Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

«ТЮЛЬПАНИ ДВА…»

                 Червоне полум’я двох квітів

                  крізь сіру тінь, крізь сіру тишу

                  Так родяться мистецтво й міти

                  із туги за далеким, вищим…

                                          Богдан-Ігор Антонич

 

Пятого октября 2009 года исполнилось 100 лет со дня рождения удивительно яркого и самобытного украинского поєта-философа, поэта-модерниста, мастера сугестивной лирики Богдана-Игоря Антоныча. Он родился на Лемковщине, ребенком во время первой мировой войны четыре года жил в Вене, потом учился в единственной на  всю Лемковщину польской гимназии, в 14-15 лет написал свои первые стихи, в гимназии был разносторонне одаренным учеником и в рисовании, и в музыке.

       Родители Антоныча (отец – сельский священник) не имели материальных возможностей направить сына на учебу в лучший европейский университет, и он был вынужден «записаться» на гуманитарный факультет Львовского университета, в котором не было ни одного преподавателя украинца, и Богдан-Игорь стал участником товарищества студентов-украинцев, где впервые начал читать свои стихи друзьям, а с 1931 года начал печататься в периодических изданиях. В 1933 году он окончил университет с дипломом мигистра философии и стал вольным литератором.

        При жизни вышли три книги поэзии Антоныча: «Привітання життя» (1931), «Три перстені» (1934), «Книга Лева» (1936). Но успел подготовить к изданию еще три: книгу природы «Зелене Євангеліє»,книгу города и цивилизации «Ротації», и книгу веры с мистическим содержанием «Велика гармонія».

        Он прожил неполные 28 лет, и оставил после себя чарующие завораживающе-магические стихи, истинные образцы высокого поэтического искусства, неповторимого своими первооткрытиями и эстетически совершенные до крайней грани возможного.

        Творческое своеобразие, врожденное чувство истинной глубины значений и смыслов слова, использование глубинных архетипов национальной культуры позволили Антонычу  обновить поэзию в ее первичной роли интуитивного познания мироустройства. Способности поэта в иррациональном познании мира и места человечества в этом  мире стали основанием для того, чтобы причислить его к ярчайшим представителям украинского сюрреализма.

        Марина Новикова, известный крымский лингвист и литературовед, так оценивает значение и литературный вклад поэта: « міфологізм Антонича ( про який одностайно згадують критики) – це не лише стиль. Це український «образ світу», що виходить до своїх європейських та індоєвропейських першокоренів. Сьогодні « в широкий світ» виходить сама Україна. І світові саме час, мабуть, побачити себе в українському світовидчому  дзеркалі, а нам – українського письменника Антонича в контексті не лише європейської літератури, а й європейської «історії духу» (цит. за видан.: Новикова М., «Міфосвіт Антонича», 1992).

         Странная судьба поэта! При жизни он завоевал славу одного из лучших поэтов не только в Украине, После смерти Антоныч был надолго отстранен из истории украинской литературы. Нонятно, что творчество поэта, выходящее из Западной Украины, не укладывалось в идеологические рамки т.н. соцреализма. Поэтому лишь на волне хрущевской оттепели, благодаря невероятным усилиям, даже подвижничеству украинского поэта Дмытра Павлычка, в 1967 году, через 30 лет после смерти поэта, вышло фактически первое, с благословения советской цензуры, издание стихов Богдана-Игоря Антоныча «Пісня про незнищенність матерії», которое сразу стало библиографической редкостью.

       Впоследствии, именно эта книга стала основой для переводческой работы  поэта Зыгмунта  Левицкого, прекрасного крымского поэта, который более 25-ти лет занимался трудоемкой и сложной работой по литературному переводу Антоныча на русский язык.

       Зыгмунту Левицкому в этом году исполнилось бы 65 лет.

       Последние 28 лет он жил и работал в городе Армянске и трагически погиб семь лет назад, но оставил большое литературное наследие. После окончания в 1968 году Киевского политехнического института Зыгмунт работал в Воронеже и на Урале, где продолжал заниматься поэтическим творчеством. Решение основательно заниматься поэтическим переводом пришло к нему в 1072 году именно после того, как осуществил перевод основного объема книги Антоныча «Пісня про незнищенність матерії». Он посылал эти переводы в московские журналы «Дружба народов» и «Новый мир», но безрезультатно. В дальнейшем, при содействии известного московского литератора Владимира Британишского Зыгмунту Левицкому, удалось выйти на уровень публикаций в центральных изданиях, где он был вознагражден за свою переводческую работу публикациями в сборниках переводов известных польских поэтов: Камиля Кшиштофа Бачиньского, Владзимежа Слободника, Юзефа Озчи-Михальского, Ежи Харасымовича ( с украинским, между прочим корнями), Юлиана Пшибося ( одного из наиболее трудных для перевода поэтов). За публикацию переводов Боровского ( с предисловием В.Британишского) в журнале «Иностранная литература» (1988) З. Левицкий получил премию этого журнала. Классические «Крымские сонеты» Адама Мицкевича также переведены на русский язык З.Левицким, но уже в последний год жизни ( опубликованы отдельным изщданием).

        Еще в конце 90-х годов Зыгмунт Левицкий успел подготовить к изданию большую книгу переводов Антоныча, и даже пытался заключить договор с львовским издательством «Коменяр» на ее тираж. Однако, при жизни он это издание так и не увидел (хотя оно вышло «пиратским» способом). Книга этих переводов вышла лишь в 2008 году, и стала несомненно ценной как для популяризации украинского поэта-авангардиста, так и для ознакомления с его творчеством русскоязычного читателя. Особенного уважения Зыгмунт Левицкий заслуживает за свой многолетний подвижнический труд и литературный вклад в крымскую составляющую общенациональной культуры.

        Если говорить о мифологизации поэта и его творчества, то следует отметить, что Богдан-Игорь Антоныч не выглядел как поэт, а им был.

        После смерти он стал еще и частью легенды Львова, а нарекли его Поэтом Атлантиды

– земли ( родной ему Лемковщины), которой нет, потому, что Лемковский край исчез с лица земли в результате его раздела между Польшей и СССР и полного выселения лемков из родных земель после Второй мировой войны.

        Также дорог и храним в памяти литературной и культурной общественности города Армянска образ крымского (и это так!) поэта и переводчика Зыгмунта Левицкого.

  

                                                                                                           Васыль МАК

 

Редакция альманаха «Фанданго» предлагает вниманию читателей отдельные переводы  (билингву) Зыгмунта Левицкого из творческого наследия Богдана-Игоря АНТОНЫЧА

Богдан-Ігор Антонич


АВТОПОРТРЕТ
       "Я все - п'яний дітвак
         із сонцем у кишені".
       "Я - закоханий в житті
                  поганин".
        З першої  книжки
      "Привітання життя"

Червоні клени й клени cрібні,
над кленами весна і вітер.
Дочасності красо незглибна,
невже ж тобою не п'яніти?

Я, сонцеві життя продавши
за сто червінців божевілля,
захоплений поганин завжди,
поет весняного похмілля.


АВТОПОРТРЕТ

     "Хмельной мальчишка
     с диском солнечным в кармане"
     "Язычник, в жизнь
               навек влюбленный"
             Из первой книги
        "Приветствие  жизни"

И серебро, и алость кленов,
над кленами - весны соцветья.
От ранней красоты бездонной
сумею ли не опьянеть я?

Продавший солнцу жизнь беспечно
за сто безумия червонцев,
язычник я, влюбленный вечно,
поэт весны хмельной и солнца.


СВІТАНОК
Сплигнула ніч з шумких дерев,
втікаючи понад дахами.
Замаяв голуб і дере
крильми хмарин іржаві плями.

Мов дзенькіт товчених склянок,
ясна музика підпливає.
Світанку куриться вино,
і небо в синяві безкрає.

Аж юне серце затремтить,
незаспокоєне й несите.
Устами спраглими в цю мить
всю хмільність світу хочу спити.



РАССВЕТ
Ночь спрыгнула с шумящих крон
и понеслась по красным крышам.
Кружится голубь и крылом
рвет пятна туч кроваворыжих.

Приходит музыка, светла,
стеклянному подобна звону.
Хмельная утренняя мгла,
и небо в синеве бездонно.

И сердце задрожит сильней,
неутоленно, вдохновенно.
В тот миг я хмель природы всей
хотел бы выпить непременно.


НІЧ
Розкрита книжка, лампа, блудні нетлі,
ляга на серце ржа думок.
На стінах тіні в'яжуть круглі петлі
в чудний і нерозплутаний клубок.

Мов чорний кіт, сів череватий чайник,
годинник, наче джміль, гуде.
Яка ж солодка ця принада тайни
та слово, що, мов з каменю, тверде!

Бляшане небо, олив'яний місяць
і ночі попелястий дим.
Невже ж нема на цьому світі місця
поривам нездійсненним та палким?


НОЧЬ
Вот книга, лампа, бабочки ночные,
легла на сердце мыслей ржа.
Таинственные петли кружевные
сплетают тени на стене, дрожа.

Как черный кот, сидит пузатый чайник,
будильник, словно шмель, жужжит.
Как сладостны влекущие нас тайны
и слово то, что тверже, чем гранит.

Свинцовый месяц, небосвод из жести,
и вьется ночи сизый дым.
О, неужели нет на свете места
безудержным порывам молодым?



ПОДВІЙНИЙ КОНЦЕРТ
Коробка радієва й квіття.
Крізь чорну скриньку йде музика,
і душі квітів світлом світять,
що з нього ясність б'є велика.

Дрібненька флота звуків, човен
мелодій на морях етеру
і світла з квітів вечір повен
змінив кімнату в чар-печеру.

А знизу під концертом квіття,
мов кара за краси провину,
жде кіш подвір'я - царство сміття,
де квіти й звуки згодом згинуть.

Дивись у яму мертвих квітів!
О, чи зумієш, майстре сяєв,
своє мистецтво протерпіти?
Не тільки їх краса карає.


ДВОЙНОЙ КОНЦЕРТ
Коробка радио, соцветья
и музыка в шкатулке темной,
цветов живые души светят
сияньем ясным и огромным.

Флот звуков мал и так беспечен
мелодий челн в эфирных сферах,
цветов сияньем полнясь, вечер
дом превращает в чар-пещеру.

А снизу, где концерты молкнут,
за красоты вину ждут муки,
двора зловонная кошелка,
где сгинут и цветы, и звуки.

Цветов умерших сколько в яме!
Ты выдержишь ли, света мастер,
искусства собственного пламя?
Не только ведь цветам воздастся.


СЛОВО ПРО ПОЛК ПІХОТИ
Ми молодість тверду і кучеряву
складаємо, мов прапор, на лафетах.
У куряві цілує очі слава,
горять на небі кулі і комети.

Змішалися, у куряві склубившись,
статуї й люди перед арсеналом.
Ми, на багнети сонце настромивши,
виходимо нестримно і зухвало.

Юрба в вертепах вулиць, наче повінь.
З-під ратуші зриваються два леви,
біжать в юрбу, толочать, брук сплив кров'ю,
юрба кипить, шаліє. Місце левам!

Під гул, під бряз валторен і тарелів
виходять леви попереду роти,
ведуть її. Хай їх вітають трелем
пузони полку п'ятого піхоти!

Хай всі, хай всі побачать і почують
з трибун, з балконів, з брам, з дахів сріблистих:
востаннє вам піхота салютує!
Шрапнелі сонця вибухають в місті.

Ми молодість тверду і кучеряву
складаємо, мов прапор, на лафетах.
У куряві на синім небі сяє
майбутньої Республіки планета.


СЛОВО О ПОЛКУ ПЕХОТЫ
Мы молодость кудрявую, стальную
слагаем, как знамена, на лафеты.
И слава нам глаза в дыму целует,
пылают в небе пули и кометы.

Толпою стали перед арсеналом
и статуи, и люди в клубах дыма.
Мы, на штыки подняв диск солнца алый,
выходим дерзко и неудержимо.

Шумит поток толпы в вертепах улиц.
От ратуши бегут два льва, сминая
толпу, и камни кровью захлебнулись,
толпа бурлит, львам место уступая.

Под гул валторн и медный звон тарелей
львы маршируют во главе всей роты,
ведут ее. Пусть их встречают трелью
тромбоны пятого полка пехоты.

Увидят и услышат пусть все люди
с трибун, с балконов, с башен и с карнизов:
в последний раз  пехота шлет салют им!
Шрапнелью солнца город весь пронизан.

Мы молодость кудрявую, стальную
слагаем, как знамена, на лафеты.
Сияет в небе синем, в дыма струях
Республики грядущих лет планета.



ЗИМА
Кравці лисицям хутра шиють,
вітри на бурю грізно трублять.
О Боже, стережи в завію
і людські, і звірячі кубла.

У сто млинах зима пшеницю
на сніг сріблясто-синій меле.
Назустріч бурі ніч іскриться,
привалюючи небом села.
31 березня 1935




ЗИМА
Лисицам шубы шьют портные,
трубят пред бурей ветры хищно.
Господь, храни в метели злые
животных и людей жилища.

В ста мельницах зима пшеницу
размелет в снег голубоватый.
Навстречу буре ночь искрится,
приваливая небом хаты.
31 марта 1935



ВЕСНА
Росте Антонич, і росте трава,
і зеленіють кучеряві вільхи.
Ой, нахилися, нахилися тільки,
почуєш найтайніші з всіх слова.

Дощем квітневим, весно, не тривож!
Хто стовк, мов дзбан скляний, блакитне небо,
хто сипле листя - кусні скла на тебе?
У решето ловити хочеш дощ?

З всіх найдавніша мова гайова:
в рушницю ночі вклав хтось зорі-кулі,
на вільхах місяць розклюють зозулі,
росте Антонич, і росте трава.


ВЕСНА
Растет Антоныч, и растет трава,
кудрявятся и зеленеют ольхи.
А ты склонись, склонись пониже только -
услышишь сокровенные слова.

Весна, дождем апрельским не тревожь!
Кто расколол небес кувшин стеклянный,
кто стекла листьев сыплет неустанно?
Ты решетом ловить намерен дождь?

Лесной язык чудесней волшебства:
вложили звезды-ядра в ночи пушку,
на ольхах месяц расклюют кукушки,
растет Антоныч, и растет трава.


ВИШНІ
Антонич був хрущем і жив колись на вишнях,
на вишнях тих, що їх оспівував Шевченко.
Моя країно зоряна, біблійна й пишна,
квітчаста батьківщино вишні й соловейка!

Де вечори з Євангелії, де світанки,
де небо сонцем привалило білі села,
цвітуть натхненні вишні кучеряво й п'янко,
як за Шевченка, знову поять пісню хмелем.
16 квітня 1935
ВИШНИ

Антоныч был жуком и жил на майских вишнях,
которые воспел когда-то сам Шевченко.
Страна родная - край библейский, звездный, пышный,
цветущий вишен край, отчизна соловейка!

Евангельские где закаты и рассветы,
где небо замело все села солнцем белым,
вишневые сады цветут пьянящим цветом,
как при Шевченко, вновь  напоят песню хмелем.
16 апреля 1935



ДО ГОРДОЇ РОСЛИНИ,
ЦЕБТО ДО СЕБЕ САМОГО

 Широкоплечі пні. Черва і червень.
 З погаслих зір срібляве порохно
 обсипує дубове листя. Дно
 підземних рік. Тремтять рослинні первні.

 Хмарин хустина на обличчі неба.
 Співає сонно гімн гниття черва.
 Заранній лук, мов сонячна брова.
 Проміння кусні - світло тонкостебле.

 Зелена башта - дуб стрільчастоверхий,
 підвівшися із ночі чорних нар,
 виполює черву й гниття пожар
 зливає свіжим соком - бог упертий.

Мов мідь живу, наснажує рослини
електрика зеленої землі,
але і ти - рослино горда, що
співаєш це, не знаючи пощо,
колись, мов пень, подолана від тлі,
покотишся землі на груди сині.
1 квітня 1936 р.


ГОРДОМУ РАСТЕНИЮ,
   ТО-ЕСТЬ СЕБЕ САМОМУ

Плечистые стволы. Трава и черви.
И прах погасших звезд посеребрил
листву дубов могучих. Донный ил
подземных рек, дрожат растений нервы.

Косынка туч на лик небес надета,
и черви гимн гниения поют.
Как солнечная бровь, лук утра крут.
Лучей осколки, словно стебли света.

Зеленой башней, напрягая корни,
высокий дуб с ночных поднялся нар,
льет соки на гниения пожар,
червей уничтожая - бог упорный.

Как будто медным жилам, силы стеблям
дарует электричество земли,
и ты ведь, гордый стебель, что поешь,
зачем, не зная, тоже упадешь
когда-нибудь, сражен лавиной тли,
как гордый ствол, на голубую землю.
1 апреля 1936



ДІМ ЗА ЗОРЕЮ
Струмує гімн рослин, що кличуть про нестримність зросту,
і серцю, мов по сьомій чарці, невисловно п'янко.
Від'їду вже. Тут був я тільки принагідним гостем.
До інших зір молитимусь і інших ждати ранків.

Набрезклі пуп'янки бубнявіють в клеїстій піні,
як зорі до рослин, зустрівшись в поцілунку, липнуть,
і крізь лійки фіялок ніч фільтрує чар весінній,
аж пригорщами пахощів у чаші квіття сипне.

Зелена ніч рослин душна екстазою знемоги,
у скорчах розкоші кущі, коріння, й пальці, й листя
насіння вибухає, й місяць коле землю рогом,
аж згасне, днем закритий, що, мов змій, за ним іскриться.

Коріння в черепах мерців сукате й соковите,
життя встромляє свердли гудзуваті в кубла смерті,
і дуб прискакує до дуба - два боги сердиті,
ударивши з розгоном в пні, сплітаються уперті.

Вирують кола світляні - невловні мотовила,
ось благовіщення світанку — й сонце ніч розмеле.
Пий сьому чарку радощів! Хай серцю хміль і крила!
Поезії кипучої і мудрої, мов зелень!

Живу коротку мить. Чи довше житиму, не знаю,
тож вчусь в рослин сп'яніння, зросту і буяння соків.
Мабуть, мій дім не тут.
                 Мабуть, аж за зорею. Поки
я тут, інстинктом чую це: співаю - тож існую.

Під шкаралущею землі булькочуть рвійні води,
крайнебо в млах фіялкових за ранком, мов за муром.
Від'їду вже з долонями на лірі сонця сходу,
співаючи хвалу надлюдським і рослинним бурям.
7 березня 1936


ДОМ ЗА ЗВЕЗДОЙ
Течет растений гимн, поет о беспредельном росте,
и в сердце, словно после пятой рюмки, хмель бушует.
Пора мне в путь. Ведь был я здесь случайным только гостем.
Другим молиться буду звездам, ждать зарю другую.

Набухли на ветвях тугие почки в пене клейкой,
как звезды к листьям, в поцелуе жарком слившись, липнут,
и колдовство весны фильтрует ночь в фиалок лейках,
и в чашечки цветов горстями ароматы сыплет.

В экстаз изнеможенья впала ночь зеленых листьев,
и в судорогах страсти стебли, пальцы, корни млеют,
прокалывает землю месяц рогом серебристым,
пока не спрячется за днем - искристым, длинным змеем.

Вращает жизнь свои кривые сверла в смерти гнездах,
сквозь кости, черепа умерших прорастают корни,
и против дуба дуб выходит - божества два грозных,
ствол ударяется о ствол в борении упорном.

Как жернова, круги лучей искристых закружили,
вот благовещенье рассвета - солнце тьму размелет.
Пей чашу радости до дна! Дай сердцу хмель и крылья!
Поэзии огонь, живой и мудрый, словно зелень!

Живу лишь краткий миг. Не знаю, долго ль проживу я,
у зелени беру уроки роста, буйства соков.
Не здесь мой дом, не здесь. Он, верно, за звездой высокой.
Инстинктом чувствую: пою, а значит, существую.

Под кожурой земли шумят безудержные воды,
во мгле фиалковой за утром спрятан свод лазури.
Пора в дорогу мне - на лире пламенной восхода
зеленые воспеть, сверхчеловеческие бури.
7 марта 1936


НАЗАВЖДИ

 Мужчини в сірих пальтах тонуть в синяві провулка,
 і тінь замазує панни, мов образи затерті.
 У склянці золотавий чай. Так хочеться опертись
 об край вікна й міцний, терпкий і синій пити холод,
 дивитись, як сумна зоря останнім поцілунком
 прощається з сестрою, що у зореколі їй
 не сяяти
     вже більш.
            Так ніч
 блакитним снігом миє в місті маки меланхолії.
 Накривши плечі згорблені кожухом неба синім,
 колишеться шофер у сонній лімузині.
 Крива ліхтарня - квітка зламана і попіл снігу,
 і світло - лій зелений, з дзбанка ночі в сутінь литий,
 круті і темні сходи, плащ  дірявий, крапля сміху
заблукана і місяць - білий птах натхнення злого,
й шовкова куля горлорізів мрійних в тінях скритих,
що, може, мов струни, колись торкнеться серця твого.
Торкнеться й поцілує гордо й ніжно, і навіки
закриє очі сплющені, немов сестра остання.
Мужчини в сивих пальтах із кишень виймають зорі
і платять їх паннам за п'ять хвилин кохання.
Вдягнувши на горбаті плечі хутро неба синє,
колишеться шофер у сонній лімузині.
13 грудня 1935



НАВСЕГДА
Мужчины в сером тонут в синеве печальных улиц,
черты размытые плывут, колеблются в тумане.
В стакане золотистый чай. В душе одно желанье -
склонившись из окна, пить терпкий, крепкий, синий холод,
смотреть, как грустная звезда, в последний раз целуясь,
прощается с сестрой, которой в небе более
вовеки
     не сиять.
           Так ночь
лазурным снегом промывает маки меланхолии.
Укрыв сутулость плеч тулупом неба темно-синим,
качается шофер в дремотном лимузине.
Надломленный цветок - кривой фонарь, и пепел снега,
и свет - зеленый жир, из жбана ночи в тьму пролитый,
ступени темные, дырявый плащ и капля смеха
заблудшая, и месяц - птица злого вдохновенья,
и пуля мягкая ночных мечтательных бандитов,
что сердца, может, как струны, коснется на мгновенье.
Коснется, поцелует гордо, нежно и навеки
глаза закроет, как в последний раз сестра в палате.
Мужчины в сером вынимают из карманов звезды,
за пять минут любви девицам ими платят.
Сутулость плеч своих укутав мехом неба синим,
качается шофер в дремотном лимузине.
13 декабря 1935


КІНЕЦЬ СВІТУ
Мов бура плахта, хмара круків
сідає на дахах бриластих,
і місяць, звівши сині руки,
немов пророк, став місто клясти.

За всі гріхи і всі провини,
за малість, зрадність і підлоту,
за злочини, що повне ними
кубло презирства і голоти.

Тоді розпутники і гарпагони
покутних псалмів заспівали,
і калібани били в дзвони,
й гетери, мов кобили, ржали.

Мерзенні, сороміцькі, мертві
люїзи з ліжок виходили,
й сарданапалів гордих жертви
червоні язики гострили.

Мов стріл дванадцять з неба пращі,
вітрів дванадцять шле додолу,
й Земля розкрила зворів пащі,
й розбите в кусні Сонця коло.

Гримить підземний лоскіт здаля,
вдаряє в мури буря дзвонів,
і місто котиться в провалля
під лопіт крил і мегафонів,
4 січня 1936
КОНЕЦ СВЕТА
Спускается воронья стая
на черепичной крыши гору,
и месяц, как пророк, бросает
проклятья на уснувший город.

За вины все и прегрешенья,
за подлость, мелочность, измены,
за нищету, за преступленья,
живущие в гнезде презренном.

Тогда распутные, скупые
псалмы запели покаянья,
на сполох калибаны били,
глуша гетер кобылье ржанье.

Тела из комнат выходили -
нагие, в мерзких язвах смерти,
и языки свои острили
сарданапалов гордых жертвы.

Как стрелы из небесной пращи,
летят двенадцать ветров долу,
овраги раскрывают пасти,
диск Солнца на куски расколот.

Гремят подземные раскаты,
колокола звонят бессонно,
и буря город в пропасть катит
под крыльев шум и мегафонов.
4 январи 1936



КОНЦЕРТ З МЕРКУРІЯ
Як віко скриню, ніч прикрила муравлисько міста,
в долинах забуття ростуть гіркі мигдалі сну.
На голови міщан злітають зорі, наче листя,
у скорчах болю і багатства людський вир заснув.

Бур'ян дахів, співуче зілля, міцний кущ - антени.
На ніч сплітаються коханці, мов гарячий хміль.
Червоні раки ламп повзуть по меблях і по стінах,
холоне тіло в сні, душа гниє й сріблиться цвіль.

Руда коханка в теплім ліжку і зоря в портфелі,
старі перини, мокрі рожі і черва з книжок.
В радіостанції натхненний спікер накладає
на ночі грамофон холодний місяця кружок.
20 травня 1933


КОНЦЕРТ С МЕРКУРИЯ

Прикрыла город ночь, как муравейник, крышкой мглистой,
в долинах забытья миндаль сна горького растет.
На головы мещан слетают звезды, словно листья,
в объятьях роскоши и боли спит людской водоворот.

Крыш сорняки, листва поющая, кусты - антены.
Сплетаются в ночи любовники, как жаркий хмель.
И раки красные светильников ползут по стенам,
хладеет плоть, душа гниет и серебрится цвель.

Любовница в постели теплой и звезда в портфеле,
перины старые, пыль книжная, цветы влажны.
В радиостудии небесной диктор вдохновенный
на ночи граммофон кладет холодный диск луны.
20 мая 1935



ГОСТРИМ НОЖЕМ
Муза ударила в груди мене
гострим, холодним ножем.
Юність осяяна блиском жене,
кожним осліплена днем.

Виє вітрами безмежний пустар,
безкрай і вічності тінь.
В творчій гарячці шепочуть уста,
спалені їдцю хотінь.

Знов під ногами палає земля,
серце бичем розпече.
Бачиш: народу твойого цей шлях
різьбить століття мечем.

Простору вітер додолу нас гне,
гордо навпроти ідем.
Муза ударила в груди мене
гострим, блискучим ножем.
31 січня - 1 лютого 1933


ОСТРЫМ НОЖОМ
Муза пробила мне жаркую грудь
острым холодным ножом.
Юность несется в неведомый путь,
вся ослепленная днем.

Воет ветрами пространств пустота,
вечная тень тишины.
В творческом пламени шепчут уста,
жаждою обожжены.

Снова земля, словно вал огневой,
сердце ошпарит бичом.
Путь для народа всего твоего
век прорезает мечом.

Ветер пространства нас хочет согнуть,
но мы так гордо идем.
Муза пробила мне жаркую грудь
острым блестящим ножом.
31 января - 1 февраля 1933


ТЮЛЬПАНИ ДВА...
Тюльпани два, мов ти зо мною,
на двох краях життя пустелі
даремне кличуть, лиш водою
йдуть світла золоті тунелі.

Червоне полум'я двох квітів
крізь сіру тінь, крізь сіру тишу.
Так родяться мистецтво й міти
із туги за далеким, вищим...

За кращим, більшим, за незваним,
що підняло б над світу низом.
Два райські птахи - два тюльпани -
карає ніч за мрії безум.

Червоне полум'я двох квітів
просвітлює сіряву сутінь,
червоне полум'я тюльпанів -
цвісти, горіти, проминути.


ДВА ТЮЛЬПАНА...
Как мы с тобою, два тюльпана
по обе стороны пустыни
зовут напрасно - лишь в туманах
тоннели света золотые.

Сквозь серость мглы, разлитой густо,
цветы багряным жаром пышут.
Так зарождается искусство
и мифы из тоски о высшем...

О лучшем, большем, несказанном,
что подняло б над миром серым.
Две райских птицы - два тюльпана
ночь губит за мечты-химеры.

Лишь алых двух цветков пыланье
просвечивает мрака бездну,
пыланье алое тюльпанов -
цвести, гореть, потом исчезнуть.







   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.

Ищите грузоперевозки - грузовая шина 265 70 19.5. Шины для Volkswagen Tiguan.
Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики