в больничных условиях; он знал, какие инструменты используют для ампутации, выучил и общехирургический инструментарий; он знал, что все сосуды сшивают после ампутации, а культю стремятся оставить максимальной длины, чтобы сделать возможным протезирование; он знал, что должно быть в операционном блоке... Поскольку Скульптору без переливания крови было не обойтись, если он хотел, чтобы его «произведения» увидели живыми, Никита ознакомился, как, у кого и сколько крови берут, как ее консервируют, какие используют гемоконсерванты, как переливают. Он знал, какие применяются антисептические, анестезирующие, кровоостанавливающие, анальгетические средства и кровозамещающие жидкости. Он знал, что входит в понятие «перевязочный материал»…
 И чем больше Никита узнавал, тем больше убеждался: Скульптор, имея все это, хорошо подготовился и останавливаться на пяти произведениях не собирался. Впрочем, пять – это тех, кто выжил после нескольких операций, но могли быть невыжившие, кто умер, например, страдая от сердечных заболеваний, о которых Скульптор не ведал. Утешало то, что они не нашли ни одного трупа без конечностей. Утешало ли? Скульптор мог их не выбрасывать на публику, а тихо закапывать, чтобы почитатели не видели его блинов комом, это больше шло к его тщеславной натуре.
 Информации с ее «анти-» и «крово-» средствами, с ее гемоконсервантами и перевязочным материалом было много, как моря, и Никита старался определить, откуда это море питается. Скульптор знал, что делал, и делал весьма искусно: его жертвы выжили во время операций, не умерли от потери крови, остались живы после переливания крови, не погибли от заражения ее, не сгнили при заживлении ран… Они до сих пор по здоровью были крепче многих с конечностями. При той организации, какую показывал Скульптор во всем, он наверняка продумал, как пополнять оскудевающие лекарственные средства, поэтому вопрос «Откуда берет?» был очень важным вопросом. Никита и его сотрудники искали случаи воровства и незаконного приобретения медикаментов и перевязочных материалов в аптеках, больницах, на местном химзаводе и фармацевтических производствах в ближайших городах. Случаи воровства были, но неизвестно, Скульптор ли крал. Ясно, что большей частью тащили свои для своих целей и сознаваться не спешили; оставалась еще область наркотических препаратов и собственно наркотиков, которые тоже весьма подходили Скульптору для его манипуляций с телами, однако эта область, помимо прочего, требовала значительных материальных затрат.
 Никита утопал и ухватился за соломинку – согласился на предложение Эммета. Идея была хоть и того, но чем черт ни шутит? По крайней мере, от нее не будет вреда, если не будет и пользы.

* * *
  «Я Дух». – «Что?!» – «Я Дух. Вы меня позвали. Кто?» – «Я. А-а! Жена». – «Фамилия, имя, адрес». – «Серегин… Маргарита Михайловна, улица Архитекторская, дом три». – «Условия знаете?» – «Д… да». – «Хорошо».

* * *
–   Самообладание у вас, Пол… – не то похвалил, не то укорил Никита Пола Эммета, когда они навестили последнюю потерпевшую и вышли из больницы на улицу. Никита зажег сигарету и жадно затянулся. – Я спать не могу после этого. Лучше бы он их убивал.
– Лучше? Это ему неинтересно. Если он относит себя к людям искусства, ясно, что он хочет, чтобы любовались его произведениям. Долго любоваться трупом? Ему важно, чтобы его произведения жили, чтобы люди могли любоваться им. Буквально.
– Что еще скажите, кроме того, откуда он их выкрадывал?
– Ничего особого. Все они были приведены в бесчувствие с помощью удара, а не медицинских средств.
– То есть он их вырубал, а не колол чем-нибудь усыпляющим?
– Именно.
– Что еще?
– Недостаток в том, что я умею получить информацию, не всегда которую я хочу. Я вынужден следовать их мыслям. Никто из них не видел и не слышал его ни во время  транспортирования, если они приходили в себя, ни после. Он привозил их и держал с завязанными глазами до ослепления, и они не слышали его до оглушения, но если бы и слышали, через телепатию я бы его не услышал. Сначала он их ослеплял, потом начинал работать с ними… над ними, потом оглушал. Это все пока. Главным образом, я слышал страх, боль, отчаяние, некоторые хотят смерти. Двое из жертв не знают, что у них нет конечностей, – фантомные боли, вы знаете; двое об этом догадываются, одна уверена, что у нее нет рук… И больше ничего. Они только страдают.
– Только.
– Все, что он делает… a-a-a… conceptual…
– Концепция? Концептуальный?
– Да, но это не консептьюалное искусство в существе.
– В сущности.
– Да. Он хочет что-то сказать своими произведениями.
– Что?
 Пол пожал плечами.
– Что-то. Например, что нужно беречь человека, чтобы сберечь красоту.
– Вы, кажется, считаете, что то, что он делает, красиво?
– Это красиво и высокого класса. Стрижки, татуировки, даже порезы чистые и точные. Я имею в виду, если смотреть на жертвы как на произведения искусства, а они есть произведения искусства. Вы зря думаете, что меня не трогают их страдания. Но их тела – всего лишь оболочки.
– Оболочки… Интересно, что вы скажете, когда он доберется до вашей жены и сделает из нее оболочку.
– Если.
– Что «если»?
– Если доберется. Но Лидия все равно есть то, что внутри.
– А я вот думаю, что человек – это не только то, что внутри, но и то, что снаружи. У меня тоже появилась версия для концептуализма Скульптора, навеянная вашей философией: неважно, как человек выглядит, важно то, что внутри.
– Не думаю. Человеческое тело у него уже не есть тело, оно полотно, на котором он вырезает свою консеп…сию.
– Поражаюсь вашему спокойствию.
– Я не спокоен. Мне страшно за жену.  Но что толк суетиться? Нет пользы.
– Все-таки страшно?
– Вы зачем-то смешиваете. Мы рассуждали и искали истину. Мы не найдем истину, если мы станем вмешивать личное.
Никита уставился на Пола, не зная, чем крыть, и выпалил первое, что пришло на ум:
 – У вас на все готов ответ. Ладно. За жену можете не волноваться. Мы ее охраняем.
– Я не упущу ее с глаз сам.
– У нас профессионалы. А вы намереваетесь уволиться с работы и сидеть рядом с женой?
– Вы не поняли. Мне не нужно сидеть рядом с Лидией, чтобы не упустить ее с глаз. И я не работаю. Чтобы быть более точным, я делаю экспертную оценку время от времени, часто в других городах. И мне приходится выезжать, – Пол посмотрел на часы, сразу было видно: очень хорошие часы. – Извините меня, Никита. Мне пора встречать Лидию с работы.
У Пола зазвонил телефон.
– А, Лидди, я уже иду. Потом поговорим.
  Пол отключился от своей Лидии, и Никита увидел, как тепло, согревшее лицо Эммета, после разговора с ней моментально растворилось в выражении жесткой собранности, которую он выказывал во всей истории со Скульптором. Никита, не знавший его другим, решил, что у того только два выражения: для Лидии и для остального  мира.
Пол сказал:
– Что еще я могу сделать для вас? Похожу по врачам, послушаю их… Послушаю жертв еще… Подумаю…
Вы очень любезны, – пробурчал нелюбезный Никита, закуривая следующую сигарету. – А вы уверены, что правильно понимаете, то, что «слышите»? Вообще понимаете. Учитывая, что русский язык вам неродной.
– Нет языков ограничений для образов. Хорошего дня.
 Пол повернулся и, не подавая на прощание руки, начал уходить. Никита негромко спросил его спину:
– А в чем вы эксперт?
 Пол остановился, полуобернулся, лукаво, будто дразня, поглядел на Никиту одним глазом,  полуулыбнулся и ответил:
– Искусство.
 У Никиты больше не было вопросов на текущий момент, точнее, он не был готов их задать,  не имея оснований, кроме подозрений и неприязни, и не владея нужной информацией. Ему оставалось лишь наблюдать из-за кулис, и он наблюдал. Вслепую нащупывая в пачке очередную сигарету, Никита хмуро проследил, как Эммет не спеша подошел к своему надменному джипу из «мерседесов» и уехал на свидание с женой.

* * *
 Никита обычно верил только тому, что видел, или тому, что могло быть доказано. Эммет доказал свою телепатию. Его сведения о том, откуда были выкрадены жертвы, совпадали в трех случаях с данными, полученными в ходе следствия. Однако в двух случаях следствие не смогло определить место преступления с достаточной точностью, но Эммет утверждал, что эти двое были взяты Скульптором глубокой ночью из дома, из собственной постели, что могло быть, так как они жили холостяками.
 Итак, Скульптор был ночным «зверем» и как таковой похищал людей во тьме: одна жертва была ловко утащена из туалета ночного клуба, другая, когда шла стометровку до подъезда от шоссе, где вылезла из такси, третья была нагло украдена с массового гулянья в парке, двое – из дома.
 Они уже осматривали квартиры двух последних потерпевших, но Никита пошел взглянуть  еще раз и выяснил только, что было и без того известно: Скульптор – авантюрист, но, несмотря на дерзость, крайне осторожный. Эта осторожность и позволяла ему оставаться человеком-невидимкой.
 Позвонил Эммет и сообщил Никите, что, слушая жертв повторно, он узнал об одной детали, совпадающей в трех случаях: жертвы помнили, что их фотографировали, – остальные, если принять за исходное, что снимал их Скульптор, могли не видеть или не обратить внимания на то, что их снимали посторонние. Но Эммет ничего не мог сказать о личности снимавшего, образ в мыслях жертв был размыт.
– А Лидия Витальевна не помнит, фотографировал ли ее кто-нибудь?
– Я снимал ее камерой на дне выпускного звонка и на последнем бале. Приглашенный
фотограф снимал ее с классом, родители снимали ее с детьми и дети друг с другом. Возможно, ее кто-нибудь снимал на бале, очень много людей там было.
– А вы снимали на видеопленку или фотоаппаратом?
– Видео.
 Часть следственно-оперативной группы Никиты занялась опросом родственников и знакомых, не фотографировал ли кто-нибудь из них своих близких, ставших жертвами, и не знают ли они, кто это мог делать; конечно, многие фотографировали, сейчас многие фотографируют, но никому из родственников ни одна жертва не говорила об уличном фотографе, в объектив которому попалась. Другая часть ходила по фотоателье и минифотолабам, показывая изображения Лиды и жертв, до того как они стали жертвами, с вопросом, не заказывал ли кто-нибудь печатать фотографии с этими людьми. Профессионалы фотографирования потоки лиц пропускали сквозь себя, не пытаясь и не желая кого бы то ни было запоминать, их не учили запоминать фотографируемых, проявленных и напечатанных – так и голове недолго треснуть, а приемщики и приемщицы не были приспособлены запоминать заказчиков. Ну а Скульптор уж постарался не ходить в одно место, если вообще ходил.
 Никита обратился к средствам массовой информации с просьбой предупредить, чтобы народ не дремал и приглядывался к снимающим и тем, кого снимали, и в подозрительных случаях сообщал куда следует. Народ не дремал, подозрительных случаев оказалось много, и следственно-оперативной группе пришлось разбираться с каждым из них.

* * *
– Лидия Витальевна, здравствуйте.
– Как вы меня напугали! – вскричала учительница, роняя лейку с водой на пол. – Разве можно подбираться таким лисом! – Лида наклонилась поднять лейку, но на полпути опустилась на свой учительский стул, ослабев. – Что… что вам… вас привело? Еще кто-то… кого-то нашли? Здравствуйте.
– Не волнуйтесь, успокойтесь. Нет, пока… то есть слава Богу. Мне казалось, ваш муж собирался нанять вам охрану?
– Так и есть. Охрана  ненадолго отлучилась. У него, бедняжки, я подозреваю, расстройство пищеварения. Я пыталась его отпустить, но Пол почему-то производит такое впечатление на людей, что они избегают вольностей в отправлении своих обязанностей. Садитесь, пожалуйста.
–   Спасибо, – Никита сел на стол. Лида покосилась на его невоспитанность, но, так как он не входил в число ее учеников, замечаний делать не стала. – Да, ваш муж производит впечатление. Сильный, умный и опасный.
– Почему вы так думаете?! – воскликнула Лида, развеселившись. – Пол?! Опасный?!
– Ну, Лидия Витальевна, я же не так хорошо его знаю, как вы.
– Вы меня пугаете, Никита… Игоревич!
 – Почему, Лидия Витальевна?
– У вас опыт. Вы должны знать людей. Опасный…  Что ж, это лишь придает дополнительное очарование его личности.
– Вы слишком… романтически подходите к этому определению.
– Индивидуальность Пола располагает к подобному отношению.
– Вы влюбленная женщина, Лидия Витальевна.
– Хотите сказать, что я не вижу его истинной натуры? Однако за пять лет он ни в чем, ни разу не изменил себе тому, из первых свиданий.
– За пять лет?!
– За пять лет, – горделиво подтвердила Лида.
– Пять лет! Вы меня удивляете. Я думал, вы молодожены. Скажите, Лидия Витальевна, как вам удалось сохранить такую свежесть чувств?
– Наша любовь. Терпение и терпимость Пола.
– Терпимость Пола?
– Не верите?
– Обычно это – достоинство женщин.
– Не в нашем случае. Если бы семья держалась на мне, семьи бы уже не было. Я порывиста.
– Глядя на ваше счастье, хочется и себе такое. А как вы познакомились?
Пол приехал на консультацию – он эксперт в искусстве, – шел по улице, я шла ему навстречу, дальше пошли вместе. И идем.
– Красиво. И как вы сохраняете свою поэзию?
– Что вы имеете в виду?
– Как вы боретесь с прозой? Повседневность, будни, рутина, безденежье… Я так понимаю, что, когда у вашего мужа нет работы,  вы его кормите.
Лида весело рассмеялась.
– Сразу видно, что вы не знаете, как нынче ценится искусство.
– Сколько стоит? – уточнил Никита.
– Именно. Очень дорого. И услуги эксперта тоже. Я работаю в школе из удовольствия.
– А на чем в искусстве ваш муж специализируется?
– Живопись, графика, антикварные вещи, современное искусство…
– А скульптура?
– И скульптура.
– Какая обширная область. Размах.
– Вы надо мной смеетесь? – вдруг заподозрила Лида.
– Нет, что вы. Меня просто удивляет диапазон.
–    У Пола нет художественных талантов, – обиженно сказала Лида, будто это Никита не дал Полу талантов, – но у него большие познания, чутье и острое чувство прекрасного.
– Глядя на вас, в это можно поверить.
Лида немедленно расплылась в довольстве.
– А глядя на вас, нельзя и предположить, что вы можете быть таким галантным. Вы были угрюмы и грубы во время  нашей первой встречи. Но вы имели на это право. Я тоже была излишне возбуждена, истерична даже. Вы случайно не знаете, как себя чувствует та женщина… девушка?  Я узнала, в какую больницу ее отвезли, позвонила туда, чтобы справиться о ее самочувствии, но мне не хотели говорить.
– Врачи говорят, физически она здорова, а как насчет морального самочувствия… Она не может сказать, у нее нет слуха, чтобы услышать, и языка, чтобы ответить.
– Ка…к ее зовут? Сколько ей лет?
– Екатерина Михайловна Глобина. Катя. Двадцать один.
 У Лиды закапали слезы.
– Извините, – проговорила она и полезла в сумочку за платком. Рылась, рылась, рылась – смешно и трогательно, не нашла и вытерла слезы руками. – Не представляю, что делается в голове у человека, который творит подобные… надругательства над жизнью.
– И слава Богу. Думаю, мысли его пострашнее того, что он делает. Ну ладно, мне пора на работу, – сказал Никита, поднимаясь со стола, к облегчению Лиды.
– А зачем вы приходили?
 Никита только открыл рот, чтобы соврать, как в дверях показалась фигура телохранителя, у которого на лице были написаны все кишечные колики, которые он пережил.
– До свиданья, Лидия Витальевна.
– До свидания, Никита Игоревич. Вам лучше? – сочувственно поинтересовалась она у появившегося в проеме двери телохранителя,  уже позабыв о Никите,  который двигался к выходу, но еще не покинул класс.
 Никита дошел до двери и поманил телохранителя. Выйдя из кабинета и заведя его за дверь, Никита поделился своими впечатлениями от исполнения охранником его обязанностей.
– Хорошо ж ты за ней смотришь.
– А тебе какое дело?
– Твоему хозяину это не понравится.
– А ты что, настучишь?
– Нет. Но он узнает.
– Она ему скажет?
– Она тебя будет защищать. А ты ее хреново защищаешь. Ее уже можно было несколько раз выкрасть, пока ты сидел на унитазе.
– Что мне, с обосранными штанами, что ли, ходить? Понос не спрашивает.
Чопик поставь, – посоветовал Никита и важно удалился, как инспектор, который осмотрел
предмет инспекции и сделал все замечания.
 Телохранитель ярко высказался ему в спину по поводу людей, сующих нос в чужое дерьмо, и вошел в класс, где Лида энергично орудовала шваброй. Подтирая разлитую воду, она развезла ее по всему полу.
 От влюбленной бабы-дуры толку никакого, сокрушался Никита. Полное отсутствие критического взгляда на мужа, слепая вера, преступная наивность, любовь кошки, дурацкая прыткость белки и очарование пушистого хвоста – вот чем была Лидия Витальевна Павлова-Эммет, странное и парадоксально симпатичное создание, полное жизни и естественности, социально адаптированное, но будто в скобках живущее. Столько времени потратил, а результат практически нулевой. Нет, кое-что он все же понял в Поле Эммете: тот очень берег свою жену. Значит, не мог с ней такую жестокую шутку выкинуть?
 Этот вопрос Никита мусолил, пока ходил в аптеку за закрепляющим средством для телохранителя, пока относил купленное, пока искал охранника по всем школьным туалетам. Завершив операцию спасения вручением средства, Никита, топая в управление, пришел к весьма туманному, зато все объясняющему выводу: психика человека на многое способна.

               * * *
  
 Никита нашел отечественного эксперта в искусстве, который специализировался на  живописи, и выяснил, что тому известно о других экспертах. «Живописный» эксперт назвал нескольких очень хороших, и среди них не было Эммета. Никита спросил о нем сам. «Живописный» эксперт знал Пола Эммета, но относился к нему с высокомерием и пренебрежением. Никита поинтересовался: чем вызвано такое отношение, тем, что Эммет плохой эксперт? «Живописный» эксперт не знал, какой Эммет эксперт, его раздражала широта экспертных интересов Эммета, попахивало некомпетентностью, с его точки зрения. Никита сделал вывод, что попахивало ревностью и конкуренцией, хотя ему тоже было очень странно: как можно быть знатоком сразу во всем?
 Распрощавшись с экспертом и выйдя на улицу, Никита увидел Пола. Он стоял, опершись о дверцу своего джипа в ожидании.
– Давно ждете? – спросил Никита, закуривая.
Послушайте, Никита, – начал Пол, отрываясь от машины и приближаясь к нему, – если вам нужно что-то знать обо мне, спрашивайте меня.
– Вам Лидия Витальевна сказала? А, извините. Вы подслушали ее мысли? Или мои?
– Не надо беспокоить Лидию. Вы пугаете и волнуете ее.
– И в мыслях не было, мистер Эммет.
– Вы можете называть меня Пол.
– Как продвигается ваше личное расследование, Пол?
– А как ваше казенное?
– Ничего нового.
– Правда? А я прослушал несколько профи по резанью тел – ничего тоже. К сожалению, я имею не много времени, только пока Лидия в школе.
– Даже телохранителю не доверяете?
– Мне спокойнее, когда я приглядываю за ней сам.
– На нашу охрану не хотите положиться.
– Не собираюсь этого делать. Время пройдет, он не нападет, и вы снимите вашу охрану.  Кроме того, вам не мешает бы признать его специалистом.
– Ну да, по резанью тел, как вы выражаетесь.
– Не только. Пять жертв, а вы ничего не имеете, кроме почерка. В таких делах, если оставить хирургию, не нужно особую подготовку. Достаточно иметь умную голову.
– В смысле?
– В смысле все можно продумать умной головой.
– А как быть с преступными навыками?
– С угонами машин? Взломом? Я и говорю: не мешает бы признать в нем специалиста. И не стоит недооценивать.
– Большое спасибо, Пол, вы очень помогли. Мне бы ни за что не додуматься самому.
 Пол прохладно улыбнулся и продолжал:
– Что касается, куда я ездил в последнее время, назовите мне дату появления каждой жертвы, и я дам вам полный отчет. А сейчас вы должны извинить меня. Я спешу, Лидия ждет. Хорошего дня, Никита.
– До свиданья, Пол. Передайте привет Лидии Витальевне.
– Я не побеспокою ее напоминаниями о том событии, а вы есть такое напоминание,  – отбрил Пол Никиту, открыл дверцу и сел за руль. – Не нужно подвезти вас?
– Спасибо, здесь рядом.
 Пол поглядел в глаза Никите, улыбнулся его мыслям, хотел что-то сказать, но не сказал,  кивнул, прощаясь, и уехал.
 Глядя вслед удаляющейся машине, Никита думал, что если Эммет и не Скульптор, то в чем-нибудь другом замешан точно, например, в контрабанде предметов искусства, хищении  их  или подделке. Нужно подкинуть Эммета с его экспертной деятельностью ребятам из отдела имущественных преступлений, пусть проверят. Очень уж напрашивающейся на нехорошие предположения была личность супруга Лидии Витальевны.
 Никита пошел в «Общество исследований аномальных явлений», где ему сообщили, что случаев стопроцентного чтения мыслей неизвестно. Едва отбился: был заподозрен в чтении мыслей, затем в сокрытии читающего. Никиту настойчиво уговаривали заставить того, кого он скрывает, связаться с «Обществом». Если бы они знали, что у него имелся Эммет, который и был тем неизвестным случаем…

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…)


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики