Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Васыль МАК (Симферопль)

ЗАДУШЕВНОЕ ТЕСТО ТЕКСТА

(вместо манифеста)

 

Scríbimus índoctí doctíque poémata passim. 

Мы, и ученые и неученые, походя сочиняем стихи.

       Гораций, «Послания»,  II, 1, 115.

 

Сочинять интересные  истории  и  хорошо  их рассказывать удается,  может быть, только редким талантам, и, несмотря  на это, я почти не встречал людей, которые поколебались  бы взяться за то и другое; и если мы посмотрим романы и повести, которыми загружен рынок, то, я думаю, с  полным правом сможем заключить, что большая часть  их авторов не решилась бы попробовать свои зубы (если позволительно употребить  такое выражение) на другом роде литературы и не могла бы связать десятка предложений о любом другом предмете. Scribimus indocti doctique poemata passim— можно  справедливее сказать  об  историке и  биографе,  чем о каком-либо  другом  роде  писателей,  ибо все  искусства  и  науки(и  даже критика)  требуют хотя бы малой  степени образованности  и знаний.  Генри Фильдинг, История  Тома Джонса Найденыша (Избр.  произв.,  т. 2,  с. 376).

 

Редакция альманаха (благо, что альманах имеет несколько фантастический, метафизический профиль, а не классический греко-римский) легко, без особого напряжения умища, придумала для своего наиболее метафизического раздела «Метапоэзия» такой ирреальный, а может быть даже и сказочный, образ печи-самогрейки для выпечки текстов из теста наших уважаемых авторов. За время после выхода в свет предыдущего номера альманаха редакция успела соскучиться по «меланхолическому очарованию» (так у Карла Густава Юнга) как нахально-смелых, так и задушевно-интимных, но талантливых текстов.

Редакция догадыватся, что хороший современный автор замешивает тесто текста не на умозрительных построениях и холодных логических конструкциях, а на лично пережитых ярких, искристых, или теплых и светлых, ну, может быть и чуть-чуть грустных и тревожных, впечатлениях от глубоко личностного, а поэтому-оригинального, восприятия окружающего мира или от... подслушанной / рассказанной сказки. И если при этом обрадованная (можно: взволнованная, ликующая или печальная,безутешная и т.д.) душа, как адаптор вновь сотворенного, еще даже не воплощенного в слово, нового мира у автора будет душистой (можно: цветистой, ветвистой, пушистой и т.д.), то и текст будет пряным и здобным, как тесто, готовое к выпечке в нашей сказочной редакционно-издательской печке-душегрейке. А для плохих, «невыбродивших» текстов, как правильно подметил внимательно-придирчивый критик, эта печка будет реакционно-издевательской печкой-душегубкой. Хотя редакции жалко и плохую авторскую душу, которая все же вынашивала свои личные, горячо-любимые тексты, но... недовынашивала, и родила несколько преждевременно: всем понятно, что хорошую авторскую душу редакция любит больше.

В редакционном портфеле (саквояже, столе, компьютере и т.д.) скопилось (О!) определенное количество текстов какого-то (черт-ей какого!) лирического звучания О! Любви трагической (безответной, неразделенной, обманутой, брошенной и т.д.), О! Женской судьбе / доле (вероломно кинутой, растоптанной, позабытой и т.д.). И такое авторское «прочтение судьбы» (звучание, камлание с бубеном, с приседаниями и заламыванием рук и т.д.), без всякого сомнения имеет право быть, но... как бы в других, не так тесно связанных с метафизикой и метахимией, изданиях, где есть рубрики типа: «Тили-тили тесто, жених и невеста» и т.п.

Раньше (в ностальгическом звучании)  было не так. Раньше мы были моложе, и все у всех получалось лучше. Так вот, раньше весьма толерантно и даже тепловато о женском поэтическом творчестве в свое декадентское время (прибл. – серебряный век эпохи «Мир искусства» позднего, почти забытого роспалеолита) высказался Макс Волошин (см. «Утро России», М. Волошин «Женская поэзия», 11 декабря 1910 г.). Интересно то, что художник и историк искусства, идеолог «Мир искусства» Александр Бенуа, с которым у Волошина на долгие годы сохранились благожелательные и теплые искусствоведческие отношения, по поводу первой книжки стихов Макса Волошина (презентованной автором 20 марта 1910 года с ненавязчивой надписью: «Дорогой Александр Иванович, примите и полюбите эту книжку, большая часть которой пережита и написана в милом Париже») позднее признавался, что эти стихи его «пленяли», но «не внушали того к себе доверия, без которого не может быть подлинного восторга». Ну, да Бог с ним, с Бенуа – художник он и есть художник (этимология-то какая! А профиль – с доверием? А это задиристое – ua?..).

Но не менее интересна аберрация женской памяти на предмет оценочных характеристик (в индивидуально-эмоциональном восприятии) т.н. «женской поэзии» (см. выше, «Утро России» и пр. и пр.). Описывая свое знакомство с Волошиным (декабрь 1910 года), Марина Цветаева, которой, 17-летней!!, собственно, и была посвящена вышеобозначенная статья (см. «Утро России» за 1910 год) в связи с ее книжкой «Вечерний альбом» (см. изд. «Мусагет»), всего лишь через 22 года, в октябре 1932-го, уже после смерти М. Волошина, весьма высоко оценила похвалу и восторги поэта в адрес «Женской поэзии». Хотелось бы, чтобы такие прозорливые литературные критики объявились и в нашем журнале.

Но, уже сейчас, для того, чтобы не отвадить от нашего альманаха весьма широкий круг авторов и направить вдруг открывшийся поэзо-лирический и лирико-поэтический дар / жар всех любящих наш журнал, но вероломно и безутешно ограбленных любовью извне, в пределы, обозначенные редакционной коллегией НАШЕГО альманаха и задекларированные немелким шрифтом на его (альманаха) обложке, редакция, в порядке исключения (пораскинув черепно-мозговыми мыслями и призадумавшись) решилась на публикацию одного из таких стихоТВОРЕНИЙ. В качестве реплики, редакция, не сильно обольщаясь творчеством вееесьма далекого от фантастики, но изредка (с кем не бывает?) близкого к суровой правде жизни известного украинского поэта Бориса Олийныка, сообщает, что этот, маститый поэт, совсем не будучи кумиром для редакции, все женское словесное (как кажется редакции) творчество грубо (слава Богу – не цинично!) обозвал «дамским рукоделием». Да бог с ним, с Б. Олийныком...

Тем более, что его пикантные характеристики женского творчества уж никак не относятся к М. Цветаевой, А. Ахматовой, А. Антоновой, Т. Алюновой… С некоторых пор редколлегия ( правда, в переменном составе) весьма успешно пытается найти не только фонетические, но и какие-то другие различия в таких непростых понятиях, как «конфетка-нимфетка» и феминистка-авангардистка и пр. и др. 

Итак, в редакции при весьма загадочных, а может даже и таинственных, обстоятельствах появился поэтический опус очень и очень недурственного качества, с этаким горько-миндалевым привкусом неизбывного страдания и (редколлегия при дегустации не сошлась в едином мнении) не то с садо-мазохическим, не то вульгарно-самооценочным оттенком. Сей опус был подписан многоговорящим псевдо In.Net. и редакция сразу догадалась, что латинизированное In.Net.– это всего лишь дань моде и, что скорее всего за этой подписью стоит небезызвестная поэтесса с романтическим, но семантически неоднозначным и не до конца расшифрованным именем: Инесса Нетрилюбова. Согласитесь, что для всех нас не есть секретом, что все связанное с женским началом в жизни, а тем паче – в искусстве, покрыто какой-то тайной (начиная с Адамова ребра), одним словом все зашершеляфамлено. Вот, поди ж ты, и с фамилией нашей таинственной поэтессы та же беда… Не желая в наших гносеологических и аналитических поползновениях задеть ее лично, мы решили (посовещавшись) иносказательно остановиться на мужском варианте  этой многосложной фамилии, присобачив простенький патрономический суффикс ов – Нетрилюбов. И с места в карьер задались вопросом: если НЕ ТРИ-любов, то-сколько-ЛЮБОВ?.. (Вопросы, логически следующие далее: где, с кем и с какими последствиями редакция оставляет открытыми, т.к. они пока что не входят в круг исследуемой темы. – Ред.).

Вот в чем вопрос! Вот в чем, как говорится, заковыка! Ясно одно: НЕ ОДНОлюбов. Но, ведь все же: … ЛЮБОВ! Это, и вы со мной согласитесь, – радует. Это гораздо лучше, чем, допустим, НЕТРИПИХАЙЛО. Хотя… Как сказать?.. Если головенкой пораскинуть, напрячься, взять двумя руками, то… А почему-бы и нет? Но, опять же: – ХАЙЛО! – не та физиономия. И где дымка / флер романтики? И где принц, в конце концов? Но дадим слово поэтессе:

 

Когда я стану старой теткой

и стервой злой, наверняка,

в кошмарных спущенных колготках,

к тому же чокнутой слегка,

когда ходить я буду с палкой,

чесать свой крючковатый нос,

с облезлой выцветшей мочалкой

на голове вместо волос,

ко мне негаданно нагрянет

(по злой иронии судьбы)

мой долгожданный принц – засранец,

мой гений чистой красоты.

Лишь взглянет на меня вполглаза –

и пропадет любовный пыл…

Ему прошамкаю: – Зараза, подонок!

Где ж ты раньше был?!

 

Ну и что? Поэтесса оказалась… ОДНОлюбовой. А мы как-то сомневались и даже в чем-то ей не верили. Вот такое послевкусие с неприятным (досадным, обидным, огорчительным и пр.) привкусом от содеянного, наспех и торопливо, редакцией зверства: «Торопышка был голодный, проглотил талант свободный…» (в укр.. варіанті: „Тарапунька був без хліба – Штепселя ковтнув, кит-риба”). Поэтому редакция впредь, прежде чем вымешивать и обкатывать тесто чужого текста, вкушать и сМАКовать его, настоятельно предлагает дежурному пекарю насытиться сдобой теста текстов собственной закваски, дабы утолить голод (до первой икотки) и не набрасываться на чужое добро, как голодная собака.

Но редакция – «высоко сидит, далеко глядит!» А мне, как назло, попалась (подбросили добрые люди, доброхоты-провокаторы) на глаза – резанула! – толстенная, прекрасно дизайнерски оформленная книга на мелованной бумаге, дорогущая (гривень 70-80 за штуку!), с подзаголовком «Космопоэтика» («Ну, прямо по теме», – думаю) с предисловием милой писательницы, скажем, N.N., в котором черным по белому красивым шрифтом, опять таки, ненавязчиво впечатано: «Вчитайтесь, вдумайтесь – и Вы поймете, что Вам хотел сказать автор». Открываю наугад (лучше бы не открывал!) – стр. 172, читаю заголовок: САМОПСИХОАНАЛИЗ СЕБЯ – настораживаюсь на «масло масляное», и по тексту – опять тавтология – «Самопсихоанализ себя – / Психоанальное свойство…» Какая-то хрень набекрень (так и подумал!) – да еще и с душком… Быстро прикрыл обложкой этот «само себя акт» и подумал, что «пакт Молотова – Риббентропа» был не лучше, но – «тайным», хотя бы «да пары, да времени»… А вы говорите: «голодная собака» – тут волком завоешь… И стало… за Финляндию обидно, которая поставляет в Крым мелованную (!) бумагу для таких неблаговидных целей… И стало «обидно за Державу», которая новейшие танки и установки залпового огня поставляет в некую Кению… не по назначению… Нет, чтобы, хотя бы, с дальних позиций (близко подходить небезопасно) с линии Северного укрепрайона «Маннергейм – Крыжополь – Харьков» да лупануть-плюнуть (по команде: – «Паааа! БЛИНдажам!!!») со всех 32-х стволов паааа! этой акулолитературной, портящей бумагу и окружающую среду (экологию), больной, респектабельно рядящейся в радужные обложки (с кошмарными черно-белыми простато-простыми изоиспражнениями) КОСМО-поэто-публике: – АааГОНЬ!..

…А, может быть им (ВСЕМ БОЛЬНЫМ, страдающим СЛОВЕСНЫМ ПОНОСОМ) всего-то и надо, что: наборчик (по размеру) недорогих пластиковых затычек, в медицине «загубник» называются, чтобы только звук удивления, ну, еще восторга, исходил, а на их псевдоКУЛЬТУРУ – ЙОДО-БРОМНУЮ микстуру (но, надо проследить!). И в редакционной корзине будет чище, уютнее (для начинающих) будет…

Несмотря на их (времен) и свою внешнюю суровость, редакция (как ей кажется) не побагровела и не побронзовела, не утратила светлую чистоту миросозерцания и (от своего имени) я бы сказал, даже какую-то юношескую (в совокупности всех членов редколлегии) наивность мировосприятия. По этой причине она (редакция) и хотела бы, чтобы потенциальные (в хорошем творческом смысле) авторы в своих пусть и выстраданных, но глубоко индивидуальных произведениях, смотрели на мир ее (редакции) глазами, пусть даже и со своим (авторским) подмигиванием, индивидуальным нервным (но не припадочным) подергиванием, ритмичным (в такт гекзаметру) тиком и даже ехидным (но не скабрезным) наставлением ей (редакции) «рожек».

Тем не менее, редакционная коллегия альманаха, не навязывая будущим авторам своего безусловно задекларированного оптимизма в художественной ценности и даже бесценной ГЕНИАЛЬНОСТИ авторских работ, ждет для выпечки среди прочих текстов чего-то ЭДАКОГО (черт-ё знает!..), что понравилось бы не только ей (редакции), но еще и нашим взыскательным (черт их дери!..) и опрометчиво редко трезвым читателям.

Творчески безотказной, пусть и частенько обманутой (а поэтому готовой обмануться еще не раз), лучшей, женской половине авторского соцветия редакция в качестве лоции-наставления (внешне это похоже на поварскую книгу), в океане «Фантастики», «Мистики», а также (и особенно!) «Романтики» и «Метапоэзии» предлагает очень даже не новое (а значит, апробированное и надежное), но еще, и еще раз, интересное стихотворение (сдается, что О ЖИЗНИ, СМЕРТИ, О ЛЮБВИ!) неместной (нет пророков…) поэтессы Татьяны ЛАНДАУЭР (из цикла «ОСЕНЬ. УТРО ПОКА ТЫ СПИШЬ», альманах «Клюква», вып. 2, объедин. ВМКЦ, Москва, 1991).    

 

 

ЗА ДЕНЬ ДО СНЕГА

 

Отточенность усталая нелетняя

да ветер, шелестящий по стопам.

Наверное, не первый раз в столетии

просторами владеет листопад.

 

И, укрывая синеву под веками,

береза — новичок пред палачом —

не сожалеет — не о чем и некогда,

не кается — не понимает в чем.

 

Сестра, мне берестяный близок разум

и твоего неведенья права;

на то, чтобы осыпаться не сразу,

хватает и меня едва-едва.

 

О как бы беспечально и красиво,

листами или гроздьями горя,

я зазвенела бронзою на синем,

растаяла в объятьях октября.

 

В моем краю без счета и обиды

растрачивают сердце на лету,

стоят осины, инеем подбитые,

на злато не меняя простоту.

 

Осенних тополей любая клетка

как бы молитвы впитывает ритм.

Слетают листья — остается ветка —

весной она их снова повторит.

 

В дырявых платьях дерева, как дети,

уверенные в собственных корнях,

шумливые ветра ольшаник метят

печалью убывающего дня.

 

И листопад — обетованный остров.

Сорвется шишка, хвоя упадет,

и умиранье совершится просто —

как за руку в бессмертие введет.

 

Всем небывалым лиственным обвалом

провозглашая истины черед:

чего всегда душе недоставало,

последним озарением — придет.

 

Пытаясь соблюдать, хоть как-то, гендерное равенство, редакция предлагает вниманию читателей стихи (опять таки О ЛЮБВИ, О ЖИЗНИ И СМЕРТИ), т.е., по случайному совпадению, тематически близкие предыдущему, но уже нашего крымского автора (есть пророки!..), безвременно ушедшего феодосийского поэта Владимира ЗАРУБИНА (из цикла «ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ», из книги «Весна без мая», изд. «Таврия», Симферополь, 1990):

 

(Из цикла «ТРИ   СТИХОТВОРЕНИЯ»)

 

Любовь

кромешная и грешная —

темно, ни зги.

Секунды маятник отвешивал,

тянул из гирь,

минуты пряжи в мире прадедов

свивал в клубок,

л нас за этот миг неправедный

осудит Бог.

И вот

все в мире в бездну рухнуло,

оборвалось...

Наискосок плеснулась в грудь мою

метель волос.

Отшелестела полночь платьями,

прошаркал плащ...

Благослови меня проклятьями.

Или — заплачь.

Любовь,

без боли отболевшая,

не знает слез.

Удушье, казнь через повешенье —

но... невсерьез.

И ты ушла цветущей вишнею

в меха тумана —

случайная, не от Всевышнего.

От Ханаана.

 

Редакционная коллегия (в основном своем составе) прекрасно понимает внешне кажущуюся неправомерность смешения, и даже эклектику (на первый взгляд) стилей и акцентов, уровней поэтического мастерства и самобытности (даровитости, оригинальности) авторов альманаха, но все же, через авторские публикации пытается, путем проб и ошибок, помочь приблизиться всем нам к главной ЦЕЛИ: преодолеть отчуждение Я – МИР – СОЗЕРЦАНИЕ через другую триаду: Я – ТВОРЧЕСТВО – МИР, где ТВОРЧЕСТВО – это игра, в которой участвуют Я и ДРУГОЙ, а свет и тени, блистание или сумрак Мира будет зависеть от нас…

Самое удивительное, что редакция досконально не знает, что же это такое «МЕТАпоэзия» (редакции „караси в сМЕТАне” как-то ближе), но предполагает, что это нечто современное в словотворчестве, которое должно иметь какие-то приМЕТЫ поэзии, одновременно отличаясь от поэзии бесприМЕТНОЙ, опираясь прежде всего на МЕТАфору + перчик, соль, поменьше сахару и оптимизма (без всякого метаБОЛИЗМА!)…

В качестве справки: небезынтересно, что в 1863-1865 гг. во Львове издавался литературный вестник с омонимическим (единозвучным) названием «МЕТА» (рус. – «ЦЕЛЬ»), в котором впервые было опубликовано стихотворение-гимн Павла Чубинского «Ще не вмерла Україна». Ясно, что не всем понравится такой подход, но – звучит: МЕТА-поэзия как ЦЕЛЬ – самоЦЕЛЬ поэта через МЕТАфору.

Как литературное явление Симферополя сообщество «МЕТАФОРА» родилось около Семинарского парка и воскресло на стоянке Чигенитра на склоне Южного Караби возле пещеры Туак (Глаз Ночи!) осенью 1987 года с внезапным приходом В. Гаевского и С. Савинова к радисту всех времен и народов (от слова Радость, но не Радуга) одноименной стоянки Белому Грачу: «СК» – Былинка-13, Былинка-13, конец связи». Но связь не оборвалась...

Вот и вернемся к нашим пирожкам (булочкам, пышкам, кексикам, тарталеткам и пр. вотрушкам), т.е. ко всему тому, о чем/ком гениальный критик спросил бы: – «Кого вы имеете в еду?..» Кстати, о критике. С одной стороны, редакция как бы ждет доброжелательной (содержательной, умной, конструктивной, не брызжущей слюной и пр. и др.) оценки творчества наших авторов и оставляет оперативный простор для любителей (от слова любить) этого жанра – но не для хулы и огульного разгула холерических критиканов, ибо даже жестокие и алчные гаишники, делая разметку на пешеходном переходе, чередуют белые и темные полосы… А с другой стороны, на кой ляд нам эти критики сдались, если мы и сами с усами (см. по тексту выше, со слов: – Зараза, подонок! Где ж ты раньше был…) От этих «доброхотов» от критики, а по существу, злопыхателей – одна головная боль. Мы знаем, что иногда у наших авторов тесто их текстов может быть пере/недосоленным, жидковатым (без паники! – это консистенция такая) или пресноватым, но для того и придумана сказочная редакционная печь, чтобы с помощью кочегаров этой редакции авторские изделия в ней (в печке) подрумянились, покрылись хрустящей декстриновой корочкой и стали пригодными к употреблению. Можно еще добавить сакраментальное: – Не хочешь, не кушай (не голоден, значит). А проголодаешься, схаваешь то, что есть. Или топай в другой «общепит». В конце концов, открой свою столовку/буфет – там помосистей будет, понавравистей, поковчеговрыжистей. И цены договорные… Но всегда со скидкой… Но этот тезис удобен только для тех, кто любит себя, играет сам с собой, не любит ДРУГОГО и считает, что уже ухватил Бога за бороду.

Кстати, о божествах – о бородах. Владимир Грач(ев) Белый (традиционно: не путать с нетривиальным W. Гр-вым, не белым, просто отмороженным и на 50% облаврушенным) как-то в незатейливой беседе в эпоху неоруссолита периода кофейни «Алдан», мечтательно-безыскусно, в русле догматов иерархической верхушки редакционной коллегии альманаха, выразил всеобщее (так догматы полагают) мнение, что на центральной площади Симферополя, по левую руку от кофейни «Алдан», вместо монумента «этому лысому дядьке» должно возвесть величественный и легко узнаваемый, опять же, бородатый, памятник певцу и иконописцу Земли крымской Максимилиану Волошину. Поразмыслив о минимизации вреда от всей/всех плеяды/созвездьев (однополых в любви и стихах первосортных соцветьев, второразрядных маститых внештатных, третьеримской фаланги… пятистопной колонны… девятой роты и пр. и др.) поэтов, живописавших Землю крымскую и ее неземные окрестности, редакция, не раздумывая, согласится с мнением выше обмечтавшегося инока (по форме), иноходца (по содержанию), Грача Белого (по полету) – Владимира Грачева (традиционно: не путать…). Но при одном условии: ОН (мэр г. Симферополя) ЕГО прекрасно знает, хоть и не догадывается…

Давайте же с Божьей помощью, с помощью солнца и светил, при этом помня, что «ничто не ново под луной», а поэтому напрягая и обостряя совестливые чувства и добрую волю, энергию и стремление, слух и зрение, попытаемся отделить зерна от плевел, чтобы затем на жерновах души измолоть элитные семена на муку эмоций и замесить, затворить (ТВОРИТЬ!) такое душистое, сдобное тесто текста, чтобы аж!..

 

От имени и по поручению (черт-ей  кого),

в полукоматозном состоянии творческ(ого?их?)

ЭКС и РЕВЕРтаз(ы?ов?) – придумайте сами,

у вас времени больше,

 

С уважением и пожеланиями ВСЕГО, –

Васыль МАК

 

P.S. (Приглашение к МАНИфестации).

В условиях клыкасто-угрожающего, перманентно надвигающегося экономического кризиса, который грубо и подло подталкивает интеллектуально обрадованных личностей в пропасть творчества, редакция все же наивно рассчитывает на кое-какую, кроме моральной, поддержку от лиц, отягощенных не только творческой потенцией, но презренными гривнями – редакция предвзято и мило оценит МАНИакальность таких порывов. Наравне с завораживающе интересными суммами благотворительной помощи на издание нашего альманаха и организацию выездных творческих, сугубо рабочих, встреч на свежем воздухе, как то: «Фанданго на Карадаге», «Прогулки в открытом пространстве Ялты» и пр. и др., редколлегия гордо выдержит и посильные (в виде членских взносов) суммы, не обремененные нулями, а в отдельных случаях унизительно стерпит плохо закамуфлированную лесть в адрес отдельных ее (редколлегии) членов. Не является тайной, что редакция взяла бы и борзыми щенками, но против этого категорически возражает уважаемый и авторитетный Green Peace. Так что – за работу, братья и сестры по разуму и дорогие (двоюродные по таланту) товарищи.

В.М.

 

Scríbendí recte saper(e) est et príncip(um) et fons.

 Быть мудрым – вот начало и источник того,

чтобы правильно писать.

 

Гораций, «Наука поэзии», 309 сл.:

 

Мудрость — вот  настоящих стихов исток и начало!

Всякий предмет тебе разъяснят философские книги,

А уяснится предмет — без труда и слова подберутся.

Тот, кто понял, в чем долг  перед  родиной,  долг

                                                 перед другом,

В чем состоит любовь к отцу, и к брату, и к гостю,

В чем заключается дело судьи, а в чем — полководца

Или мужей, что сидят, управляя, в высоком

                                                      сенате, —

Тот для любого лица подберет подобающий облик.

                                             (Пер. М.  Гаспарова).

Представляю себя в роли учителя: передо мной текст, который я должен объяснить, но такой же текст находится и перед каждым  из  учеников. Поясню вам, что это значит. Давая в руки ученику  текст, я даю ему этим самым общее поле для наблюдений и исследований; на этом поле я буду его  руководителем, но не более: он имеет и право и возможность контроля, и над нами обоими властвует высшая инстанция — истина. Беру пример из Горация:  Scribendi  recte sapere est et principium et fons.  Между мною и учеником возникает  спор  о том,  куда отнести recte. Он отнес  его  к  scribendi и перевел «быть умным — вот  начало  и источник того, чтобы правильно писать». Мне почему-то  показалось, что recte следует отнести к  sapere, и что  переводить надо «правильно мыслить — вот начало и источник писательства*». Ученик  не сдается: «цезура, говорит он, стоит между recte и  sapere,  разъединяя их, так что уже  по этой причине  удобнее соединять recte со scribendi: того же требует и смысл, так как ум — источник не всякого писательства, а только хорошего,  правильного,  можно ведь писать и вовсе без ума».— «Это верно», отвечаю, «но  цезура  часто разъединяет соединенные смыслом слова (привожу примеры), так что это соображение  имеет только вспомогательное   значение;  что же касается  вашего второго  соображения, то о неправильном  писательстве  поэт  и   говорить  не  станет. — «Все-таки»,— говорит ученик, «оказывается, что мое толкование  имеет больше основания».— «Нет»,— отвечаю,— «так  как при вашем толковании слово sapere  остается  без  определения,  в котором оно, однако, нуждается: это слово безразличное,  его первоначальное  значение — «иметь  известный  вкус»   (отсюда — sapor, франц. saveur), а затем  «иметь известные умственные свойства».

Для того, чтобы получить значение «быть умным», оно нуждается в определении, в этом самом recte, которое вы  от него отнимаете».— «Почему же?» — спрашивает ученик, ведь от sapere происходит причастие sapiens,  а  его  значение — положительное,  «умный», а не безразличное «имеющий известные умственные  свойства».

«Это не  доказательство»,—отвечаю, «так как причастия от безразличных глаголов, превращаясь в прилагательные, часто получают  положительное значение; так от безразличного pati «переносить»  вы  образуете patiens «хорошо  переносящий, терпеливый».  А  вы  найдите  мне пример,  чтобы  самый глагол  sapere без определения  имел положительное значение «быть умным!» — Ученик  пока умолкает, а на следующем уроке преподносит мне из того же Горация пример sapere aude — «решись  быть умным».— «Да, это верно,— говорю я ему, «я  был неправ».  Привожу  этот пример,  так как это — случай из моей собственной, хотя и давнишней практики  начинающего преподавателя, а также и потому, что и Оскар Мегер, известный немецкий педагог, рассказывает, не сообщая частностей, нечто подобное из воспоминаний своего отрочества; «тут мы почувствовали», говорит он,  «что есть  сила выше и учителя и  нас истина». Ф. Ф. Зелинский, Древний мир и мы (Спб.,  1911,  с. 58).

 


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики