Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Валерий Гаевский (г. Симферополь)

"Фанданго" № 5

Начало "ПОЗДРАВИТЬ ИМЕНИННИКА" 

Поздравить именинника

(продолжение)

 

Что я мог еще добавить в мой текст за предстоящие сутки?.. Мне хватило двадцати семи минут, если верить часам, двух сигарет и трех глотков бурбона. Я отложил ручку и отправился в ванную, мечтая окунуться на время в теплые воды забытья и теперь, после исполнения заветного желания Коры, подумать над вечным вопросом: люблю ли я ее так же, как пишу об этом?..

Определенно, я уснул, нежась в ванной, потому что совершенно не помнил своих мыслей на предмет «вечного» вопроса. Это роковое обстоятельство, то есть мой сон, очевидно, и было воспринято Корой как второй, после письма, толчок к действиям.

Уже потом я представил, как она смотрела на меня, спящего в воде, как держала в руках лист бумаги, дочитывая или перечитывая текст... Я не слышал, как она вернулась, не слышал, как вошла в ванную, не видел, как медленно разделась догола... Тихонько обвив мою шею одним из своих узорчатых капроновых чулок, она зашла в воду и, прыгнув коленками мне на грудь, стала душить меня, захлебывающегося в воде... Так начинался ее полет...

Она была очень сильной и, как потом выяснилось, изрядно выпившей. С большим трудом мне удалось схватить ее за запястья и рывком скинуть с себя... Она выскочила из воды, села на циновку и, обвив свою голову, закрыв глаза, закачалась как буддистский монах в трансе.

– Как мило, что ты вернулась раньше, чем через обещанные сутки, – прохрипел я и, стащив ее мокрый чулок со своей шеи, скомкав его, швырнул ей в лицо. – В мои планы совершенно не входило быть сегодня задушенным и утопленным в ванне со вспенивателем, уж извини, не поддался...

– Ты изгнан, Герди, ты изгнан окончательно... Я изгоняю тебя как человека не способного любить! Я изгоняю тебя, изгоняю...

– Уж не из Рая ли ты меня изгоняешь, или как еще зовут это замечательное место?

– Это замечательное место зовут «моя жизнь», придурок!

– Вот как! А я было решил, что его зовут «моя жизнь» и что ты из нее меня собиралась изгнать... Но в этом случае я – против. Кроме того, ты допустила немыслимую вольность в трактовке своей акции, милая. Уж если ты решила кого-то изгонять из жизни в своей ванной, то вовсе не обязательно было для этой цели раздеваться догола и залезать туда же...

– Я – голая? – ее голос дрогнул, и глаза наконец раскрылись. – Неужели я голая! Это правда... Боже мой, Герди, прости, прости меня!

Наверное, я засмеялся тем самым гомерическим хохотом, от которого должны сотрясаться стены и трескаться зеркала.

– Что простить, Кора: то, что я изгнан, или то, что ты голая?

– То, что я пьяная...

– Ну, уж это совсем напрасно. Ты такая, какая ты есть, даже пьяная. Успокойся. Когда-нибудь у тебя обязательно получится, только не со мной.

– Да,– она кивнула,– не с тобой. Ты изгнан, потому что я люблю... Кудряшова. А ты уходи немедленно! – она указала мне пальцем на дверь. – Все. Сегодня день истины: прощай!

– Сегодня не день истины, Кора. Сегодня день исполнения твоего заветного желания.

– К черту тебя! К черту желания. У меня нет больше на сегодня никаких желаний.

– Я не сомневался. Я об этом тебе и написал.

– Что ты написал? Ты написал... да, ты что-то написал... Все, что ты написал, как минимум, принадлежит мне... Прощай.

– Прощай, Кора. И с днем рождения тебя... Кудряшов тебя хотя бы поздравил или он уже плавает в своей ванной с высунутым языком и посиневшими от страсти губами?

...............................

Она не ответила. Она спала, мокрая и растрепанная, сидя голой в позе лотоса на мокрой циновке.

 

* * *

– Кудряшов, ты всегда был большим умником...

Он поправляет меня, подняв палец перед своим носом:

– Умницей, Герди, умницей...

– Нет, понятно,– соглашаюсь, – и для постоянной тренировки своего ума ты с двадцати лет стал заниматься психологией?

– Если быть точным, то с четырнадцати. В семнадцать я уже учился в Стенфорде и через год получил Золотую стипендию от Академии, и что?

– Чем тебя привлекала твоя работа?

– А чем привлекает любая страсть? Вот этим самым, Герди. Это была моя страсть. Только моя, ни на что больше не похожая. Где я мог найти себе подобных? Я должен был многое узнать о моей страсти, о ее признаках, о ее возможностях... Как потом выяснилось, школа психологии – сама жизнь. Это прописная истина, но каждому приходится открывать ее самостоятельно... Боже мой, что я несу! Какой-то рутинный бред! Герди, в чем дело, что ты хочешь выяснить?

– Ты, вообще-то, собирался угощать меня ужином...

– Ах, ну да... Значит, так: салат из брюссельской капусты с артишоками и спинками кальмаров под белым соусом, настоящая русская кулебяка, рыба по-польски, фаршированная и совершенно потрясающая, под винным соусом, –  все это, мой друг, включая хорошее бренди – перед твоими глазами...

– Кудряшов! – подойдя к столу, я спешу с восторгом оценить внешнюю привлекательность блюд и сервировки. – Трудно покривить душой, но, по-моему, ты психолог и в кулинарии.

Он поднимает свой вездесущий указательный палец к лицу:

– Если ты скажешь, что я кулинар в психологии, то тоже не ошибешься. Присаживайся, неугомонный Герди, сегодня есть повод. Признаюсь, когда ты позвонил и поздравил меня утром, я даже растерялся. Я совсем забыл...

– Еще раз с днем рождения, Андрей!

Мы чокаемся и выпиваем. Несколько минут молча едим, старательно пытаясь спрятать возникшее напряжение.

Первым не выдерживаю я.

– Ты позвонишь?

Он кивает, методично продолжая жевать. Я наполняю наши бокалы новой порцией бренди. Он опять кивает, не глядя на меня. Мы снова чокаемся и выпиваем залпом.

– Кудряшов, ты, конечно, знаешь, что ты гений? Особенный и единственный, и хотя ты увел у меня Кору, точнее, она предпочла тебя мне, –  мы все равно друзья... Мы не видимся с тобой по сто лет, но мы все равно друзья, ты согласен?

Он кивает. Я продолжаю:

– Так вот, мой уважаемый кулинар от психологии, согласись, что быть твоим другом, но при этом быть в загоне от славы – довольно печальная действительность. Не знаю, как я до сих пор это переживал и выносил!.. Кудряшов, я журналист и писатель, но у меня сейчас застой, понимаешь... Нужна сенсация или что-то в этом роде. Нужен сюжет. Я подумал: у меня такие известные друзья, которые почему-то достались всем другим, но только не мне... Надо исправлять ошибку. Кудряшов, я же знаю, что ты человек не жадный... Поделись со мной каким-нибудь из своих секретов, тех, что ты держишь в заначке... Ведь наверняка не все твои открытия вошли в монографии и отчеты?..

Он перестает жевать и наливает бренди по третьему кругу. Поднимает бокал, чокается с моим, стоящим на столе, потом долгим и пристальным взглядом изучает на просвет свой бренди, ловит искорки, жмурится...

– А если ты ни черта не поймешь в том, чем я могу с тобой поделиться, – вернее сказать, с миром через тебя? Если мир ни черта не поймет из того, чем я с ним поделюсь, как тогда?

– Ты опасаешься за мир, или за себя, или за меня? – спрашиваю.

– Считай, что за тебя.

– Поясни, в каком смысле?

– В простом, Герди, в простом. А что, если твоя публикация окончательно дискредитирует твои писательские потуги?

– Тогда я повешусь, Андрей.

– Ну что ж... значит, ты уверен в себе. Тогда договорились. Когда начнем?

– Прямо сейчас, если ты не против.

– Хорошо. Тогда слушай... Долгое время я занимался одной темой... Ты знаешь, так называемое ученое человечество издавна страдает манией классификации. Это ведь удобно, не правда ли: все свести в таблицу, связать в систему, расставить координаты, завести картотеку, выверить доминанты, субдоминанты, собрать справочный материал, засушить гербарий, издать каталог – и главное... главное: самому в него верить и научить верить других. Классификация всегда была лебединой песней любой науки. Все это так, но вместе с тем нет ни одной области знаний, где бы не было осложнений, заведомо больших погрешностей, подтасовок, произвольных и непроизвольных натяжек. Все это в такой же мере коснулось и психоаналитики... Ах, святая простота, ты понимаешь, о чем я?.. Души возможно классифицировать как деревья, камни, животных, как облака, наконец. Так появилось понятие «психотип». Не я его придумал. Им пользуются давно и небезуспешно... Есть некие штампы в поведении, реакции... Они типичны, их можно просчитывать наперед, предугадывать. Моя гипотеза поначалу казалась мне сумасбродной, бездоказательной, даже шутовской. Но она не давала мне покоя, преследовала, снилась... Ты знаешь, как большинство людей воспринимают меня? Не знаешь. Я отвечу: не более чем древним литературным творчеством, забавным, иногда поучительным, иногда примитивным, выносящим на поверхность дикие природные начала. Большинство людей и не догадываются, что мифы, при всей их деталировке, фасадности и метафоричности, –  целиком закрытая информация... Чем больше я размышлял над этим, тем больше убеждался, что мифы и их персонажи – готовая и совершенная классификация психотипов... Боги, полубоги, демоны, духи, герои, разряды существ, –  все это типы определенных посвящений, очень древних, очень литературных, но очень точных, живущих и сейчас... Вскоре я открыл амазонок...

– Ах, ну вот, – вздыхаю я, – наконец-то добрались до этих негодяек! Выпьем, Кудряшов?

– Выпьем.

– За амазонок?

– За них.

– А ты не боишься своей трактовкой накликать на нас какую-нибудь беду?

– А ты – своей обещанной статьей?

– Ну я-то получаюсь вторичен, автор идеи все-таки ты...

Он смеется, впервые за целый час смеется и, разумеется, его указательный палец опять перед ним и служит ему на сей раз живым метрономом.

– В чем дело, Кудряшов, – спрашиваю, – что тебя так развеселило?

– Твоя реакция, Герд. Ты уже начинаешь сомневаться: а дослушивать ли мою историю до конца?.. Что ж такое, дружище, ты только что блистал самонадеянностью и вдруг заметался, с чего бы? Боишься что-то узнать о своих женщинах? Не бойся. Твои женщины прекрасны, и, кстати, они действительно все... амазонки.

– Откуда ты знаешь, умник, откуда ты можешь знать обо всех?

– А вот могу, Герди, могу. Я знаю Кору... Ты притягиваешь таких.

– Каких «таких»?

– Таких идеальных, но сам о них ничего не знаешь.

– Вот это уже в высшей мере любопытно, Кудряшов... Чего же я не знаю?

– Ты не знаешь обусловленности. Вот смотри... Перед тобой легендарная амазонка – одногрудая воительница, не признающая брака с мужчинами, вообще не признающая мужчин как равных! – захватывающая оных в плен и использующая в качестве оплодотворителей, а затем, по сюжету, убивающая их. Вся модернизация их психотипа претерпевает существенные изменения в последующие времена. Из психогенного кода исчезает кровожадность, но на смену ей приходит мстительность и гордыня, потому что по-настоящему ценным признается только женский опыт наследственности... Мужчина – лишь удобное средство для достижения личных целей. Но в изощренности ее подходов он может дорасти даже до «дела всей ее жизни», «друга-собеседника» или «любовника-слуги»! Амазонка всегда волевая, никогда не признающая своего поражения... Ее новая жизнь среди цивилизации – это сублимат кайфа и битвы. Неукротимое стремление стереть половые различия делает ее заметной в обществе, выдвигает в лидеры ее интеллект, как и желание всегда принимать самостоятельные решения с любыми потерями, возможно, даже включая «видимость» вреда для себя... Теперь, экзальтированная в слове и поведении, она – объект внимания многих мужчин, в их среде она не «кукла», не «крошка», – напротив, она афиширует свою сильную позицию и принимает покровительство только тех, кто берет на себя ее финансовые расходы, при этом, о да, она снисходительна к тем, кто этого не делает, но по воле судеб втянут в орбиту ее общения. Тебе кажется, что она заинтересована абсолютно во всех своих друзьях и знакомых, и что ее любимое занятие – «наводить мосты» взаимной пользы выгоды и интересов. Но нет, – в полноценном прицеле ее суперсветскости всегда могут находиться только ключевые жизненно важные объекты и энергии...

Сублимат «кайфа и битвы» – ее стиль, ее огранка! Все материальное для нее – это «внекастовое занятие» – этим вопросом будет заниматься кто-нибудь другой – вполне впряженный родственник или любовник, хорошо натренированный приятель или коллега... Улавливаешь? Настоящая амазонка мыслит себя в качестве мозгового центра, арбитра и цензора. Любовь и секс – это ее военные атрибу-ты. Что было в древности – лук и сеть. Точно. Лук и сеть... Любовь и секс... И вот что занятно: амазонка – единственный психотип, который мстит за любовь. Это высший мотив «кайфа и битвы»... По-чему? Потому что генетическая метафора одногрудой воительницы – это не единственный, но очень серьезный оградитель ее касты. В древнем ритуале амазонок – удаление правой груди для более удобной стрельбы из лука – видится иное стремление: «омужествить» женское тело, по-другому го-воря, ограничить его физическую полноту. Уже потом – аскетическая система воспитания и заучивание пунктов кастовой морали. Правая грудь – это принесение в жертву всего материального – такова символика ритуала. Но современные амазонки двугруды, это значит, что психическая метафора касты дремлет в них очень глубоко... Азбука любви всех амазонок ограничена внешне лишь потому, что предельно накалена внутренне. Это внутреннее – «левая грудь» – требует самых пиковых всплесков, самых ярких вспышек. Разумеется, если таковые всплески и вспышки не доставляет амазонкам противоположный пол – их генетическая реакция – бессознательная месть за любовь. Иногда эта месть доходит до полного отторжения... Ты, Герди, был отторгнут Корой по той же причине. Вот чего ты не знал... Как теперь, возмешься писать о моем открытии всерьез или передумаешь?..

– М-да, – вздыхаю я, переводя дух, – и много у тебя таких идей, умник?

– Умница,– поправляет он, вознося свой перст.

– Ну хорошо, умница,– соглашаюсь. – Так много?

– Ну какая тебе разница? – отвечает. – Их есть у меня.

– А этих самых, – я делаю вид, что озабоченно тушуюсь, – «вспышек и всплесков» для Коры у тебя пока хватает?

Он усмехается. И это правильно, думаю я, с какой бы стати такому мэтру-кулинару психологии лезть в драку?! Бедный Кудряшов.

Он словно чувствует мою тему:

– Бедный Герди, твой вопрос поистине трагичен. Кора давно мстит нам обоим, и месть ее, кажется, не намерена угасать. Остановить ее и предвидеть все ходы нам с тобой в ближайшие годы не грозит. Постулаты «кайфа и битвы» амазонками никогда не изживаются до конца... Она просто будет использовать любой удобный случай, чтобы пришпилить тебя и меня.

– Андрей, неужели нет рецептов достойного сопротивления?

– Да отчего же, есть конечно.

– Какие?

– Спокойно принимать свою участь.

................................................

– Что, христианское смирение и мужская солидарность вместе?

– Ну, вроде того. Причем в равных пропорциях, как я понимаю.

– Мило. Это похоже на монашеский орден. Мне нравится. С днем рождения тебя, Кудряшов! А я, представляешь, когда шел к тебе, все хотел найти зацепку, как поругаться...

– Ну, считай, получилось: ты поздравил меня, а я – тебя. Как насчет десерта, мистер Полонски?

Я улыбаюсь.

– Ты хочешь сказать, что, кроме кулинара, ты еще и кондитер в своей науке!..  

 

* * *

Руди Лиске. Он всегда отлично плавал– и в прямом и в переносном смысле. Воды журналистской стихии держали его как пенопластовый поплавок, даже лучше. Я только пытался что-то писать для газет, да и то с большими оговорками и натяжками, а Руди, как тренированный дельфин-разведчик, уже проплыл все мыслимые дистанции и своим графоэхолотом отсканировал шельф публицистики на всем западном побережье. И творил притом, как уже было сказано, монументально. Что собой представляла его нервная система, – для меня, возможно, навсегда останется загадкой. Он писал обо всем в стиле экзальтированного неоклассицизма. Я всегда хотел учиться именно у Руди. Сам Руди, по его признанию, учился у Гессе. Ну естественно, у кого же ему еще было учиться, как не у своих. Впрочем, Гессе, на мой взгляд, был гениальным экзистенциалистом и соматическим мистиком. Немцы вообще – первостатейные мистикофобы, тут даже не нужно ходить за примерами, достаточно открыть их философию, пройдясь от Канта к Шопенгауэру, затем к Шлегелю и заканчивая Ницше. Неважно при том, чем их
философия будет прикрываться – рационализмом или его противо-положностью, или вообще полной схоластикой, замешанной на социально-революционных инстинктах.

Помнится, в тот год Руди разрабатывал тему отшельников и так называемых социальных изгоев: бродяг, затворников, антиутилитаристов, – словом, всех, кто, так или иначе, ничего не демонстрируя, старался сохранить в кармане живую сакраментальную фигу, чтобы этой фигой постоянно утешать себя, а при крайней неизбежности – припугнуть обнаглевшую харю цивилизации. Нельзя ска-зать, чтобы тема эта отличалась особенной благодарностью, но Руди оставался Руди: с упорством и изобретательностью своих головастых предков приподнимал он любую завесу неведенья над упомянутой темой и если убеждался в наличии фиги у субъектов своего интереса, – тут же разворачивал необыкновенную картину катарсиса человеческих идеалов, зловеще юродствовал, не забывая мо-рально изничтожить пару десятков своих оппонентов в сфере культурологии и на закуску сочинить какой-нибудь издевательский меморандум. Его статьи печатали без малейших купюр, потому что читать Руди было так же интересно, как читать, например, Кафку или Гоголя. Я уверен, что его газетные публикации вполне могли сойти реальными заготовками для самых изысканных сценариев.

В тот день я встретился с гером Рудольфом Лиске в его неофициальном офисе, который хозяин шутя называл то Раздевалкой Мысли, то Примерочной Духовного Имиджа. Известное представление о том, что журналист в обществе – это почти то же самое, что легальный разведчик, способствовало приживанию в журналистской практике гримерно-театральных приемов работы. Руди, решив развить основы цехового мастерства, положил на ту же полку совершенно новационный принцип: профессиональному журналисту необходимо учиться менять не столько внешность, сколько сами убежде-ния, привычки и моральные качества. Обладание такой гибкой системой перенастройки обеспечит вам беспрепятственные контакты в любом обществе, а журналистика и есть контакты, притом, главные из них – это контакты сознания со своим Я. Следовательно, чем чаще вы переоблачаетесь внутренне, тем больше у вас шансов увидеть свое Я с разных сторон, и контакты от этого не потеряют ни капли того привлекательного драматизма, которым так чревата человеческая история хотя бы в своей литературной версии.

Что означал последний тезис применительно к его автору, я еще не знал, то есть не знал, насколько далеко Руди зайдет в своем экспериментаторстве. По тому, какой разор и запустение царили в его обычно образцово прибранном помещении, я определил, что Руди находится в конечной стадии внутреннего «переоблачения»: уйма пластиковых контейнерчиков от порционных обедов, пустые бутылки от скотча, банки от «Колы», скомканные бумаги, газеты, разорванные пакетики от презервати-вов, еще какая-то мишура и ошметки – все это валялось горкой под стеной у двери... Сдвинутая по центру мебель загораживала двуспальную тахту как цитадель... Сюда же, прямо к постели, был развернут компьютер и кондиционер, вынутый из приоконной ниши...

Дверь в туалетную комнату была открыта, и оттуда несло тухловатым запахом нестиранного и длительно замоченного в порошке белья...

– А-а, ну вот и отдельный живой представитель внешнего мира! – Руди щелкнул костяшками пальцев в подтверждение какой-то своей удачно найденной формуле бытия. –  Хочешь статистику?.. Сейчас на Земле пятнадцать миллиардов мирно и не очень мирно пасущегося люда... Так вот, количество визитеров на одного даже спрятавшегося от всех...

– Гуманоида, – подхватил я.

– Будет равна одному Герди в месяц, – закончил он.

– На самом деле Герди – величина непостоянная, – поправил я, освобождая наконец проем двери и проходя в комнату.

– Поэтому ею можно пренебречь, – подытожил Руди.

– Вот только попробуй! – пригрозил я.

– И пробовать не буду. Но лучше бы ты был ею.

– Ты о ком?

– О той, кто иногда приносит сюда, кроме соблазнительных форм, еще какой-нибудь нелишней жратвы.

– Вы, немцы, все одинаковые: жратва и бабы – других тем нет. Я теперь окончательно раскусил этого вашего Фрейда. Он, небось, так же, как ты, прятался в своей однокомнатной психушке и принимал пациенток с гамбургерами под мышкой...

– Много ты понимаешь в подмышках, польское ты седло!

– Почему «седло»? – я с трудом удерживался от смеха. – При чем здесь седло? Сам ты седло, и офис у тебя – конюшня! Кстати, это совершенно очевидно.

– Очевидно не это. Вот мне очевидно, что передо мной стоит разнузданный энтропийный тип, дитя псевдокультурного разврата, дядя моральных упадков и племянник пустозвонства!

– Замечательно! Должно быть, так приветствовать друг друга могут только боги. Почему бы тебе не назвать меня просто родственником?

– А что ж, это мысль!

– Тогда выбирай степень родства правильно.

– Степень родства будет такой – сводный прыщ! Устроит тебя?

– Ладно, Руди, сдаюсь... твоя взяла.

– Ага! Вот видишь... Но ты боролся честно, а посему будь как дома и не стесняйся моего радушия...

– Его у тебя и впрямь предостаточно. И давно ты так забаррикадировался от мира?

– Восемнадцатый день, хотя точную дату знаю не я.

– А кто?

– Она. Мой доктор. Мы договорились, что она будет меня навещать, хотя я теперь думаю, что чистоту опыта мы все-таки нарушали.

– Гм, ну это как-то, знаешь, бросается даже не в глаза, а под ноги,– я многозначительно оглядываюсь по сторонам.

– Нет! – он вдруг как-то слишком оживленно взмахивает руками. – Обстановка здесь ни при чем... Беда вся в том, что я еще продолжаю говорить об этом со стороны... То есть я здесь, и я знаю, что я здесь, понимаешь... а я должен был забыть...

– О чем ты должен был забыть? О том, что ты – Руди Лиске, известный журналист, пишущий потрясающие статьи, о том, что у тебя есть друзья, которым на тебя не наплевать?!

– Нет, нет, не в этом дело, совсем не в этом. Просто некая новая истина всегда предполагает некое неизвестное и требует жертв. Как познавать жизнь, если не погружаться в нее с головой, как в омут? Как объяснить явление, если не быть его частью? Это была моя идея и мой путь, но я не знал, как к нему подступиться, даже для того, чтобы писать такие статьи... Меня купили, я сам себя купил для таких экспериментов, и виной всему вот это, – он пнул ногой компьютерный столик. – Это страшная зависимость. Она не дает и часа побыть в нормальной отключке от мира, от всех его раздражителей и увещеваний, от информации, комфорта, от собственной распевающей на все лады животной физиологии... Теперь вообрази себе мой материал. Как я должен впустить в себя всех тех, кто давно и совсем не так, как я, отказался от таких тупых порций псевдоподпитки – людей с глубинными представлениями... Представлениями чего?.. Да той же самой жизни, в которой мы все, и эта коробка с экраном смыслит столько же, сколько стакан о налитой в него жидкости!

– Хорошо сказано, Руди, пожалуй, даже слишком хорошо для восемнадцати дней полумнимого заточения. Но как же ты намерен поступать дальше?

– Как в университете. Хочу пересдать экзамен. Попробовать. Без никого: без компьютера, без доктора, без алкоголя, без еды, даже без тебя, прости, что приходится так говорить...

– Ты меня выдворяешь?

– Нет, не сразу. Ты, конечно, можешь еще побыть немного...

– Руди, а если и во второй раз ничего у тебя не выйдет?

– Тогда я попробую в третий.

– А если ты не доживешь до третьего раза?

– Значит, не доживу. Плевать на это. Одно я тебе скажу: никаких суперстатей от меня больше никто не получит. Наш мир – слишком пошлое сборище, чтобы касаться такой темы, как осознанное одиночество. А журналистика и вся эта гимнастика правды – слишком продажная тварь. Я хочу убить эту тварь, убить только в себе. Я не революционер, Герди, не ДонКихот, не Фауст, не Лютер и не Конфуций... я просто хочу соскочить со своей ленты эскалатора, со своей окопной траншеи, со своего подвязанного зашоренного существования. Я хочу застыть и осмотреться... это ведь не так много, правда? Хотя я догадываюсь...

– О чем?

– О том, что это... много.

– Не знаю, Руди, как ты об этом судишь, но думаю: да, много! Для большинства. Представь: ты – оплодотворитель. Ты запустил прямо в их мозги какое-то свое сверхчувствилище, да еще и посадил перед кнопкой «энтер». Они не простят тебе отсутствия «игры». Более того, они ждут раскрытия всех ее источников.

– Источников?! Ну, уж нет. Пусть я сотворил глупость, может быть, величайшую глупость, но она моя... Ящик Пандоры, оказывается, никогда не бывает пуст, Герди! Главные монстры все еще там... Они в воздухе, в вакууме, они выходят по одному, словно из-за невидимой стенки... Незыблемой, невидимой стенки!

Я вижу, как блестят его глаза, и пытаюсь вспомнить, заметил ли я в куче мусора использованные шприцы. Нет, кажется, до этого не доходило. Слава Богу!

– Значит, тебя не устраивают твои монстры?

– Это не тот вопрос, Герди. Я не могу им сказать: остановитесь и возвращайтесь назад, вам здесь нечего делать...

– Ну, мне ты это уже сказал,– говорю с улыбкой.

– С тобой проще – ты телесный, – он потягивается и делает упражнения головой: подбородком достает то до правого, то до левого плеча. – И с доктором моим... Она тоже, знаешь ли, вся плоть и...

– И плоть! – подбрасываю ему сравнение. – И как звучит у тебя основной диагноз?

– Вообще-то у меня их три, с ее точки зрения, и все неизлечимые. Знаешь какие? Слушай... Интеллектуальная одержимость, половая невоздержанность и социопсихологическая неадекватность.

– И ты с таким набором пытаешься затворничать?

– Вот именно с таким. С другим, то есть с противоположным, это было бы бесполезно, по крайней мере для меня, а так даже плохой результат – результат! Все интересно, понимаешь, и все непредсказуемо. Ну был бы я каким-нибудь натренированным самадхами йогом – и что? Да ничего. Ну завязался бы в бантик, ну, телепортировал бы куда-нибудь свой покорный дух...

– Да,– киваю я с сочувствием, – скукотища!

– Вот! – он делает приседание и похлопывает себя по коленкам. – Наконец-то ты меня понял, мой добрый и прекрасный монстр! Но, кстати, а почему мы говорим все время только обо мне?

– Видишь ли... – я беру ту многозначительную паузу, которую так долго готовил и удерживал. – Совсем недавно я обнаружил, что почти у всех моих друзей, а значит, и у тебя, Руди, обнаружился некий новый синдром...

– Так, так, интересно, интересно... И в чем же он?

– Ты не поверишь.

– Поверю, Герди, клянусь, я во все поверю, тем более в сказанное тобой.

– Тогда приготовься и, пожалуйста, прекрати заниматься зарядкой хотя бы пока я здесь. Послушай, тут действительно какая-то тайна или затмение... Вы все как бы в разное время и при разных обстоятельствах забываете о дне, в который я к вам прихожу.

– Ничего не понял, – он трясет головой, но это уже, к счастью, не упражнение. – Мы забываем день... ничего не понял. Объясни подробней.

– Подробней некуда, Руди. Просто сегодня твой день рождения. Вот и все!

– Погоди, погоди, – он подбегает к компьютеру, поворачивает монитор к себе и смотрит на высветку даты. – Боже мой, а ведь правда! Герди, ты и представить не можешь, как я рад! Герди, постой, давай разберемся, что происходит...

– Уже произошло, – говорю я уже в дверях.

– Герди, постой, не уходи, ты же не обиделся... Ты не должен обижаться, – это неправильно, мы ведь друзья. Мы лучшие из лучших. Так всегда было. Мы собирались вместе, мы рассказывали друг другу о своем сокровенном...

– А сколько нас, ты помнишь? У тебя это в компьютере записано?

– Да, конечно, конечно, записано. У меня есть файл... Одну минуту! – он лихорадочно щелкает по клавиатуре.

– Руди, – говорю я тихо, открывая дверь,– удачной тебе пересдачи, и с днем рождения!

Он что-то бубнит, фыркает, ругается, хлопает себя по коленкам. Он живет в своем ритме и в своей стихии, – Рудольф Лиске, замечательный человек, у которого я всегда хотел учиться.

 

***

«Искать Эдди в ночном городе? Искать Эдди Крысу в самых горячих местечках и притонах? Искать Эдварда Гранта среди неуемных «пастбищ» празднободрствующего люда, дикарей, готовых обобрать тебя до нитки, угнать твою машину, под дулом пистолета для забавы заставить драться с накачанной культуристкой или поднимать привязанные к мошонке гантели... Нет уж, увольте», – говорил я себе и продолжал разгуливать по этому самому ночному городу, который днем я называл своей родиной, крестным пространством своей души и свободы, городу, откуда всегда хотелось тайно бежать и куда всегда хотелось явно возвращаться, улыбаясь знакомым домам, площадям, скверам. Поразительно и страшно сживаемся мы с громадиной этой нашей искусственной реальности, раство-ренные в ней, поглощенные ею, ждем момента вдруг возникнуть сначала для окружающей толпы, а потом, все сужая и сужая поле своего зрения и материальной памяти, окопаться в каком-нибудь сравнительно тихом и почти безлюдном углу, но продолжать ощущать себя воскресшей из небытия песчинкой, которую если и продолжают подтачивать разные волны и реактивы, но зато по ее собственному, «песчиночному», на то согласию. Иллюзии и аффекты, страхи и соблазны – все это рядом, к ним можно приблизиться, резко или плавно, все равно как; можно удалиться, не замечая никого и ничего вокруг, а можно сыграть в нейтралитет, настороженный или доверительный, все равно какой... Просто ты будешь знать, что роль для этого дня или для этих нескольких часов так или иначе будет сыграна и достанется тебе целиком, без дублеров. Величайшее утешение, что потом, где-нибудь в просмотровом зале Монтажной студии Режиссера Всех Отснятых Сюжетов твоему эпизоду будет обещан повтор, возможно даже, не один, возможно даже, что его вклеят в чью-нибудь, кроме твоей, память... или даже судьбу!..

Интересно, что бы сказал Эдди Грант относительно такого виденья своей перспективы, при том, что его «телесная перспектива» постоянно блуждала в ночном городе в крестных пространствах клубно-бордельно-казиношно-салонной жизни? Разумеется, а где еще Эдди мог почерпнуть столько вдохновения образца и пробы Бодлеров своего времени. Впрочем, время у поэтов, как говорят, всегда одно и то же, или их два: одно – «от начала творения», другое – «от начала изгнания»... «Я всеми принят, изгнан отовсюду», – это как раз об Эдди. И надо сказать, что сегодня я понимал, что это и обо мне тоже.

Первая попытка навести справки и получить ориентиры в топлес-клубе «Пупки ангела», несомненно, была первым происшествием этого вечера...

Силиконовые дивы, заполнявшие сверкающие танцевальные подиумы, как всегда, вгоняли в плотоядный транс разгоряченных мужиков. Барные стойки были облеплены до отказа, волны инструментального диско-блюза колыхали публику от края до края. Статные шести – и семифутовые вышибалы в черных очках мрачновато, но тоже слегка враскачку, прохаживались по залу, отыскивая всем своим прилежно обученным чутьем кандидатов в маньяки, бузотеры и сексуальные хулиганы. Нашедшемуся кандидату приходилось или изрядно искупаться, или покидать бодрые ряды выжимателей тестостерона...

К одному из вышибал подошел я.

Он остановился, осмотрел меня с головы до ног и первым делом хлопнул себя по левому борту пиджака, очевидно, убеждаясь на всякий случай в целости своего припрятанного арсенала.

– Какие-нибудь проблемы, приятель?

– Никаких проблем... Точнее, одна... Я ищу человека по имени Эдди Грант. Он такой полноватый, с рыжей бородкой и с серьгой в левом ухе, все время что-то пишет в своем блокноте... Он, вообще, поэт, очень хороший поэт, но любит толкаться в таких местах...

– А ты кто ему будешь?

– Да так... друг. Друг юности.

– Ага, друг, говоришь... Ну ладно. Эдди?.. Вообще-то, у нас есть один Эдди, но он без очков и без серьги, но с блокнотом. Он – хозяин заведения. Могу проводить, только имей ввиду, если ты пудришь мне мозги...

Сам не зная зачем, я соглашаюсь с этим крупномастным блюстителем порядка идти к Эдди, ко-торый совсем не мой Эдди, а скорее – его.

Мы пересекаем зал танцующих «пупков» и проникаем в смежные служебные помещения, в которых, оказывается, не менее людно: цветные и белые парни, разодетые на все лады «ночного театра», толкутся здесь, переходят из комнаты в комнату, о чем-то оживленно беседуют... Мы проходим коридор, поворачиваем налево, еще раз налево и оказываемся перед комнатой за стеклянной перегородкой: у стен несколько столиков, в центре – биллиардный с еще не разбитым на «травке» треугольником шаров, будочки «одноруких бандитов» слева, кресла сидячих тренажеров справа, а «пупки ангелов» здесь меняют квалификацию – прислуживают официантками.

– Внутренний сервис,– то ли шутит, то ли констатирует нечто из привычного ему расклада жизни мой здоровила. – Там, в глубине, за столиком, на котором стоит большое страусиное яйцо, расписанное, как пасхальное, – это Большой Коктейль Эдди, – он сам. Он здесь всем выдает поручения. Иди, не бойся. Скажешь, что ты от Тони Червяка.

– Тони Червяк – это вы? – спрашиваю. 

– Как ты догадался?

– Да никак. Просто по смыслу.

– Правильно. Ну все. Увидимся в следующий раз. С тебя чаевые. Запомни меня, – он разворачи-вает меня к двери и хлопает по спине. – Будешь благодарен!

Разумеется, моя спина так не считала, да я и сам уже жалел, что добровольно впутывался в ка-кую-то игру-неразбериху.

Человек, пьющий из трубочки Большой Коктейль Эдди, явно не сходился с моими описаниями Эдди Гранта, данными здоровиле: он был лыс, толст, круглолиц и все время бегал глазами по сторонам.

– Добрый вечер, мистер Эдди! Я от Тони Червяка к вам...

– А, новичок... Привет. Присаживайся. Чем же ты провинился сегодня, что тебя привел ко мне мистер Червяк? Любишь неприлично подглядывать за девочками, да? Лезешь к ним целоваться, шалишь?.. Ну, это неплохое дело, конечно, но придется тебя за твои провинности трудоустроить. Я дам тебе какую-нибудь из них потискать и даже заплачу тебе сотню, но прежде ты окажешь мне услугу... Видишь вон тех людей? Они тут свои, потому что постоянно оказывают мне услуги. Что скажешь, мистер, как тебя?..

– Полонски. Герд Полонски.

– Полонски... гм, мне не очень нравится. Давай дадим тебе прозвище. Ну, скажем, Шалун... Здорово, по-моему, а? Так как, по рукам, мистер Шалун?

– Погодите, мистер Эдди... Я должен кое-что объяснить. Я обратился к мистеру Тони Червяку с вопросом о том, не знает ли он в лицо одного моего друга, которого я искал. Тогда мистер Червяк сказал, что я могу обратиться к вам, потому что вас зовут так же, как и моего друга. Я и не думал наниматься к вам на работу, у меня есть своя...

– Слушай, я тебя что-то не пойму... Ты, по-моему, пудришь мне мозги. В этом заведении есть только один Эдди – это я.

– А разве здесь не может быть посетителей с таким же именем?

– Здесь нет посетителей, Шалун, здесь, как я уже тебе сказал, все свои. И вот что еще: раз уж ты сюда попал, тебе тоже придется стать «своим», причем соглашаться на это требуется быстро. Вот смотри: я заношу тебя в свой электронный блокнотик. Ты у меня будешь под номером сто шестьдесят восемь: Шалун. Герди. Все, – ты в памяти, и физиономия твоя тоже в памяти. Пока Тони вел тебя по коридору, скрытая камера сняла твою наружность в двенадцати ракурсах...

– У вас здесь прямо ФБР, мистер Эдди.

– У меня не ФБР, у меня индустрия ночной жизни. Это гораздо круче.

– Тогда, мистер Эдди, одна просьба к вам... Сделайте все-таки запрос в ваш компьютер относительно моего друга, может быть, он проходит по вашему списку.

– Ладно, валяй... Однако, имей ввиду: на данном этапе нашего контракта с тебя за услугу будет причитаться. Ровно сотня. Иначе говоря, придется тебе сегодня поработать для меня бесплатно.

– Я согласен, мистер Эдди.

– Называй меня «мистер Толстяк», хорошо?

– Хорошо, мистер Толстяк.

– Вот так лучше. Давай имя твоего приятеля.

– Эдвард Грант, поэт.

– Поэт?! У меня нет таких профессий. Ну да ладно, дело пошло, сейчас отщелкаю... Так, так, придется подождать...

Пока длилась пауза, воротила ночной индустрии, с блаженством закатив глаза, присосался к своей трубочке, – содержимое «пасхального коктейля» ощутимо убывало. Я ненароком посмотрел на экранчик его электронного блокнота.

– Кажется, ответ пришел, мистер Толстяк.

– Да, действительно. Одну минуту. Шалун... Что ж, прочтем. Ох, вот бы не поверил! А ты, выходит, мне все-таки мозги не пудрил. Молодец! Есть такой Эдди у меня. Смотри-ка: и фотография в пакете.. Эвдвард Грант по прозвищу Крыса...Ну, поздравляю тебя, Шалун, везучий ты сегодня. На, читай и смотри, этот, что ли? – он передает мне свой неразлучный электронный атрибут.

Вздох облегчения вырывается у меня из груди. Конечно, на экранчике физиономия Эдди, слегка припухшая от недосыпа и разных возлияний, небритая, но все же его.

– Мистер Толстяк, а почему такое прозвище у него? Я об этом ничего не знал. Почему «Крыса»?

– Наверное, потому, что любит всякие подвалы, а может, потому что рыжий, я уже не помню. Он, видать, не очень-то общительный, раз я о нем забыл. Хотя, постой, тут приписка стоит... «Специальное поручение». И больше ничего? Странно, неужели и это забыл? Ах досада, одна досада в жизни! Где же его теперь искать? Ты понимаешь, Шалун, специальное поручение – это не шутка! Во всяком случае, я с этим не шучу. Что же делать?

И тут меня осенило.

– Мистер Толстяк, а давайте мы с вами расширим мой контракт!

– Что ты имеешь в виду?

– Очень просто: я отправлюсь на поиски Эдди Крысы, и это будет моим специальным поручением.

Он скребет свою лысину...

– Неплохо придумано, и что дальше?..

– А ничего. Вы дадите мне какой-нибудь ваш пароль или слово, ну чтобы меня не задерживали разные ваши подстраховщики...

– Ты думаешь, я один в этом городе? У меня серьезные конкуренты, Шалун.

– Но у вас и влияние, разве нет? А вдруг Эдди и занимается вашими конкурентами, а вдруг у него неприятности или его рассекретили?

– Постой, постой, а ведь ты прав! Знаешь что... я дам тебе один адресок... Место опасное, то есть злачное, но похуже моего, конечно, – ночной клуб «Звериные удовольствия». Моих людей там нет. Заправляет этим клубом один интеллигент-выскочка по кличке Наутилус. Кто-то этого Наутилуса покрывает... Попробуй туда внедриться, а заодно и поищи нашего приятеля. Вот тебе семь сотен. Это так, чтобы обеспечить видимость куража. Шалун...

– Да, мистер Толстяк?

– Ты помнишь мое правило?

– Конечно, помню: не пудрить вам мозги.

– Молодец, тогда иди и помни: ты у меня в картотеке. И еще... вот эта самая фразочка про мозги и есть пароль, но только для своих.

Взяв отсчитанные мне деньги, я отправился на выход с мыслью, что никогда еще не брался за более дурацкую затею. В глубине души я накинул себе пару очков за изворотливость и расторопность мыслей, но почему-то никакой особенной радости от этого не испытал, а перспектива числиться в картотеке этого суетливоглазого
высасывателя страусиных яиц мне и вовсе не улыбалась. Впрочем, еще меньше мне улыбалось поручение посещать найт-клаб «Звериные удовольствия», даже имея в кармане семь сотен куражных. В итоге я пришел к выводу, что лучшим духовным завоеванием и утешением сегодняшнего дня будет пароль мистера Толстяка, причем повторяемый как молитва, самому себе.

– Не пудри мне мозги! – обронил я в воздух на улице и тотчас ко мне подкатил «желтокожий» «бьюик» с шашечками... – Слушай, сказал я шустрому водителю-таксисту, – а «Звериные удовольствия» далеко отсюда?

– Прилично, мистер... Кварталов пять прямо, два налево...

– Что буду должен? – я знал, что договариваться заранее о сумме в высшей степени неприлично, да еще для такого района.

– Кредиток за тридцать довезу, – был его ответ.

– Не пудри мне мозги! – сказал я голосом, в котором звучали уже другие «виражи».

– Понял, – сказал он, прислушиваясь к моим внутренним ощущениям, – тогда садитесь, сейчас мигом будем там.

.....................................................................

Врата «Звериных удовольствий» охранялись тройкой плотных джентльменов в касках, из чего следовало, по-видимому, что их часто били по голове. Не исключено, что битье охранников могло входить в программу заведения.

– Вот что, парни, – обратился я к троице с известной долей шутливой агрессии, – поскольку я у вас тут отродясь не бывал, это означает, что я очень хороший клиент,–  это первое! Второе: у меня два варианта. Либо я здесь оторвусь на полную катушку и уйду самостоятельно или, наконец, третье: если я окажусь слишком неблагодарным клиентом, то вышвыривать меня отсюда все равно будете вы, а раз так, то дождитесь результата... А пока что моя очередь получать «удовольствия»!

Определенно, столь необычная речь произвела на плотных джентльменов просто обворожительное действие. Разинув рты, они разом расступились, пропуская меня под стрельчатую аркаду неширокого холла, где меня,  словно по заказу, подхватил руку маленький швейцар и отбуксировал к стойке  раздевалки.

– Очень хорошо, очень хорошо, – повторял он, занимая свое место.– Могу предложить экзотический выбор: есть дикобразы, утконосы, белый варан, черный пальмовый гиббон, есть мадагаскарский хамелеон, есть пятнистый амазонский питон, сумчатый волк...

– О чем вы? – недоумевал я. – Какой гиббон, какой варан?!

– Видите ли, у нас необычная обстановка и своеобразные правила. Все это делается для большего веселья.

– Простите, вы что, предлагаете мне блюда вашего меню?

– О нет, нет, простите, я говорю о маске. Все посетители «Звериных удовольствий» надевают маску, заметьте, очень искусную, красивую, – таковы шуточные правила. Все остальное, я имею в виду программу вечера, на ваш выбор.

– Какая чушь, – буркнул я. – Вы что, здесь разыгрываете басни Эзопа? 

– Кого, простите? – он улыбался как полный идиот, выкатывая глаза, и все время то отпускал, то подтягивал к горлу узел своего галстука.

– Так, – сказал я, делая остро необходимую паузу, чтобы достать сигарету и закурить. – Давайте Крысу! – и пыхнул на него дымом.

Он встрепенулся, но продолжал сохранять безнадежно счастливое выражение лица, полез открывать один из многочисленных настенных шкафчиков, выполненных на манер камер хранения.

– О, вам повезло! – он извлек из шкафчика маску весьма оригинальной конструкции: по сути это был увеличенный макет морды животного, надевавшийся на голову, как сомбреро, так что лицо обладателя сего «тотема» оставалось открытым. – Вам повезло: хоть первый номер сегодня уже взят, вам досталась голубошерстая декоративная, кстати, очень благородная порода, абсолютная вегетарианка и страшная чистюля... Примерьте...

– Вы сказали, что первый номер уже взят. Кто же его взял?

– Последнее время его берет все время один и тот же посетитель. Имени его я не знаю, но вы наверняка можете его встретить в каком-нибудь из залов.

– Что же, соплеменники должны искать своих. Если не секрет, то кто вы в этом развлекающемся зверинце?

– Я? О, я всего лишь скромный морской экспонат... Могу представиться, – он полез в одну из своих реквизитных камерок. Через несколько секунд я увидел на его голове сооружение в виде светящейся раковины с торчащими из нее щупальцами с заостренными наподобие метательных ножей концами. – Редкий исчезающий вид: Наутилус Макромпхалус!

– Мистер Наутилус?! Я польщен! Разрешите выразить вам свое неподдельное восхищение.

– Принимаю, принимаю, мистер...

– Зовите меня Шалун.

– Что ж, мистер Шалун, ступайте, ступайте скорей в мой Сказочный вольер! Вы сделали верный выбор, надеюсь, этот вечер запомнится вам надолго.

– Я тоже надеюсь.

По-видимому, мистер Наутилус обладал не только чувством юмора, но был еще и философом. Мне даже показалось, что он приблизился к разрешению загадки извечной человеческой природы, и для того, чтобы открыть глаза тем, кто был способен понимать происходящее, одновременно участвуя в нем, ему понадобился прием маскарада. Впрочем, только ли маскарада? Как человек, угодивший в необычную обстановку, я старался интенсивно напрягать все свои чув-ства, дабы не упустить тот секрет, в который меня обещали посвятить, но странно... я не чувствовал никакой сверхидеи или сверхпрограммы. Клуб представлял из себя вереницу одинаковых залов, пе-реходящих один в другой, с традиционными барными стойками, столиками, небольшой площадкой для танцующих пар, полным отсутствием сцены для музыкантов и подиумов... Зеркальные потолки, темная облицовка стен, мягкий зеленоватый свет, чуть слышная музыки – электронные вариации Моцарта, Вивальди, Чайковского, и вот население этого «пассажа страстей» – мужчины и женщины в масках-шляпах теплокровного и хладнокровного зверья: тигры, собаки, обезьяны, козероги, ящери-цы, антилопы, змеи, медведи, кабаны, зайцы, – чуть больше сотни спокойно отдыхающих, выпивающих, закусывающих, беседующих друг с
другом существ... Ничего необычного или, как я подумал тогда, ничего «адреналинового» не угадывалось в этой компании и в этой обстановке... и все-таки, все-таки... что-то было...

Я нашел Эдди Гранта в пятом зале. Он сидел за стойкой бара в такой же маске-шляпе, как и у меня, пялился куда-то в пространство и неспеша прихлебывал из высокого бокала... обыкновенное молоко!

Я подошел к нему неторопливо, но с едва скрываемой радостью.

– Эдди! – выдохнул я. – Наконец-то...

Он посмотрел на меня осторожно, и глаза его вспыхнули лишь на секунду.

– Герди, ну слава Богу, хоть ты мне поверишь...

– Во что поверю, Эдди? – я был шокирован его реакцией.

– Если мы будем трезвыми, то обязательно доберемся до зерновой башни и пройдем ее беспрепятственно. Люди оттуда давно ушли, все бросили... но я-то знаю, что надо забраться на самый верх и ждать там... Все будет хорошо, но надо быть трезвыми. Ты заметил – пьют только дураки. Они все погибнут.

– Кто погибнет, Эдди, о чем ты?

Он не услышал вопроса или услышал, но не так и не то.

– Ты готов? – спросил он, взяв меня за руку, потом обратился к бармену: – Который час, Лэнс?

– Без четверти полночь, – ответил бармен, занятый протиркой бокалов.

– Включай наши номера, Лэнс, пора уже.

– Как скажете, мистер Крыса. Вы сегодня пойдете вдвоем, а номер вашего приятеля?

– Но у тебя ведь есть блок-карта...

– Да... вы правы, – бармен нажал какую-то кнопку внизу, в результате чего перед ним возникла странного вида светящаяся клавиатура. – На счет пять, джентльмены. Мистер Наутилус желает вам приятных перевоплощений!

...........................

В следующее мгновение в голове моей словно бы что-то вспыхнуло... Молния!.. Я оглянулся и едва успел отпрыгнуть... Колесо, отлетевшее от разломавшейся на ходу повозки, с шумным стрекотом по мокрой траве скакнуло на кочке, тяжко припечатав то место, откуда я успел только что сорваться, и покатилось вниз, разгоняя бегущую к горам беспорядочную толпу горожан...

Море наступало. Вместе с дождем. Город тонул, и черная стена туч отвесно громоздилась прямо над задними постройками царского дворца. Я с сожалением подумал, что больше никогда не увижу его богатых кладовых, не вдохну  их прелестных запахов, не услышу волнующих звуков, под которые так загадочно и ритмично двигаются по гладким мраморным плитам женщины людей... Гром сотряс все вокруг. Оцепенев от страха, я увидел, как разваливаются под ударами морской волны хижины предместья и распарывается, точно взрезанная гигантским плугом, крепостная стена...

Прижавшись к земле, среди колючих травинок я с содроганием сердца ловил взглядом каждые пробегающие со мной и перепрыгивающие через меня ноги и копыта. Люди и лошади. Люди, запряженные в повозки вместо лошадей, потому что те им больше не даются. Снова вспышки. Молнии бьют прямо в каменные здания. Там вспыхивает огонь, но очень скоро гаснет, и снова все повторяется... Черная стена туч уже совсем рядом. Наверное, я остаюсь один на этом жутком поле, перед которым разворачивается картина гибели некогда могущественнейшего города... Я закрываю глаза... Кто-то тычется мне в ухо... Эдди. Он мокрый и запыхавшийся.

– Насилу тебя нашел, – кричит он, – бежим, я знаю куда. Все забыли о ней, а  я вспомнил... тут недалеко зерновая башня!

– Ты, наверное, забыл другое, – говорю я.

– Что же?

– Когда тонет корабль, мы бежим к земле, а когда тонет сама земля, куда бежать?! Мы не на корабле.

– Вот ты сам все и рассудил. Брось дурить, бежим. Все события рассчитаны, поверь. Надо только попытаться попасть в них вовремя.

– Или не попасть, – предлагаю я.

– Или не попасть, – соглашается он и толкает меня в бок.

Мы срываемся с места и бежим вприпрыжку. Приходится тратить много сил, потому что трава кругом слишком высока для нас и мокра...

Зерновая башня. Вот она. Эдди говорит, что зерно здесь стали хранить недавно, а до этого на ее вершине всегда зажигали огонь.

– Ладно, не бойся. Видишь, дверь внизу открыта, значит, там кто-то есть. Подкрадемся к самому порогу и посмотрим...

– А если здесь люди? – спрашиваю.

– Здесь точно люди. Точней, всего один. Я его знаю.

– Смотри, смотри, – шепчу я, – он что-то вытаскивает из башни... Что-то тащит волоком. Что это, Эдди?

– Неужели сам не видишь, – лодка. Этот хитрец притащил сюда лодку, когда все смеялись над предсказаниями блаженного Ноя.

– Кто такой этот Ной?

– Ты не знаешь, ты слишком заелся в своем царском дворце. Я слышал о Ное от других крыс, переселенцев с запада...

– И что он сделал, этот Ной?

– Говорят, он построил большой корабль, такой большой, что в него вместится несколько дворцов.

– Зачем ему это?

– Говорят, он хочет собрать в него всех добрых зверей и уплыть с ними, когда земли больше не останется.

– Добрых? – переспрашиваю я. – А мы в этот разряд не попадаем?

– Как знать... – Эдди пытается согнать воду со своей шерсти на щеках и груди. – Как знать...  А только у нас с тобой есть свой Ной. И, кстати, он, кажется, собирается загружать свою лодку мешками с зерном...

– Тогда самое время  забраться нам в эти мешки.

– Нет, еще не время.

– Почему?

– Потому что надо сначала убедиться в том, что лодка не дырявая, а вдруг она не поплывет вовсе, а вдруг нам что-нибудь помешает?

– Откуда у тебя есть время обо всем этом думать?

– Не знаю. Просто я не теряю голову как некоторые дворцовые крысы!

– Что ты меня этим коришь! Разве я тебе не предлагал место у нас? Ты всегда отказывался...

– Видишь, как оно оборачивается... Наверное, я правильно делал, что оставался свободен. Я много размышлял, много разного узнал... Теперь вот и тебе помогаю.

– Я в долгу не останусь, – отвечаю, шикнув на него.

– Глупости говоришь, какие могут быть долги! Пойдем, самое время забраться в башню и все там хорошенько обследовать.

Человек, которого Эдди назвал «нашим Ноем», тем временем вытаскивал из башни какие-то тюки с тряпьем и кожаные свитки. Разместив все это в лодке, он сел на кормовую полку и стал смотреть в сторону города, точней, моря, потому что города уже не было. Черный жгут дождя сошел с места и отделился. Море, или прилив, заметно наступало на остатки суши. Человек принялся выкрикивать какие-то незнакомые и все время повторяющиеся слова. Я только теперь успел разглядеть, что он был стар и сед.

Мы прошмыгнули в башню. Увидев в полумраке за деревянной огородкой целую насыпь из зерна, я ошалело бросился к ней, но Эдди догнал меня и больно царапнул когтями по хвосту.

– Не сходи с ума! Успеешь поесть потом.

– Когда потом, может, у меня этого «потом» больше не будет, сам же говорил, а вдруг что-то помешает...

– Хорошо. Закинь несколько зерен за щеки и давай забираться наверх – это самый короткий путь.

Мы побежали наверх, ловко и быстро перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. Ими здесь служили толстые деревянные  балки, одним концом заложенные в стену башни. Чуть повыше балок в стене изредка попадались какие-то ниши. Я догадался, что это могли быть места для установки факелов. Эдди неожиданно вскочил в одну из этих ниш.

– Подожди меня здесь или скачи на смотровую площадку, я догоню тебя.

Я не стал любопытствовать и побежал дальше. Через несколько ступенек на лестнице стало заметно светлее. Свет падал сверху, отвесно. Еще через несколько моих скачков лестница закончилась, и я выскочил на самый край каменной кладки стены. Сама смотровая площадка оказалась несколько ниже. Эдди был прав. Здесь действительно когда-то зажигали огонь: в большом железном котле, стоявшем посредине крепкого дубового настила, лежал толстый слой мокрой и спрессованной древесной золы... Эдди появился очень быстро, как и обещал.

– Ну что, поделишься своими зернышками?

– Ты знаешь, – оправдываюсь я виновато, – я их съел по дороге...

– Да ладно, я шучу.

– Куда ты бегал? Это какая-то тайна?

– Пока да... но хотя...  нужно было кой-кого предупредить.

– О чем? – спрашиваю

– О том, что корабль готов к отплытию. Подойди сюда... Отсюда видно нашего Ноя. Он все еще молится. Хороший старик.

Я осторожно подошел к краю и глянул вниз.

– Как высоко! А море уже совсем рядом, Эдди... Но ведь там уже двое людей... Откуда взялся этот второй?

– Наверное, следил за нашим Ноем, а теперь решил тоже попроситься к нему в лодку...

– Нет, Эдди, нет. У него в руках нож!.. Смотри, он крадется вдоль стены...

Эдди вздыхает и отворачивает взгляд. Поднявшись на задние лапы, он нюхает воздух и щурится...

– Я же говорил тебе: события определены. Мы ничего не можем сделать. Сейчас этот незнакомец убьет старика, это его последний час!

– Но, Эдди! – я тоже встаю на задние лапы, все мое тело кажется наэлектризованным, шерсть встает дыбом. – Ты говоришь так, как будто все знал заранее...

– Да, знал. Вот до этого момента.

– А дальше?

– А дальше... времени у нас больше нет. Прыгай!

– Куда?

– Вниз. Еще немного, и вода подымет лодку, тогда нам ее не догнать.

– Но мы разобьемся, мы...

– Странные мысли перед лицом того, что уже свершилось, не так ли? – в ту же секунду он прыгает и толчком сбивает меня со стены, увлекая следом...

Я ничего не ощущаю, кроме колотящегося сердца, свиста в ушах и, в последний момент, – удара, но только не о землю, а о воду... Она еще неглубока, но меня отчаянно тянет зацепиться за что-то твердое. Вздрагивая всем существом, я в ужасе обнаруживаю, что цепляюсь лапами за мертвое тело старика... Эдди подплывает, хватает меня за загривок и рывком поддергивает вверх. Мы заскакиваем на окровавленную спину нашего Ноя... Корма лодки лишь в одном прыжке от нас. Человек в пурпур-ном плаще сидит в лодке и поворачивает длинное весло над головой, упирает один конец в тело ста-рика, чтобы оттолкнуть его от лодки...

– Только бы они успели! – шепчет мне в ухо Эдди и устремляется по веслу в лодку. Я за ним...

Увидев двух крыс, карабкающихся по веслу, человек вскрикивает и пытается сбросить нас каким-то неуверенным тряским движением. Я падаю на мешок с тряпьем, а Эдди продолжает подползать к убийце. То, что происходит дальше, ошеломляет меня: Эдди с отчаянным визгом и шипом бросается на человека, и прежде чем тот успевает что-либо сообразить, мертвой хваткой впивается зубами в его горло... Человек вскакивает на ноги,  всплескивает руками и, покачнувшись, валится за борт... Приливная волна уносит раскачивающуюся лодку от места падения...

Тело мое страшно ломит, я пытаюсь пробраться по днищу лодки и забраться на ребро ее борта. Нужно позвать Эдди, если еще не поздно, если он еще жив. Чувствую под тюками какое-то смутное шевеление и писк... Малыши... их четверо. Они выползают один за другим из какого-то кожаного свитка... Следом самка. Глаза ее полны страха и смятения... Я поднимаю голову и вижу ладонь, человеческую ладонь. Она кажется мне огромной, больше лодки, больше башни, больше неба...

.........................................

Эдди стаскивает с меня маску-шляпу и отшвыривает ее на пол.

– Очнись, Герди, все позади! Мы выбрались! Ты – молодчина, ты крепко держался!.. Ну как тебе развлеченьице? Кстати, какого черта тебя принесло в этот клуб?

– Меня прислал... меня прислал мистер Толстяк, а  вообще-то... вообще-то, я сам искал тебя.

– Так ты – мое живое сновидение, вот так раз! Ты думаешь, я здесь застрял?.. Да, я застрял. Но то, что здесь происходит, – уму непостижимо! Я даже думаю, что это и не игра вовсе. Да, Герди, никакая это не игра! Я стал писать стихи, я думал, что забыл, как это можно уметь. Хочешь, прочитаю?.. Таких раньше не было... – он стал читать, закрыв глаза, медленно проговаривая каждое слово.

Камень увековечил образ.

Растение спрятало камень.

Животное скрыло растение.

Человек заключил зверя.

И Бог притаил человека.

Кто жмурится?

..........................

– Я так понимаю, Эдди, что это о вечном Единстве всех мировых стихий и сил, нет? – спрашиваю.

– Все о Единстве: ты и я, и эта история, в которую мы попали еще раз.

 – Еще раз? – переспрашиваю. – А ты не проверял, может, другие маски участвуют в других историях?

– Не знаю, но скорее всего – нет.

– Тогда мне понятно, почему хозяин этого клуба – Наутилус: морским обитателям потоп не грозит!

Эдди задумался.

 – Да, пожалуй...

 – И не все истории заканчиваются так, как наша,– продолжаю я. – Ты сам, кстати, остался жив после схватки с этим чужаком, убийцей нашего Ноя?

 – Кажется, да... Я выплыл и увидел лодку в отдалении, но...

 – Что «но», Эдди?

 – Понимаешь, какая странная вещь... я уже не был крысой. Я был им – чужаком! В это невозможно поверить, но я так себя ощущал.

 – А как же твоя маска, Эдди, где она?

 – Ее нет. Кто-то снял ее с меня там! – Эдди начинает мелко трясти.

 – Где – там?! – переспрашиваю я недоуменно.

 – Ну там – в воде.

– Эдди, ты знаешь, я люблю мистику, но не настолько. Ты разыгрываешь меня?

 – Нет, Герди, нет!

 – Хорошо. Скажи мне тогда, на чем закончилась для тебя «та» реальность?

 – Я доплыл до лодки и схватился за борт... и, очнувшись, увидел тебя здесь в баре. 

 –. ..Знаешь, что,– говорю я настороженно и серьезно, – давай отсюда выбираться... Пойдем в какое-нибудь простецкое и нормальное казино с девицами, крутнем колесо и выпьем. Кстати, сколько мы должны за сеанс?

– Здесь ничего не платят за сеанс. Только бармену...

– Эй, приятель! – я подзываю бармена.

Он подходит, и я жестом прошу его наклониться поближе, а сам кладу ему на стойку сто кредиток. Он берет их молча.

– Слушаю вас...

– Здесь есть другой выход? Мы хотим покинуть заведение незаметно. Это можно устроить?

Он кивает.

Через несколько минут мы оказываемся на улице, точнее, в каком-то тихом переулке, где вполне буднично мигают неоновые рекламы маленьких кофеен и магазинчиков.

Я протягиваю Эдди сигарету. Он как-то неуверенно оглядывается, горбится, закуривает от моей зажигалки.

– С днем рождения, – говорю я. – С днем рождения, Эдди!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛУДУЕТ...

"Фанданго" № 5

Начало "ПОЗДРАВИТЬ ИМЕНИННИКА"

 


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики