Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

ПРАШКЕВИЧ ГЕННАДИЙ МАРТОВИЧ

 

Прозаик, поэт, переводчик. Член Союза писателей России; Союза журналистов России (с 1974 г.); Нью-Йоркского клуба русских писателей (с 1997 г.); Российского ПЕН-клуба (с 2002 г.); Заслуженный работник культуры РФ. Лауреат Всесоюзной литературной премии «Аэлита» (Свердловск, 1994), и многих других отечественных и зарубежных литературных премий. Автор многих прозаических и стихотворных книг, среди которых «Разворованное чудо», «Война за погоду», «Записки промышленного шпиона», «Посвящения», «Пес Господень», «Секретный дьяк», «Кормчая книга», «Белый мамонт», «Малый бедекер по НФ», «Золотой миллиард», «Красный сфинкс. История русской фантастики от князя В.Ф. Одоевского до Б.Г.Штерна» (Новосибирск, 2007).

Произведения Геннадия Прашкевича издавались в США, в Англии, в Германии, в Польше, в Болгарии, в Югославии, в Румынии, в Литве, в Узбекистане, в Казахстане, на Украине, в других странах. Живет в новосбирском Академгородке. Сегодня Геннадий Мартович гость нашего Альманаха.

 

ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК

 

«Государыня села в первую карету с придворной дамой постарше; в другую карету вспрыгнула Мариорица, окруженная услугами молодых и старых кавалеров. Только что мелькнула ее гомеопатическая ножка, обутая в красный сафьяновый сапожок, и за княжной полезла ее подруга, озабоченная своим роброном».

«Гомеопатическая ножка» долго не давала мне покоя. Изобретенная И. И. Лажечниковым еще в первой трети XIX века, она помогла мне понять, что самое интересное всегда происходит вовсе не в стране сумчатых или в Латинской Америке, а у нас – в Доме колхозника, на соседней улице.

 

Хлысты (сектанты) запрещали излагать свое учение письменно.

«Буква мертвит».

 

Египетский поэт (1000 год до н.э):

«Книга писателя – его пирамида».

 

Роберт Шекли.

«Собираетесь ли читать больше русских авторов?» (После поездки в Россию).

«Провести остаток жизни за чтением русских книг? Вряд ли».

Худой, пена в уголках рта, выпяченные губы, ничего от той рыжей шевелюры, которая красовалась на старых его книжках. Морщины резко вниз – от глаз. Курит «Кэмел» и «Мальборо». Красный «Мальборо».

«Почему вы не напишите свою биографию?».

«Меня уже не помнят в Америке, это никому не надо».

Потрясен интересом русских читателей, на каждой встрече – толпы.

«Я напишу твою биографию, Роберт».

Он обрадовался: «Я вижу, в России ее купят».

«В романе должна быть кульминация и центры натяжения, на которых держится сюжет, – сказал он. – Но литература – игра. Для меня – игра. На всех уровнях. Я ничему не учу. Я только играю с читателем, – засмеялся. – Но игра может научить многому».

«Почему я много пишу о смерти? Потому что это самый интересный момент в жизни».

«От армейской жизни у меня осталась гитара. Я хотел быть как битлы. Хотел стать гитаристом, но не получилось. – Засмеялся. – А на бумаге получается».

«Чего в моих книгах больше? Добра или зла? Не знаю. Пишешь, когда приходит настроение. А приходит оно от Бога или от Дьявола, узнаешь потом – из написанной уже книги».

 

Владимир Иванович Савченко.

Изначально – инженер. Ярый атеист. Храм на месте Ипатьевского дома в Екатеринбурге его возмутил: «Бить попов!» Первая его публикация в жизни: «Как лиса фрица к партизанам привела». 1943 год, Юрга, ученик 2 класса.

 

Художник З., с большим трудом выехавший из СССР в конце 70-х, обосновался в Париже. Сбылась давняя мечта, казавшаяся несбыточной – показать работы самому Марку Шагалу. Мастер пришел. З. разложил на полу и расставил вдоль стен мастерской свои чрезвычайно переусложненные офорты, гравюры, литографии, нагонявшие когда-то бешеную, прямо-таки смертную тоску на партийных секретарей, отвечавших за идеологию города. Неторопливо пройдясь по мастерской, тяжело повздыхав, пожевав губами, обдумав что-то про себя, Марк Шагал повернулся к художнику. «Молодой человек, – сказал он со своим неистребимым витебским акцентом. – Когда мне было столько лет, сколько вам, я брал козу, рисовал козу, и у меня получалась коза. Когда мне было столько лет, сколько сейчас вам, я брал сосуд, рисовал сосуд и у меня получался сосуд. А вы берете козу,  рисуете козу, а у вас получается сосуд. Вы берете сосуд, рисуете сосуд, и у вас получается коза…» Он помолчал и спросил с изумлением: «Молодой человек, что вы собираетесь делать дальше?».

 

Из интервью Марка Шагала. На слова журналиста: Шагал в мире один.

«Ну да. Шагал один. А пришли другие».

 

В монографии “Чукчи”, изданной в 1934 году Институтом народов Севера ЦИК СССР в количестве двух тысяч экземпляров, этнограф и писатель В. Г. Богораз-Тан, дивясь нелепому и прихотливому бюрократическому усердию столичных статистиков, замечал: «Впрочем, когда местные казенные ученые затевали собирание статистики по собственным домыслам, не списывая с казенных образцов, результаты получались еще более оригинальные. Так, в архиве одного из камчатских поселков я нашел копию статистического рапорта следующего рода:

 

Петр Рыбин........................52 года от роду

Семен Березкин...................43 года от роду

Иван Домошонкин..............47 лет от роду...

Итого всей деревне............2236 лет от роду».

 

В самое крутое время, когда от Китая отшатнулись многие его прежние друзья, кому-то из руководящих китайских товарищей, может, министру иностранных дел Чэнь-бодэ, а может генералу Линь Бяо, пришла в голову превосходная мысль – пригласить в страну какого-нибудь известного зарубежного писателя и пусть этот известный зарубежный писатель напишет честные объективные очерки о великой китайской культурной революции и вообще о положении дел в стране. Почему-то выбор пал на моего друга – болгарского поэта Божидара Божилова, и Божидар, разумеется, отказываться не стал.

Поселили Божидара поселили в Пекине в гигантском отеле «Шанхай».

В бесчисленных номерах отеля, специально предназначенного для иностранцев, жил только один иностранец – Божидар Божилов, известный болгарский поэт, приглашенный министром иностранных дел Чэнь-бодой или генералом Линь Бяо для написания честных объективных очерков о великой китайской культурной революции и вообще о положении дел в стране. Питался Божидар в чудовищно огромном и в столь же чудовищно пустом ресторане. Бар на горизонте был почти не виден. Появлялся одинокий китайский официант, Божидар отправлял его к бару за рюмкой водки и тот послушно уходил в долгую и, наверное, опасную экспедицию. По крайней мере, наполненную рюмку не всегда приносил тот же самый официант. Прикончив рюмку, Божидар незамедлительно отправлял официанта обратно к бару. Это повторялось много раз, но ни одному официанту в голову не пришло принести не рюмку, а сразу всю бутыль.

Из отеля Божидара не выпускали, в отеле его никто не навещал, читать китайские газеты и многочисленные дацзыбао, развешанные везде, даже в ресторане, он не умел, а дни уходили. Даже недели уходили. Однажды, заглотив очередную рюмку, утомленный одиночеством, испытываемым в одном из самых перенаселенных городов мира, Божидар разнервничался. «Послушайте, – сказал он молчаливому маленькому переводчику, днем и ночью, как тень, следовавшему за ним. – Я приехал в Пекин написать честные объективные очерки о великой китайской культурной революции и вообще о положении дел в стране, но я никого не вижу, ни с кем не встречаюсь, я даже не могу выйти из отеля, а окна в моем номере занавешены такими хитрыми шторами, что я не могу их раздвинуть. Я ничего не могу написать в таких условиях. Мне нужны человеческие контакты!»

«Вы говорите как ревизионист, – укоризненно покачал головой переводчик. – Партия создала вам условия. Вам надо сесть за стол и написать честные и объективные очерки о великой китайской культурной революции и о положении дел в стране. Если вы готовы, мы сегодня же предложим вам черновик ваших будущих очерков».

«Какой, к черту, черновик? – возмутился Божидар. – Я требую встреч с живыми людьми, я требую встреч с китайскими писателями!».

«Вы говорите как ревизионист, – все так же негромко укорил переводчик, – но мы пойдем вам навстречу. Завтра вы получите черновик ваших будущих честных и объективных очерков о великой китайской культурной революции и о положении дел в стране, и завтра же вы встретитесь с молодыми революционными писателями Китая, вышедшими из народа. Вы даже можете задать им вопросы, но сперва задайте эти вопросы мне, чтобы писатели могли подготовиться. Что же касается поездки по Пекину, вас будут сопровождать телохранители».

«Разве я член ЦК или американский шпион?» – неудачно пошутил Божидар.

Переводчик не ответил. А на другой день Божидара в закрытой машине привезли в какое-то хмурое здание и по бесчисленным пустым коридорам провели в сумрачный и обширный кабинет. Божидар знал, что каждый четвертый человек на земном шаре – китаец, но тут его обуяли сомнения: он жил в Китае уже три недели и практически никого, кроме переводчика, не видел. Впрочем, в кабинете он облегченно вздохнул: на длинной, деревянной, покрытой искусным узором скамье, метрах в трех от стола, за которым удобно устроились Божидар и переводчик, сидели семь молодых китайцев, поразительно похожих друг на друга. Сходство усугублялось синей униформой. На стене величественный портрет Великого Кормчего.

«Перед вами молодые революционные писатели Китая, вышедшие из народа, – с особенным значением объяснил переводчик Божидару. – Тот, который слева, это будущий китайский Горький, рядом с ним – будущий китайский Чехов, рядом с Чеховым – будущий китайский Маяковский, еще дальше – будущий китайский Фадеев, ну и так далее».

«То есть как это – будущий?»

«Который слева, работает в булочной. Тот, что рядом с ним: фельдшер. Тот, что сидит рядом с фельдшером – рисует революционные дацзыбао. Следующий – бывший партизан, сейчас руководит партийной ячейкой, ну и так далее».

«А где писатели, которых я раньше читал? Где великие артисты, о которых я когда-то слышал? Где мой друг Лао Шэ? Где Хэ Лу-тин?».

«Вы говорите как ревизионист, – укоризненно произнес переводчик. – Лучше спросите молодых революционных писателей, какие идеи Великого Кормчего вдохновляют их больше всего?».

Божидар внимательно вгляделся в молодые, абсолютно одинаковые и никаких чувств не выражающие лица, и спрашивать ничего не стал.

В тот же день Божидара Божилова – как писателя, не справившегося с порученным делом, как не оправдавшего доверия китайских властей, посадили в старенький «Фарман» (похоже, китайские пилоты сами видели такой самолет впервые) и с позором выдворили из страны. Испуганный нелегким перелетом из Пекина в Хабаровск, Божидар в Софию поехал поездом, желая еще раз убедиться в том, что между Китаем и Болгарией лежат очень даже немалые территории. Он думал, что пока едет домой, вся эта история забудется.

Но так ему лишь казалось.

Примерно через месяц после возвращения Божидара в Софию, к нему явился человек в темных очках и в профессиональной шляпе. Человек сухо сказал: «Пройдемте, товарищ Божилов!» Вот тогда Божидар по-настоящему испугался. На секунду ему представилось, что большой друг Великого Кормчего другарь Тодор Живков решил выдать его, как ревизиониста, всегда молодым, всегда революционным китайским властям.

К счастью, дело обошлось официальной нотой.

«Товарищ Божидар Божилов, – говорилось в официальной ноте, – был приглашен в Китай для написания честных и объективных очерков о великой китайской культурной революции и вообще о положении дел в стране. Товарищ Божидар Божилов, к сожалению, не оправдал надежд, он повел себя в Китае как отъявленный ревизионист. Учитывая это, китайские власти объявляют:

а) если товарищ Божидар Божилов, ревизионист, когда-нибудь пожелает получить гостевую визу в Китай, в гостевой визе товарищу Божидару Божилову, ревизионисту, отказать;

б) если товарищ Божидар Божилов, ревизионист, когда-нибудь пожелает получить транзитную визу через Китай, в транзитной визе товарищу Божидару Божилову, ревизионисту, отказать; и, наконец:

в) если товарищ Божидар Божилов, ревизионист, когда-нибудь попросит в Китае политическое убежище, в последнем ему, ревизионисту, отказать.

 

Году в восемьдесят втором в Пицунде, в Доме творчества, в прекрасный летний вечер поднялся ко мне писатель Автандил Рухадзе. Геннадий, сказал он, зачем ты сидишь в номере? Спустимся в пацху, выпьем молодого вина, скушаем копченого мяса, попробуем свежий сыр.

Почему нет?

Мы спустились в пацху, и в дружеском разговоре просидели в ней до темна.

Сквозь настежь раскрытые двери смотрели звезды, шумело близкое море. Мы выпили молодого вина, скушали не мало копченого мяса, попробовали свежего сыра. Но все праздники кончаются. Медлительно приблизился хозяин пацхи – огромный абхазец в ослепительно белой рубашке. Спросив, понравилось ли нам у него, и, получив утвердительный ответ, он так же медлительно – куда торопиться? – извлек из кармана рубашки крошечные деревянные счеты, почти игрушечные, и тщательно подсчитал сумму, в которую нам обошелся этот прекрасный праздник. Глаза хозяина пацхи были туманны, он смотрел на звезды, а не на нас, он был добрым, радушным и хорошим хозяином, но когда назвал  подсчитанную сумму, я обалдел. До этого я уже слышал в Абхазии не всегда разумные цифры, но эта звучала как-то  особенно вызывающе.

А вот Автандил не удивился. Так же медлительно, как хозяин пацхи, так же доброжелательно, так же тщательно стараясь не упустить даже крохи праздника, он поделился с хозяином пацхи некоторыми возникшими у него, может, и неуместными  сомнениями. «Но послушай, дорогой, – доброжелательно поделился он с хозяином пацхи этими своими сомнениями. – Получается, что мы выпили по десять литров молодого вина, скушали по семь килограммов копченого мяса и попробовали три круга молодого сыра?»

Хозяин пацхи тоже не удивился. Медлительно, как и полагается хозяину такого хорошего, такого недорогого заведения, он снова вынул из кармана крошечные деревянные счеты и снова впал в транс таинственных вычислений с целью рассеять неуместные сомнения мои и Автандила. Хозяин пацхи глядел на звезды, а не на нас. Он знал что-то свое об этом мире. Он считал долго, медлительно и упорно. Потом, наконец, его глаза его зажглись, и он медлительно произнес:

«А так и получается!»

 

Тима (мой младший внук) сочинил сказку:

«Пошла козочка погулять. Попрощалась с мамой».

 

Однажды в Малайзии, в Куала-Лумпуре, Миша Давиденко, опытный китаист, объездивший всю юго-восточную Азию, предложил мне и драматургу Сене Злотникову попробовать плод дуриана. Запах у дуриана, конечно, дерьмовый, предупредил Миша, щуря свои хитрые глаза, скажем так, даже трудноватый запах. Но если забыть про запах, победить этот мерзкий запах, сделать первый укус, всё! – вас за уши не оттащат от дуриана. Даже на Северном полюсе вы будете мечтать о дуриане. И никогда больше никакой запах вам не будет страшен, ибо вы познали вкус!

Сильная речь.

Мы решились. Мы купили круглый и голый плод дуриана. Мы выбрали зеленую и милую лужайку в самом центре Куала-Лумпура. Как настоящие белые люди мы возлегли на траве, и Сеня Злотников достал из кармана изящный позолоченный ножичек, с которым объехал чуть не полсвета. Вас теперь от дуриана за уши не оттащат, сказал Миша, любовно оглядывая плод дуриана. Жаль, он, старый китаист, столько этих дурианов съел, что ему вот прямо сейчас необходимо выпить баночку пива. Он на минутку отойдет во-о-он туда, выпьет баночку пива и вернется, чтобы это, значит, оттаскивать нас за уши от полюбившегося нам дуриана.

И Миша отошел.

Было безумно жарко – за сорок.

Мы с Сеней испуганно переглянулись.

Прикрикни на нас в тот момент кто-нибудь, даже не полицейский, не было бы нужды оттаскивать нас за уши от дуриана, мы отбежали бы сами. Мы даже вдруг вспомнили официальное предупреждение, помещенное на видном месте у входа в отель: плоды дуриана не вносить! Правда, это предупреждение в запретном списке шло вторым после наркотиков. Но опять же. За внос наркотиков правительство Малайзии обещало смертную казнь.

«А что там обещали за внос дуриана?» – спросил я.

Сеня Злотников мрачно пожал плечами. Судя по тому, что дуриан идет сразу после наркотиков… Пожизненное, наверное… А то и два, и три пожизненных… Вряд ли в таком климате мы отсидим хотя бы одно…

«Режь», – решился я.

Наверное, мы не успели зажать носы.

Сеня сделал легкий разрез, легкую царапинку, нечто почти теоретическое, как марсианский канал, но на нас явственно пахнуло трупом. В тропической влажной жаре запах многократно и ошеломляюще усиливался. Обливаясь потом, оглядываясь – не спешат ли к нам с воем полицейские машины? – мы быстро закопали плод (труп) дуриана в землю. Кстати, вместе с позолоченным ножичком, о чем Сеня Злотников даже не пожалел. По крайней мере, когда уже в отеле, отдышавшись, я предложил ему смотаться на знакомую лужайку, раскопать могилку дуриана и забрать позолоченный ножичек, Сеня почему-то  вздрогнул и отказался.

 

«Языки? – кричал в ЦДЛ пьяный, кем-то обиженный поэт. – Я русский знаю! А его ни Байрон, ни Шекспир не знали! И никакой Гете его не знал!»

 

Хакасская степь, вечер, сумеречный горизонт. Ветром колышет, разводит, как волну, травы. На холмах фаллические каменные изваяния. На самом большом, почти двухметровом губной помадой выведено: «Оля была здесь».

 

Вот одна из бесчисленных историй Виктора Петровича Астафьева, рассказанных им сентябрьским вечером 1972 года на борту теплохода, спускавшегося вниз по Оби.

Выпив и несколько пригорюнясь, как это умел делать только он, Виктор Петрович вспомнил о своей первой поездке за границу, в ГДР. До этого Виктор Петрович никуда не выезжал. Как он сам пояснил, стеснялся. Вот приеду, говорил он, косясь на замерших слушателей, а там что-то говорить надо. Или, еще хуже, спущусь в какой-нибудь ресторан, а за столиком сидит немец. Ну, такой, как я. Глаз косит, ключица выбита. И не дай Бог, выбита тоже на Днепре.

Тем не менее, Виктора Петровича уговорили.

Руководителем писательской группы назначили В. Ардаматского.

Как только поезд пересек государственную границу и миновал Бялу Подляску, В. Ардаматский превратился в классика советской литературы и начал командовать: «Витька, за водкой! Витька, за закусью!» Короче, когда поезд пришел в Берлин, Ардаматского и Астафьева поселили в разных отелях. С горя Виктор Петрович спустился в бар, заказал стаканчик шнапса, сделал глоток, поднял огорченные глаза и замер. Перед ним, прямо как в его собственных жалобах, сидел немец. Один глаз косил, ключица выбита и, вполне возможно, на Днепре. Немец тоже глянул на Астафьева, как глядят в зеркало. Отражение ему не понравилось. Чтобы чем-то занять себя, немец потянулся вилкой к последней горошине, оставшейся в его тарелке из-под салата, подцепил ее и понес ко рту.

Промасленная горошина упала.

Немец снова подцепил горошину, понес ее ко рту и снова не удержал на вилке.

Это почему-то обрадовало Виктора Петровича. Вот били мы вас, и всегда будем бить, несколько даже заносчиво подумал он, имея в виду скорее не немцев, а некоторых классиков русской советской литературы.

А немец понес горошину ко рту, и она снова упала.

Он вилкой подцепил горошину, она снова упала.

И так несколько раз, отчего настроение у Виктора Петровича значительно улучшилось. Он выпил еще один стаканчик шнапса, и окончательно утвердился в той мысли, что били мы вас и бить будем.

А немец меж тем сделал глоток пива, настороженно покосился на Астафьева, взял в левую руку нож, прижал им к вилке злосчастную горошину и съел ее.

Сказав это, Виктор Петрович чуть не заплакал.

Он горестно уронил голову на руки, в огромных глазах стояла неугасимая обида.

«И тогда я понял, – буквально зарыдал он, – что когда-нибудь они нас победят».

 

О памяти  растений.

Мичуринский участок известного фантаста Виктора Колупаева расположен был под Огурцово. (Мичуринскими участками в Томске называют дачи, а Огурцово – местный аэропорт). Когда «Ту» или «ИЛ»ы на форсаже уходят в небо, от рева и ужаса на грядках закрываются цветы. А если из-за непогоды рейс отменен, жаловался Виктор, все равно в минуту взлета все цветы привычно закрываются.

 

Саша Петров, прекрасный югославский поэт, жаловался:

«Геннадий, я издал в Югославии и в Америке несколько антологий русской поэзии. Я составлял эти антологии. Стихи многих поэтов я переводил сам. Я по происхождению русский, мои стихи печатались в Италии и в Японии, для американцев я вообще свой поэт, только в России до сих пор не переведено ни одного моего стихотворения».

Действительно обидно.

27 июня 1983 года (дату я восстановил точно – по автографу на книжке Петрова) мы сидели с ним в столовой Дома ученых в Академгородке и с наслаждением, несмотря на летний зной, поглощали водку. «Если ты переведешь хоть одно мое стихотворение на русский язык и издашь в России, – сказал Саша Петров, я никому больше никогда не пожалуюсь. – Я родился в 1938 году, я издал тринадцать книг во многих странах, неужели ни одно мое стихотворение не достойно языка моих предков?» – «Еще как достойно! И не одно! – возражал я. – Оставь мне книгу. Я сам переведу твои стихи и напечатаю их в старейшем советском журнале «Сибирские огни». Этот журнал выписывает даже библиотека американского Конгресса. Устроит тебя такой журнал?»

Устроит, ответил Саша Петров. В библиотеке американского Конгресса он когда-то читал лекции. Кажется, о словенской поэзии. Обязательно переведи, мне это нужно! Хоть одно стихотворение, вздохнул Саша Петров, опрокидывая очередную рюмку. Мои стихи переведены на массу языков, но я хочу увидеть их на родном русском.

Пришло время, я вспомнил о своем обещании.

Я достал подаренную мне книжку стихов («Словенска школа») и позвонил в журнал. Из журнала мне ответили: «Конечно, переведите стихи Петрова. Этот Петров, он же русский? Он не из диссидентов? С вражескими радиостанциями не сотрудничает? Что? Сын врангелевца? Ну, ладно, если он не антикоммунист и не член фашистских комитетов…».

Ну и так далее.

Обычные вопросы и ответы для 1983 года.

Мучимый некими смутными предчувствиями, я раскрыл, наконец, «Словенску школу». Будет паскудно, если я не найду ни одного стихотворения, которое можно будет перевести для «Сибирских огней», думал я. Будет еще паскуднее, думал я, если все стихи Саши Петрова годятся для этого журнала. Саша Петров пришелся мне по душе. Я даже вспомнил лаконичную, но полную чувств запись в дневнике Байрона, сделанную им после встречи с сэром Вальтером Скоттом: «Хороший человек. Мечтаю с ним выпить». То же самое теперь я мог сказать о Саше Петрове.

Стихотворение, открывавшее книгу, называлось «Смольный».

Как? – удивился я. Стихотворение называется «Смольный» и до сих пор не переведено на русский язык? Где свора советских толмачей, хищно следящих за каждым доброжелательным движением на Западе? Ведь – Смольный!

И вчитался в стихотворение.

Жизнь моей мамы, открывал душу читателям поэт Саша Петров, крепко-накрепко связана с жизнью вождя революции. Ленин в Смольный, мама – из Смольного. Большевики – в Крым, мама – из Крыма. И так всю жизнь.

Ага, подумал я. «Сибирские огни» сомлеют от этого стихотворения. У них там в редакции все с деревьев попадают.

И внимательно вчитался в звучные строфы.

Я мечтал перевести стихи Саша Петрова на русский язык.

Я хотел, чтобы многочисленные читатели «Сибирских огней» знали о замечательном поэте Саше Петрове. Мало ли что жизнь его мамы не раз пересекалась с жизнью главного вождя революции. Не ей одной так повезло. Потому и бегала от большевиков, наверное, что из благородных девиц. На сербском это, кстати, звучало – племенитих.

С инфернальным упорством я искал нужное журналу стихотворение.

Хороший поэт Саша Петров! Я увлекся, я читал все подряд. Меня трогали  интонация, образный ряд, неожиданные ассоциации. Вот мир неутомимых доносчиков. Вот свирепый завьюженный Север, где даже белые медведи напяливают на себя красный мундир. И вдруг стихотворение «Чингисхан перед микрофоном».

Вот оно! – обрадовался я. Сейчас Саша Петров вскроет порочность этих жестоких сверхмодных музыкальных групп! Как настоящий поэт он вскроет всю их подноготную! Такое стихотворение напечатают даже «Сибирские огни» – журнал старейший, а, значит, активно вырождающийся.

Я внимательно вчитывался  в стихи Саши Петрова.

Луна в его стихах зияла улыбкой коммуниста, по ошибке ЦК загнанного на два метра под землю. Мрачные, но внимательные казенные читатели пытошной подземной Лубянки покорно готовились повторить путь поэтов, которых сами расстреливали. Взвод косоглазых сибирских стрелков, убивая Переца Маркиша, убивал вовсе не  Переца Маркиша, а поэзию идиша. И все такое прочее. В «Сибирских огнях» действительно все бы с деревьев попадали, принеси я им такое!

И вдруг сверкнула надежда.

Большое стихотворение под названием «Зимняя элегия».

Да еще с эпиграфом из Пушкина. «Зима. Шта да радимо на селу?».

Зима. Саша Петров отдыхает. Крошечный американский городок Коламбус. Лекции отчитаны, тоска, дождь. Звонит телефон, звучит дружеский голос, глубоко западающий в душу: «Саша! Какого хрена? Что ты делаешь в этой сраной стране? Вернись на родной Ядран, к солнечной Адриатике! Там жизнь, там речь славянская! Зачем тебе какой-то сраный Коламбус?»

Вот оно! Прекрасные стихи, будто специально созданные для «Сибирских огней».

Ах, если бы еще не телефонный собеседник… Признаюсь, его голос сразу насторожил меня… «Твой Иосиф…»

1983 год. Толстые и тонкие журналы, коптящие одинаково густо и мрачно. Представляю на страницах “Сибирских огней” имена Саши Петрова и Иосифа Бродского. Случись такое, не только в редакции, в ЦК все бы с деревьев попадали!

 

София, ул. Ангела Кынчева, 5, кафе Союза писателей. Никола Инджов уже хорошо поддал. «Геннадий, – голос печален. – Геннадий, хочешь знать, что нас губит?» – «Говори, Никола, говори быстрей». – «Алкахол, алкахол и артистки!»

 

Из письма Володи Шкаликова (01.09.95): «Вот думаю (в аэропорту хорошо думается!): до чего интересно легли пути четырех фантастов русской литературы. Прашкевич трудится на ниве, Колупаев – на поле, Шкаликов – на огороде, а Рубан – витает в облаках!»

 

Вечером 16 января 1987 года (целую эпоху назад) Михаил Петрович Михеев приехал в Академгородок. Мы пригласили его на встречу с членами Литературного клуба при Доме ученых. Империя еще не рухнула, и Литературный клуб имел возможность приглашать на свои заседания самых разных писателей из самых разных городов бывшего Советского Союза. Карен Симонян (Ереван), Теодор Гладков (Москва), Марк Сергеев (Иркутск), Михаил Карбышев (Томск) члены редакции знаменитого тогда журнала «Химия и жизнь» (Москва) – Ольгерт Либкин и Михаил Гуревич с примкнувшим к ним писателем Виталием Бабенко. Ну, а писатели-новосибирцы, это само собой.

Было морозно, дул жесткий ветер. Наверное, поэтому люди собирались неспешно. «Мартович, – негромко сказал Михеев, расхаживая на фоне огромной черной классной доски, вмонтированной в стену Малого зала. – Давай спустимся в столовую и выпьем кофе». И как в высшей степени обязательный человек, предупредил:  «Если даже никто не придет, я выступлю перед тобой».

Я был не против.

Народ, к счастью, собрался.

Михеев прошелся вдоль грифельной доски, улыбнулся, и, не вынимая изо рта крошечную трубку (кстати, он так ни разу ее и не раскурил), заметил: «Брехт утверждал, что детектив нужно писать весело». Это он как бы уже отвечал на мой вопрос, почему он перестал писать фантастику.

Он действительно в те годы уже не возвращался к фантастике.

«Не хватает знаний, Мартович, – признался он. – Фантастику должны писать люди, разбирающиеся в науке. Фантастику всегда писали люди, разбиравшиеся в науке. Не знаю, как у иностранцев, а у нас так. Обручев – геолог, Ефремов – палеонтолог, Казанцев – инженер, Днепров – физик, младший из братьев Стругацких – астрофизик. Чтобы писать фантастику, надо иметь научный склад ума, а я всего лишь электрик. Я могу возиться с техникой, не более. И вообще, Мартович, мне сейчас милицейские сюжеты милей любой философии. Зачем мне продолжать писать фантастику, если свои сюжеты я уже отработал? Перед Ефремовым, Мартович, я даже робею. Это, по-моему, уже и не фантастика. Просто очень умный человек, очень знающий человек разговаривает с тобой, считая, что ты знаешь столько же, сколько он, ничуть не меньше. А я столько не знаю. И словарик изобретенных им (Ефремовым) терминов мне помочь не может. Если честно, Мартович, я многого не понимаю из того, что Ефремов написал в «Туманности Андромеды». – Подумав, он вздохнул: – Да, наверное, мне этого уже и не надо».

И еще раз вздохнул: «От фантастики, Мартович, меня отпугнул Евгений Рысс. Был такой писатель. Прочитав мою книгу «Тайна белого пятна», он написал ужасную рецензию о «каких-то дурацких провалах в Восточной Сибири». Я, конечно, не слишком разбирался в геологии, но Евгений Рысс доказал мне, что я вообще дурак».

Михеев вздохнул и добавил: «А геологам моя книга почему-то нравится».

«Я ведь рос сам по себе, Мартович. В тридцатые годы работал монтером в электроцехе в Бийске, о фантастике не думал, но с удовольствием читал ее. А писал стихи и песенки. Ну, знаешь, типа «В фабкоме встретились шофер и комсомолка». А однажды на свадьбу друга я написал песню «Есть по Чуйскому тракту дорога» – про Кольку Снегирева.  Почему-то эту песню сразу запели, сейчас многие считают ее народной. А тогда мне пришлось поволноваться. Городская бийская газета напечатала статью о плохом состоянии алтайских дорог, о частых авариях, о плохой дисциплине среди шоферов. Да и какой может быть дисциплина у шоферов, если они поют такие песни? – спрашивал автор статьи и приводил строки из моей песни. А на работе мне однажды крикнули: «Михеев, в особый отдел!» Я шел, Мартович, и ноги у меня дрожали. Из особого отдела куда угодно можно было пойти. И как угодно. Скажем, этапом по тому же Чуйскому. Я вошел в кабинет, снял кепку. Особист в форме долго смотрел на мои оттопыренные уши и молчал. Я тоже молчал. Я видел, Мартович, что перед особистом лежит листок с текстом моей песни. Потом особист спросил: «Твоя работа?» – «Моя». – «Послушай, – сказал особист, и даже ладонью хлопнул по столу. – Ты же у нас поэт, Михеев! Может, тебя учиться отправить?»

Мы посмеялись.

«Я всегда хотел писать так, чтобы моего главного героя было за что любить. Ну а как мне написать ученого, если я его не знаю? Вообще, – махнул он рукой, – мое призвание – электрик. Я, Мартович, не красуюсь. Я действительно люблю эту работу. Но, конечно, – признался он, – главное мое дело – литература. Обычно человек многое замечает, но тут же многое забывает. А литератор, найдя какую-то невероятную деталь,  может сохранить ее для всех, всем ее подарить, и надолго. Вот, например, о добыче алмазов ты что знаешь?»

Я пожал плечами.

«Вот и я так же, – засмеялся Михеев. – В городе Мирный, где добывают алмазы, я спросил рабочих, перед которыми выступал: «Вот, скажем, наткнулись вы в отвалах породы на настоящий алмаз. Вы как, сразу несете его бригадиру, или вызываете специальных людей?» Рабочие, Мартович, посмотрели на меня как на сумасшедшего. «Ты, дед, наверное, сбрендил, – сказал, наконец, один. – Ты, дед, наверное, слетел с нарезки». – «Это почему?» – «Да если кто-то из нас, дед, увидит алмаз, он сбежит от него подальше, да перед этим еще и прикопает его носком сапога, чтоб не видно было!» – «Да почему?» – «Да потому, что если кто-то из нас, дед, принесет начальству алмаз, такого человека сразу возьмут за задницу и спросят: а где второй?»

«А поэзия, Михаил Петрович? Вы ведь начинали со стихов и песен».

“От фантастики меня отпугнул Евгений Рысс, а от поэзии Елизавета Константиновна Стюарт. Всё большие писатели. После моей стихотворной книжки «Лесная мастерская» Елизавета Константиновна категорически заявила, что всё то, что я пишу, не является поэзией, не может быть поэзией, и никогда не будет поэзией. Поэзия требует совсем других чувств. Я думаю, Мартович, она была права. Поэт действительно не должен походить на нормального человека. А я нормальный».

«Это как?».

«Я, Мартович, тебе поясню на примере. Есть у нас в организации один поэт, я долгое время по глупости своей не считал его поэтом. Ну, сочинитель, ладно. Но почему поэт, если никто не помнит ни строчки его стихов? Но однажды, Мартович, я зашел с приятелем в одну забегаловку недалеко от писательской организации – «Русский чай». И подавали там только чай, поскольку это случилось во времена сухого закона. Когда мы вошли, я заметил, что в полупустом зале за крайним столиком сидит поэт, о котором я рассказываю. На столе перед ним лежала на тарелке отварная курочка, он неохотно ковырял ее вилкой. Увидев это, я окончательно решил, что никакой он не поэт. Так себе, сочинитель. Неважно, что под столиком поэт прятал бутылку. Подумаешь, тогда все так делали. Михаил Сергеевич или Егор Кузьмич запретили держать бутылки на столике, вот все и держали их под столиками. Мы разговаривали с приятелем, а потом я обернулся и увидел картину, которая помогла мне понять, Мартович, что я зря не считал этого поэта поэтом. – Михеев посмотрел на меня и негромко засмеялся: – Прошло каких-то минут двадцать, а у поэта все изменилось. Теперь бутылочка стояла перед ним на столике, а курочку он прятал в ногах под столиком. Отопьет глоток и ковыряется вилкой под столиком. Всего-то, как говорят шахматисты, перепутал порядок ходов, но я, Мартович, понял, что этот человек – поэт».

Позже я заглянул в книгу «Писатели о себе» (Новосибирск, 1973) и сразу наткнулся в статье Михеева на слова: «Первая книжка запомнилась надолго – как оказалось на всю жизнь! Это был «Остров сокровищ» Потом сразу же пошли книги Джека Лондона, Фенимора Купера, Конан-Дойла и прочих авторов приключенческой классики. Мир сильных, мужественных, таких притягательных героев сразу захватил мое воображение. Я доставал эти книги всякими правдами и неправдами, и к двенадцати-тринадцати годам успел прочитать все, что смог найти у знакомых и в городских библиотеках. И когда новые книги доставать было негде, я начал придумывать приключения сам».

И написал “Вирус В-13”, подумал я. И написал “Тайну белого пятна”. И еще много чего мог написать в прекрасном жанре фантастики.

Но не написал. И дело тут не в научном складе мышления.

Просто в жизни каждого писателя однажды неожиданно появляется свой Евгений Рысс, своя Е. К. Стюарт…

 

1999 год, февраль.

Степина (младший внук) запись в тетради:

«В гостях

1. Вымать

2. Сесть куда предложат

3. Бери что блиско

4. Кушать не спеша

5. Полотенцем

6. Благодарить».

 

Геолог Буданов Владимир Иванович: библиотекарша в первом классе предложила ему на выбор две книжки: «Выливание сусликов» и «Путешествие на корабле Бигль». Он взял вторую, впоследствии стал ученым, но долго считал сусликов жидкими.

 

Фантастика – как отмена законов, наука – как ограничение.


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики