Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Сергей МОГИЛЕВЦЕВ

 ( Алушта)

___________________

*Все произведения автора публикуются с сохранением авторской орфографии, пунктуации и стилистики.

 

                                     Н Е Ч А Я Н Н А Я   Р А Д О С Т Ь

 

                                                          рассказ

 

- Скажите, – спросили у него, – вы были когда-нибудь счастливы?

- Зачем это вам? – улыбнулся он следователю.

- Мы хотим знать о вас все, – ответил следователь, затягиваясь сигаретой, и выпуская к потолку голубые колечки дыма. – Вы необыкновенно интересный объект для допроса, и, возможно, после того, как вас осудят, я напишу диссертацию по материалам наших бесед.

- Вы считаете, что меня осудят?

- Всех осуждают в итоге, одного больше, другого меньше, и вы в этом смысле не являетесь исключением. Для правосудия нет разницы между вами и мной, и только по чистой случайности вы сидите напротив меня в тюремной одежде, а я ношу мундир с золотыми погонами. При других обстоятельствах все могло быть с точностью до наоборот.

      Он посмотрел на следователя: тот действительно был одет в голубой мундир с золотыми погонами, а на груди носил значок в виде ромба, полученный, очевидно, за окончание какого-нибудь учебного заведения. Ладный мундир, подумал он, и погоны тоже ладные, а вот вопрос насчет счастья какой-то странный. Впрочем, в этой тюрьме все странное, и заключенным, вроде меня, надо быть готовым к любым сюрпризам.

- Итак, повторяю вопрос, – вновь обратился к нему следователь, – вы были когда-нибудь счастливы?

- На этот вопрос трудно ответить.

- Неужели, – улыбнулся человек с золотыми погонами, – это такой простой вопрос для большинства нормальных людей!

- Нормальные люди не сидят в тюрьме.

- Вы пока что не в тюрьме, а под следствием, в тюрьме вы еще успеете насидеться. Если, конечно, суд проявит к вам снисходительность, и не приговорит к высшей мере.

- Неужели у нас еще существует высшая мера?

- Высшая мера существует везде, но не все об этом догадываются.

- Да, вы правы, после всего, что случилось в моей жизни, высшая мера была бы самым справедливым решением.

- Вы такой большой грешник?

- Это решать не мне, а вам.

- Хорошо, я так и сделаю. Итак, еще раз спрашиваю: вы были когда-нибудь счастливы?

- Подождите, мне надо подумать, на этот вопрос очень трудно ответить.

- Почему? Обычно счастливые моменты запоминаются на всю жизнь.

- Возможно, что вы правы. Итак, о чем бы вам рассказать? Ну, хотя бы об этом: однажды я выписался из больницы, куда угодил из-за переутомления и сплошной череды неудач, и шел по Москве, не разбирая дороги, как вдруг неожиданно наткнулся на газетный киоск, где в витрине стояла моя только что опубликованная книга. Знаете, тогда, в первые годы перестройки, было еще много таких газетных киосков, готовых торговать чем угодно, лишь бы заработать какие-нибудь деньги.

- А где это было?

- На углу Горького и проезда Художественного театра. Тогда это еще были Горького и проезд Художественного театра, Тверская и Камергерский стали только лишь спустя пол-года.

- Это было летом?

- Нет, это было зимой, в последних числах декабря. Я был очень слабым после больницы, практически чудом избежал смерти, и вдруг неожиданно наткнулся на газетный киоск с моей только что опубликованной книгой. Понимаете, не самиздатовскими, наспех напечатанными на папиросной бумаге, а потом неумело сшитыми страницами, а самой настоящей, пахнущей типографской краской книгой. Моей первой книгой. Это было так неожиданно, и звучало таким диссонансом по отношению ко всему, что было до этого, что я просто опешил, и был по-настоящему счастлив, как не был уже долгие годы.

- Рад за вас. Итак, ваша книга стояла в витрине киоска?

- Не совсем стояла, она висела в ряду других книг, выделяясь своей красивой обложкой, которую я специально заказывал у художника, и, без сомнения, привлекала внимание прохожих.

- Привлекала внимание прохожих? Вы не преувеличиваете?

- Возможно, что и преувеличиваю, но в тот момент мне казалось именно так. Я долго стоял возле киоска, испытывая необыкновенный подъем и целую гамму чувств, которые, повторяю, не испытывал очень давно, и которые в совокупности, очевидно, и есть то, что мы называем счастьем.

- И это все? – спросил следователь.

- С моей книгой? Нет, не все, я продолжил свой путь по снежной Москве, и то тут, то там натыкался на такие газетные киоски со своей первой заветной книгой, которой отдал так много времени, и в которую, кажется, вложил всю свою душу.

- Насчет вашей души вы ошибаетесь.

- Как вы сказали?

- Я сказал, что вы ошибаетесь насчет вашей души. Вся ваша душа распределена между всеми счастливыми моментами вашей жизни, а это всего лишь эпизод из нее, хотя и очень занятный. Итак. Прошу вас, продолжайте рассказывать!

- Хорошо, я попытаюсь вспомнить все до малейшей подробности. Итак, я заходил в метро, переезжал с одной станции на другую, потом выходил наверх, и тут же натыкался на новый газетный киоск, где на видном месте висела или стояла опять она – моя заветная первая книга. Я ликовал, я, кажется, даже пел, и был весь переполнен до краев самым настоящим счастьем, и такого подъема, такой высшей радости, поверьте, со мной не было очень давно, возможно, что с самого детства.

- Да, – сказал, помолчав, следователь, – я вас по-хорошему завидую. Между прочим, вы очень долго сидите в тюрьме, и, очевидно, не знаете, что того, самого первого вашего киоска, что на углу Камергерского и Тверской, уже нет в живых!

- Как так нет в живых?

- Очень просто, – его убрали оттуда. То ли сломали, то ли перенесли в новое место. Кажется, что все же перенесли, я точно не помню этого.

- Вы часто гуляете по Москве? – спросил он у следователя.

- Не очень часто, раз или два в год, и то по нужде. Работы, знаете-ли, очень много, иначе ответил бы вам конкретнее.

- Вы очень загружены?

- Не то слово, буквально до предела, и почти со всеми приходится беседовать о тонких материях, как например с вами.

- Беседовать о счастье?

- Не только о нем. С человеком вообще можно беседовать о чем угодно, как о счастье, так и вообще о самых ужасных вещах, человек вместилище и того, и другого.

- Как хорошо, что вы беседуете со мной именно о счастье.

- Да, вам повезло. Скажите, а других счастливых моментов в вашей жизни больше не было?

- Вы хотите докопаться до самой моей души?

- Такая уж у меня профессия.

- Почему же не было, конечно, были. Вам надо рассказывать в хронологическом порядке?

- Не обязательно. Главное, чтобы было о счастье, а когда вы его испытали: в детстве, или уже в зрелом возрасте, не имеет большого значения.

- Дайте подумать.

- Хорошо, я не тороплю вас.

      Они помолчали. Следователь закурил, и глядел в зарешетчатое окно под потолком, пуская кверху голубые колечки дыма. Дотошный чиновник, служака, наверняка давно пора на повышение, а он все тянет лямку, возится с такими безнадежными субъектами, как я, пытается докопаться до истины, задает странные вопросы о счастье, которых другие следователи боятся, как огня. Ему бы не о счастье беседовать, а рявкнуть изо всех сил, да стукнуть по столу кулаком, я бы, наверное, сразу же раскололся, и рассказал обо всем, что знаю. Впрочем, может быть, что их интересует именно это, может быть, их интересует именно моя душа, и то, что лежит на самой ее глубине. Может быть, в этом ведомстве работают именно с душой, а не с телом, предпочитая не ломать пальцы и не заливать в горло воду, а докапываться до такого, что вам дороже всего на свете, дороже даже, чем сама жизнь.

- Ну что, – сказал после длительной паузы следователь, докурив еще одну сигарету, и тщательное раскрошив окурок в пепельнице, – додумались до чего-то?

- Да, – ответил он следователю, – я вспомнил еще об одном счастливом моменте, который испытал очень давно, лет, наверное, двадцать назад, когда, проходя в маленьком городке (мы жили там вместе с женой и дочкой) мимо детского сада, я вдруг увидел в группе детей необыкновенно красивую девочку с бантом на голове, и неожиданно взмолился Богу (в которого, кстати, тогда не верил), чтобы это была именно моя дочь! Не знаю, почему я этого захотел, быть может, из-за череды несчастливых дней, обрушившихся на меня в последнее время, но если бы все оказалось иначе, если бы это была не моя дочка, я бы, несомненно, умер на месте!

- И ваш Бог помог вам?

- Да, мой Бог помог мне, потому что в следующее мгновение девочка побежала мне навстречу, расставив в стороны руки, и я понял, что это действительно моя дочь.

- И испытали нечто, похожее на счастье?

- Да, и испытал нечто, похожее на счастье. Собственно, это и было самое настоящее счастье, такое полное и глубокое, что оно, кажется, переполнило меня до краев, и я даже, признаюсь, заплакал, на мгновение перестав что-либо видеть вокруг. Я прижимал к себе девочку с бантом на голове, и плакал, как последний дурак, а воспитательница детского сада, смотревшая на меня издали, думала, очевидно, что я пьян, или вообще сошел с ума.

- Да, – сказал следователь после паузы, нервно теребя руки, и не поднимая на него глаз, – вам можно только позавидовать, у меня таких моментов в жизни не было.

- Это ничего, – ответил он следователю, – сегодня нет, а завтра обязательно будет. В жизни всегда случается что-то хорошее, и у вас наверняка еще все наладится, вот увидите!

- Нет, – нервно ответил следователь, – не думаю, что наладится. Слишком много работы, и слишком много подследственных, в том числе и таких, как вы, которым приходится лезть в самую душу. Нет времени ни на семью, ни на детей, а не то, что на самое обыкновенное счастье, или как вы там его называете?

- Я бы тоже не стал говорить о том, что это счастье: увидеть в киоске свою только что изданную заветную книжку, или прижимать к себе девочку с бантом на голове, за минуту до этого моля Бога о том, чтобы это была именно она, а не кто-то другой!

- Вы считаете, что то и другое не счастье, но что же тогда, черт побери?

- Скорее нечаянная радость, так будет вернее. Нечаянная радость, которую не ждешь, и которая, тем не менее, приходит к тебе, и наполняет душу восторгом и ликованием.

- Нечаянная радость? Вот еще не было печали, так вы взяли, и подкинули мне это словечко! – рассердился следователь. – А где же тогда счастье, черт побери?!

- А его, возможно, вообще не существует в природе, – ответил он чиновнику с золотыми погонами. – Есть лишь моменты нечаянной радости, которых совсем немного, и которые помогают, тем не менее, человеку держаться на плаву, как бы ему не было плохо. А счастья, возможно, вообще нет в природе, оно, возможно, категория философская, и существует лишь, как идеал, который в принципе недостижим, но к которому, разумеется, надо тянуться!

- А как же тогда все разговоры о счастье, – страшно разнервничался следователь, и даже, привстав, стал ходить взад и вперед по камере, – как же тогда все разговоры о нем, если вы утверждаете, что есть лишь моменты нечаянной радости, а счастья не существует в помине?

- Я не утверждаю за всех остальных, я говорю лишь о себе. Было бы большим нахальством в моем положении говорить обо всех остальных.

- Да, – внезапно успокоился следователь, – что правда, то правда, ваше положение незавидное! Я, если честно, хотел вам помочь докопаться до самой сути. Ища хоть какую-то зацепку, но теперь, когда вы отказываетесь от собственного счастья, я даже и не знаю, с чем мне идти к начальству!

- Я не отказываюсь от своего счастья, – постарался успокоить он следователя, – я просто говорю, что у меня, возможно, были моменты нечаянной радости, как и у многих других, и навряд-ли это можно назвать счастьем. Скажите, а что, мое положение действительно такое серьезное?

- Более чем, – рявкнул неожиданно следователь, и даже стукнул кулаком по столу, – более чем! Если говорить честно, то оно вообще безнадежно, и ваше запирательство в данном случае только лишь отягощает вашу вину!

- Вы хотите, чтобы я вам врал?

- Нет-нет, – сразу же смягчился следователь, – мне врать не надо. Я ведь не такой, как другие, не ломаю пальцы, и не грожусь изнасиловать ваших родственников: прямо здесь, в тюремной камере, на ваших глазах. Другие сплошь и рядом грозятся, а я пытаюсь работать гуманно, хоть вы и не знаете, чего мне это стоит!

- Я знаю, – ответил он следователю, – я ведь писатель.

- Да ничего вы вообще не знаете, и не понимаете в жизни, – презрительно скривился следователь, изучающее глядя на него сверху вниз, – ничего вы вообще не знаете и не понимаете в жизни, хоть и тщитесь доказать нам какую-то истину. Вы думаете, я не читал всех ваших дешевых книжек, в том числе и ту, что вы увидели в газетном киоске? Да читал я их всех, как облупленных, в том числе и ваши самиздатовские творения, от первой страницы и до последней, и знаю обо всем, что вы думаете!

- Приятно встретить в этих стенах своего читателя.

- Не ерничайте, пожалуйста, – скривил губы следователь, – не ерничайте, прошу вас! И не переходите, прошу вас, рамок приличия! Все же здесь я следователь, а не вы, и именно я волен решать, когда вам можно отвечать, а когда нельзя!

- Простите меня, – ответил он, – я сказал не подумав, прошу не записывать это в протокол.

- Да я вообще не веду никаких протоколов, – опять почему-то засуетился и закричал на него следователь. – Вы что, видели здесь какие-нибудь протоколы, или стенографистку, которая бы делала соответствующие записи? Я с вами беседую о душе и о счастье, будь оно трижды неладно, а вы мне намекаете на протоколы! Вы видели где-нибудь, чтобы в протоколах писали о счастье?

- Нет, честно признаться, не видел!

- Вот то-то и оно, что не видели, – устало опустился на стул следователь, – а раз не видели, то и не надо говорить! А вообще-то, если честно, то я чертовски устал от такого метода допроса. Не мой это метод: говорить о счастье и о душе, но начальство, признаюсь уж, попросило проявить к вам особую гуманность, поскольку вы писатель, и поговорить именно об этих предметах. А поэтому, если не возражаете, давайте продолжим!

- Я всегда к вашим услугам!

- Вот и хорошо. Итак, напрягитесь, пожалуйста, и вспомните еще о двух или трех счастливых моментах из вашей жизни.

- О моментах нечаянной радости?

- Да, о моментах нечаянной радости, хотя меня попросили поговорить с вами не о них, а о счастье!

- Что поделать, я, видимо, не очень счастливый человек! Итак, о моментах. Ну что же, пожалуйста, вот вам один, и тоже, кстати, связанный с литературой.

- Что-то многое у вас в жизни связано с литературой, – недовольно скривился следователь.

- Что поделаешь, я литератор, и это моя жизнь. Большая ее часть, по крайней мере. Итак, вот вам еще один случай: однажды в Ростове Великом, куда я попал после целого ряда передряг и неудач, можно даже сказать, трагичных событий в моей жизни, я шел бесцельно по городу, любуясь великолепием куполов и церквей, и слушая перезвон колоколов, который успокаивал меня и вселял хоть какую-то надежду.

- Вас успокаивает перезвон колоколов?

- Не только меня, но и многих людей, особенно верующих.

- Надо доложить об этом начальству, быть может, мы начнем записывать его на магнитофон, а потом крутить в тесных камерах, где узники не знают, куда себя деть, и даже иногда, представьте себе, кидаются на стену, и пытаются разбить себе голову!

- Да, это было бы замечательно, это многим бы помогло! Итак, я шел по заснеженному Ростову Великому (дело было в январе), по давно уже натоптанным дорожкам, ибо бывал здесь уже множество раз, заходил иногда в храмы, и ставил свечи за живых и мертвых, которых когда-то в жизни любил.

- Вы ставили свечи за живых и мертвых?

- Каждый верующий ставит свечи за близких себе людей, независимо от того, живы они, или уже умерли. Скажите, вы верите в Бога?

- Здесь вопросы задаю я, а не вы.

- Простите, я совсем забыл, где нахожусь. Итак, я шел по Ростову Великому, который знал и любил уже давно, и посещал при первой удобной возможности, и совершенно машинально, по привычке, выработанной за долгие годы, подошел к киоску, торгующему газетами.

- И опять увидели в нем свою заветную книгу?

- Нет, не совсем. Я увидел газету, издающуюся в Москве, которая печатала мои сказки, и, купив ее, машинально развернул на последней странице, совершенно ни на что не надеясь, и не ожидая увидеть в ней свое имя.

- И что же было потом?

- Потом? Потом я увидел там свою сказку, причем одну из самых лучших, в которую вложил все, что мог, а рядом потрясающий рисунок к ней, точнее, коллаж, выполненный так хорошо и так мастерски, что я просто задохнулся от неожиданности, и долго стоял у киоска, держа газету раскрытой.

- Это опять была нечаянная радость?

- И еще какая! Вы знаете, я вообще очень пострадал за свои сказки, они были с намеками, или, точнее, многим казалось, что они с намеками, меня с разных сторон обвиняли, что я высмеиваю разных известных лиц, а я всего лишь описывал ситуации, в которые мог попасть кто угодно, от простого человека на улице, до Кесаря, живущего в столице!

- Сейчас нет Кесарей.

- Кесари есть всегда, как всегда есть чернь, которая будет обвинять тебя за любую простенькую сказочку, увидев неожиданно в ней свое собственное свиное рыло.

- Вы не преувеличиваете?

- Ничуть. По-существу, сказки: это зеркала, в которых каждый, посмотревшись в них, видит что-то свое, иногда настолько неприятное и отталкивающее, что не может забыть об этом всю жизнь, и обвиняет сказочника во всех смертных грехах.

- Вот как, это интересно: сравнивать сказки с волшебными зеркалами! А вы, значит, зеркальных дел мастер, изготавливающий их?

- Вы удивительно тонко поняли все, что я говорю. Да, я долгие годы был обыкновенным зеркальных дел мастером, изготовившим около сотни волшебных зеркал, которые называл сказками, и в которые могли смотреться все, кто их читал.

- Вы говорите о себе, как о ремесленнике.

- А я и был ремесленником, ведь литератор ничем не отличается от сапожника, который шьет сапоги, или от пирожника, выпекающего булки и кренделя. Надо просто знать, как это делать, надо владеть мастерством, а дальше уже все пойдет, как по маслу.

- И вы увидели в газете свою новую сказку, да еще и с интересным рисунком?

- Да, и не просто рисунком, а коллажем, выполненым так мастерски, что я просто задохнулся от неожиданности. Знаете, ведь мои сказки пытались запретить, их даже похищали по дороге, пытаясь помешать их публикации, а на меня оказывали довольно серьезное давление. И вот после всего, после всех мытарств и потерь, увидеть далеко от дома, в заснеженном и блестящем куполами Ростове, среди нищих, богомолок, истоптанного тысячами ног снега, среди валяющихся прямо под ногами отбросов и роющихся в них бездомных собак, свою очередную сказку, – это действительно было нечаянной радостью, которая запомнилась мне на всю жизнь!

- Да, вы действительно все хорошо запомнили, – как-то странно сказал следователь, поглядывая на него исподлобья, и закуривая очередную, неизвестно какую по счету сигарету. – Такое впечатление, что этих счастливых моментов, этих нечаянных радостей в вашей жизни было не так уж много, и вы помните их наизусть, а все, что было помимо них, все остальные события – это сплошной мрак, сплошная чернота, о которой даже тошно и вспоминать?

- Не совсем так, но очень близко к истине. Жизнь вообще состоит из таких вот моментов необыкновенной радости, и на их фоне все остальное – это действительно мрак и чернота, о которой иногда тошно и думать. Ведь не буду же я думать, согласитесь, когда выйду отсюда, об этом допросе, и об этой тюремной камере, в которой сейчас нахожусь!?

- А вы думаете выйти отсюда? – как-то странно спросил следователь, искоса поглядев на него.

- А что, есть какие-то причины, чтобы я не вышел отсюда?

- А вы как думаете?

- Я думаю, что попал сюда не случайно. Возможно, кто-то не так посмотрел в эти мои зеркала, в эти мои скромные сказочки, и увидел в них нечто такое, чего не мог мне простить уже никогда.

- Вы думаете в правильном направлении, но все же давайте продолжим допрос.

- Давайте. Вы хотите, чтобы я продолжил воспоминания?

- Да.

- Хорошо, я продолжаю. Примерно такие же чувства я испытал, когда, находясь вдалеке от дома, узнал о рождении дочери, и первое время не понимал, как реагировать на это событие, но постепенно вдруг осознал, что приобрел нечто ценное, возможно, вообще самое ценное в своей жизни.

- Такое же ценное, как найденный на улице перстень с бриллиантом? Простите, что предлагаю такое сравнение, но это первое, что приходит мне в голову!

- Ценнее, гораздо ценнее! Скажите, у вас есть дети?

- Я же уже говорил, что не имею семьи, работа поглощает меня целиком. Я ведь нахожусь на хорошем счету, и надеюсь в будущем занять высокую должность. А здесь уж, согласитесь, не до семьи и не до детей. К тому же корпоративные вечеринки, все эти попойки с друзьями, которые необходимы, чтобы снять стресс после допросов, – все это занимает меня целиком, и многое в жизни мне, к сожалению, недоступно.

- А вы не пробовали бросить работу?

- Пробовал, особенно после всего, что насмотрелся в этих вот стенах, – он сделал широкий жест по сторонам. – После того, как понаблюдал за методами работы товарищей, которые не всегда бывают гуманны, и стараются быстрее достичь результата. Но, знаете, отступать перед трудностями, – это не в моем характере, и уж раз взялся за гуж, то не говори, что не дюжь!

- Да, это правда, и, кроме того, на переправе не рекомендуется менять лошадей!

- Что вы сказали?

- Я сказал, что на переправе коней не меняют. Раз вам нравится эта работа, то, разумеется, надо ее продолжать.

- Вот и начальство так говорит. Я ведь, если честно, почти единственный сотрудник, который занимается такими подследственными, как вы. Через силу, но занимается. Не выбивает зубы, не отбивает печенки и почки, а терпеливо пытается докопаться до сути. Вы, кстати, должны ценить мою сдержанность и гуманность.

- Поверьте, я ценю их, и никогда не забуду. Хотите, чтобы я продолжал?

- Очень хочу. Я ведь, если честно, не спал несколько дней, участвовал в допросах, которые проводили мои товарищи, ну и, сами понимаете, навидался такого, что потерял всякий сон, и даже снотворное меня не берет.

- А вы не пробовали гулять вечерами?

- Какие вечера, у меня вечерами основная работа, вечерами и ночью, особенно ночью.

- А сейчас ночь, или день?

- Сейчас ночь, и она, возможно, продлится очень долго. Быть может, вы вообще уже не увидите дня.

- Спасибо за откровенность, я буду держаться теми моментами счастья, о которых мы только что говорили. Вы знаете, я ведь вспомнил еще об одном.

- Еще об одном?

- Да. Я, знаете, частенько ходил в походы, и вообще путешествовал по стране, и вот однажды, в чужом городе, на шумной и оживленной улице, у меня пропала собака, и я страшно перепугался, думая, что потерял ее уже навсегда.

- Вы перепугались, что потеряли собаку?

- Не то слово: я был просто в ужасе. Дело в том, что я к тому времени остался один, все близкие мои разъехались, и я держался практически только собакой, которая стала моим единственным другом.

- И вы ее потеряли?

- Да, в чужом городе, на шумной улице, практически на краю света, и думал, что это уже навсегда, что я теперь остался совершенно один, и уже не смогу выжить среди бед и несчастий, обрушившихся на меня.

- Вы были так привязаны к собаке?

- В тот момент – да, а до этого: к женщинам, детям, друзьям, товарищам по работе и по борьбе. Просто у меня был такой собачий период.

- Собачий период? Как интересно!

- Да, интересно, но зато правильно.

- И вы нашли свою собаку?

- Да, нашел, точнее, она нашла меня среди тысяч других ног и чужих запахов, окружавших ее, и ткнулась носом в мои колени, которые к тому времени просто дрожали от страха.

- И вы опять испытали свою необыкновенную радость?

- Да, я опять испытал свою необыкновенную радость, которая была нечаянной и невозможной, и походила на подарок, ниспосланный тебе небесами.

- И что было потом?

- Потом? Потом мы ушли с ней из города, который, кстати, находился у моря, и постепенно радость моя улеглась, сменившись уверенностью, что все в жизни у меня снова наладится, и этот собачий период когда-нибудь обязательно кончится.

- Вы знаете, а ведь у меня никогда не было собаки. В детстве, правда, был хомячок, но его съела соседская кошка, и мне больше не разрешали иметь животных, хоть я и мечтал о них каждый день. Вы не поверите, но я мечтаю о них до сих пор, хотя какие уж мечты могут быть в этих стенах?

- Это уж точно. Здесь надо жить только воспоминаниями.

- Вот и вспомните что-то еще!

- Что-то еще – пожалуйста, вот вам опять радость, и опять связанная с животными.

- С животным?

- Да, с животным. Дело было на ипподроме, в Москве, куда я частенько ходил, но практически никогда не выигрывал.

- Не выигрывали? Почему?

- Знаете, есть такая пословица, что если везет в карты, то не везет в любви.

- Иногда, очень редко. А что касается карт и бегов, то здесь я вообще никогда не выигрывал, и играл скорее от скуки, надеясь чем-то заполнить свое время.

- Так вы игрок?

- Да, но скорее в широком, философском смысле этого слова, чем в бытовом. А что касается московского ипподрома, то я просто какое-то время жил на Беговой, как раз напротив главного входа, и каждый день видел из окна четверку бронзовых крылатых коней, летящих в небе навстречу баснословной удаче, вознесенных над главным входом, так что, согласитесь, мне сам Бог велел попытать счастье.

- И вы выиграли?

- Один раз, но зато какой это был раз! Лошадей к тому заезду осталось всего две, шестерых остальных по разным причинам сняли с дистанции, – они или споткнулись, сломав себе ноги, или их отозвали из-за махинаций тренеров и жокеев, – так что трибуны просто неистовствовали и ревели от счастья.

- Трибуны ревели от счастья?

- Да, ибо такого на ипподроме не видели уже долгие годы, может, даже десятилетия, и народ просто сошел с ума, а букмекеры, все эти подпольные беговые жучки, просто с ног сбились, принимая баснословные ставки, и делая себе настоящие состояния.

- И ваша лошадь пришла первой?

- Да, но сначала вторая из оставшихся лошадей неожиданно упала, а у моей повредилась нога, и она ковылял к финишу на трех копытах, совершенно измучив болельщиков, которые под конец высыпали на беговую дорожку, и на руках отнесли победительницу в конюшню.

- Отнесли на руках, разве такое возможно?

- На ипподроме возможно все, об это еще в античности говорили.

- И вы хорошо выиграли?

- Не то слово: я получил целый пакет с деньгами, который с трудом прижимал к себе, словно величайшее сокровище, и это был самый большой выигрыш за всю историю ипподрома, или, во всяком случае, один из самых больших, так что мне пришлось тут же поделиться деньгами с другими.

- Поделиться с другими?

- А как же? Иначе я бы оттуда просто не вышел. Я делился со всеми: со случайными друзьями, которых до этого просто не знал, с падшими женщинами, которых всегда много в таких заведениях, с владельцами лошадей, сразу продавшими мне чистокровного арабского скакуна, с жокеями, предлагавшими свои услуги, с администрацией, желающей обновить фасад ипподрома, с какими-то благотворительными организациями, и вообще черт-знает с кем, так что на следующее утро у меня не осталось практически ничего, в том числе и арабского скакуна, оказавшегося перекрашенной полудохлой клячей, которую лишь случайно не отдали на живодерню, и мне хватило денег разве что на бокал пенного пива в какой-то скромной пивнушке, где меня окончательно покинули мои падшие женщины и друзья, оставив в одиночестве размышлять о бренности жизни.

- Вам не повезло.

- Напротив, мне необыкновенно повезло! Во-первых, я остался в живых, а во-вторых, приобрел опыт, который не уйдет от меня никогда, и который я использовал в своей литературной работе. Я уж не говорю о мгновении пронзительной радости, испытанной мной в тот миг, когда моя кобыла наконец-то дотащилась до последней черты, за это можно отдать многое, в том числе и пакет со случайными деньгами!

- Вы так хорошо об это рассказываете, что мне самому хочется поиграть.

- На ипподроме? Так делайте это скорее! Вложите все свои сбережения в какую-нибудь невзрачную лошадь, сделайте безумную ставку, и не слушайте, умоляю вас, никаких знатоков, расхваливающих вам признанного чемпиона. Новичкам всегда везет, и выигрыш не зависит от внешних условий, а только лишь от вашего внутреннего состояния. Чем более скучную и однообразную жизнь вы вели, чем большими радостями были обделены, тем большая удача вас ожидает!

- Вы меня соблазняете.

- Я просто привязался к вам, и желаю вашего счастья.

- Спасибо, я, очевидно, воспользуюсь вашим советом, и все же сыграю на ипподроме.

- И правильно сделаете. Возможно, это вообще изменит всю вашу жизнь.

- Я не хочу в ней ничего менять, мне нравится моя жизнь.

- Без семьи, детей, любимой собаки, игры на бегах и прочих безумств, о которых вы втайне мечтаете, и которые остаются для вас недостижимыми, как сияющая льдом Джомолунгма?

- Вы судите меня?

- Ну что вы, не в моем положении это делать, я хорошо знаю свое место.

- Вот и отлично. Не судите, да не судимы будете, – так, кажется, говорится в вашей Библии?

- Это наша общая Библия, независимо от того, верите вы, или нет.

- И все же вы меня судите.

- Скорее всего, я отношусь к вам, как к литературному персонажу. Возможно, я вообще вас выдумал, и весь этот разговор в стенах тюрьмы – не больше, чем плод моего воображения.

- Не переоцениваете свои силы! Впрочем, о чем я говорю, я ведь действительно вам завидую! Знаете, я никому об этом не говорил, но как бы мне хотелось поменяться с вами местами!

- Это невозможно, у каждого из нас свое место.

- Да, я это знаю. Забудьте обо все, что я здесь говорил, и давайте на этом пока закончим, у меня дьявольски болит голова.

- У вас болит голова?

- Да, просто дьявольски. Возможно, это результат тех методов допроса, которые мне не свойственны, и которых я вынужден придерживаться по просьбе начальства. Возможно, придется писать рапорт своему руководству, и переходить на уголовников и насильников, с которыми не церемонятся, и не говорят о душе.

- Вы отдаете меня другим следователям, не таким гуманным, как вы?

- Не будьте наивным, гуманных следователей не существует вообще! Есть лишь допрос, и желание выбить из вас как можно больше сведений, а какими методами это сделано – совершенно неважно.

- Зачем вам сведения о самом сокровенном, что я имею? Зачем вы лезете ко мне в душу?

- Возможно, для того, чтобы похитить ее.

- Да, вы правы, похитив мою душу, вы не оставите от меня ничего.

- Ну что вы, не преувеличивайте, у вас останется еще очень много!

      Да, подумал он, это правда, у меня останется еще много чего, но я им об этом уже не скажу. Ни о двух маленьких девочках, пришедших с улицы, буквально ниоткуда, и начавших вместе петь веселые песни, спасшие меня от самоубийства. Ни о дочери, с которой был в ссоре, и которая неожиданно сказала, что гордится мною. Ни о… Впрочем, здесь, как в никаком другом месте, стены имеют уши, и лукавые следователи умеют заглядывать в душу. Все остальное останется со мной, в том числе и зеленая трава в лесу во время снежной зимы, и крохотный паучок на фоне тюремной решетки, который приветствовал тебя утром, и… Впрочем, на одну жизнь этого хватит вполне. Дай Бог, чтобы у других этих нечаянных радостей было больше.

                                                                                                                                                   2008

 

 

                                                       В Р Е М Я   Ж Е Л А Н И Й

 

      В это утро он понял, что у него почти не осталось желаний. Вернее, они остались, но были такие простые, словно желания узника, приговоренного к казни, и перед смертью получающего свою последнюю затяжку сигаретного дыма и последний глоток коньяка. Как странно, подумал он, я, очевидно, тоже приговорен к казни, и эти мои желания, такие простые и незамысловатые, как раз копируют желания обреченного узника. В этом, очевидно, заключен очень большой смысл и очень большой подтекст, но у меня нет охоты докапываться до него, если они действительно приговорили меня, то будут действовать без сожаления, без малейшей жалости и раздумий, и лучше принять эту их игру, и осуществить эти свои последние желания, которых осталось совсем немного, и которые они тебе предлагают. Надо играть по их правилам, от их последнего выстрела, от их последней пули все равно не уйти, они все равно сильнее тебя, и, может быть, на том свете ты будешь как раз сожалеть, что не сделал этой последней затяжки сигаретой и не подержал во рту этот последний глоток коньяку, который они предлагают всем своим жертвам. Пить, так пить, гулять, так гулять, а потом хоть в омут, тем более, что уже все решено, и никакого шанса тебе они не оставили. Впрочем, что значит пить, так пить, и гулять, так гулять? Тебе уже вовсе не хочется надираться, как свинья, что ты делал с завидным упорством долгие годы, и гулять, чему ты тоже посвятил немало славных страниц своего прошлого. Выполни просто их условия, и прими в себя их желания, как девушка принимает в себя такое чужеродное на первый взгляд тело, которому она всячески и любыми способами противится, оказывающееся потом таким сладостным и прекрасным, что жить без него она больше не может. Возможно, эти твои последние желания, такие неприхотливые и незатейливые, окажутся на поверку небесной амброзией, освежившей и утолившей твое уставшее небо, и ты на том свете будешь с благодарностью вспоминать о своих палачах, сделавших тебе такой баснословный подарок. Он внутренне рассмеялся, и решил не противиться ничему, тем более, что ничего изменить было нельзя, и он, очевидно, действительно подошел к последней черте, миновать которую было уже невозможно.

      «Интересно, как они убьют? – думал он. – Применять ли какой-то отравляющий газ, подсыпят яд в мой утренний чай, или элементарно и банально застрелят, как делают вообще большинство этих подонков, которые на большее попросту не годятся?» Он опять внутренне рассмеялся, чувствуя свое моральное превосходство над ними, и решил немного пройтись по городу, благо, что весна, кажется, уже вступила в свои права, и желания, хоть и крохотные, начинали понемногу проситься наружу. Он не курил уже долгие годы, но сейчас решил, что не стоит себя больше сдерживать, и, купив в киоске пачку сигарет, с жадностью закурил, ощущая полузабытый вкус дыма, и с удивлением оглядываясь на прохожих, которые не обращали на него никакого внимания. Очевидно, подумал он, это слишком банальное дело – курить посреди улицы, – этим занимаются тысячи людей помимо тебя, и еще один человек, держащий во рту сигарету, ничего не убавляет и ничего не прибавляет к их дымящей компании. Он шел по улицам весеннего города, где по бокам тротуаров, придавленная засохшей грязью, еще торчала старая, пожелтевшая за зиму трава, и удивлялся тому, что очень многое забыл здесь. Вероятно, я слишком долго был в заключении, подумал он, они слишком долго держали меня в одиночестве, не давая выйти наружу, моя одиночная камера была слишком крепка и сторожа были слишком бдительные, чтобы я мог вот так запросто выйти наружу. Он шел вперед, докуривая до конца свою первую за долгие годы сигарету, подмечая, что люди, проходящие мимо, одеты бедно, и смотрят в сторону, или себе под ноги, а вовсе не вперед, в лица идущих навстречу. Очевидно, еще раз подумал он, зима в этом году была затяжной, и люди еще не оправились от нее, еще не стряхнули с себя груз всех проблем, и поэтому не хотят делиться этим проблемами с другими, глядя им в глаза. Он посчитал, что такое объяснение правильное, и зашел в универмаг, в котором не был уже долгие годы. Сразу же у входа стояли лотки с книгами, и он подумал, что не пойдет дальше, пока не купит какую-нибудь книгу, потому что у себя, в своей одиночной камере, сидя под присмотром бдительных сторожей, он всегда мечтал о том, что зайдет в какой-нибудь магазин, и купит себе книгу. Все равно, какую, главное, чтобы это была книга, настоящая книга, которую можно было бы держать в руках, ощущая ее тяжесть, а также запах, сводящий с ума запах свежеотпечатанной книги, даже если она и лежат на прилавке очень давно. Он еще в камере у себя решил, что все рано, даже если книга не новая, будет считать, что она отпечатана только что, и он будет вдыхать непередаваемый аромат типографского клея и краски, лучше которого, кажется, нет ничего на свете. Только лишь вдыхать, прижимая книгу к лицу, а вовсе не читать, и даже не листать, – все это будет потом, если он опять вернется в камеру, и ему позволять пожить еще какое-то время, а если не позволят, если убьют сегодня, где-нибудь посреди улицы, или на берегу моря, то с него будет достаточно и одного запаха. После длительного одиночного заключения не следует претендовать слишком на многое. Он сразу же увидел на прилавке томик Набокова, решив купить именно его, и, засунув руку в карман, сначала испугался, что у него нет денег, но потом вытащил довольно приличную сумму, сообразив, что они специально снабдили его деньгами, возможно даже с запасом, понимая, что у него могут быть предсмертные желания. Они предусмотрительны, подумал он, они чертовски, они просто-таки дьявольски предусмотрительны! Интересно, на сколько желаний они оставили мне денег? Думаю, что на десять, это выглядит внешне благородно, как шикарный подарок, тем более, что они слишком долго держали меня в заключении и слишком больно пытали меня, и теперь, по всем законам логики, должны сделать мне царский подарок, положив в карман деньги на десять желаний. Тем более, что они прекрасно осведомлены о том, что у узника, ослабленного десятилетним пленением, не должно быть слишком невероятных желаний. Что-нибудь скромное и непритязательное, вроде затяжки сигаретой, глотка кофе в харчевне, томика Набокова, и тому подобной ерунды, доступной ежедневно каждому человеку. По одному желанию за каждый год тюрьмы. Это не дорого, и они вполне могут позволить это себе, наблюдая, очевидно, со злорадством со стороны, как я вытаскиваю из кармана их грязные деньги, и, тратя их, приближаю тем самым миг своей казни. Пачки сигарет и томик Набокова – это уже два желания, осталось восемь, и если растянуть их подольше, то, возможно, я смогу дотянуть до конца дня. Дотягивать до конца дня, смакуя одно за одним свои последние в жизни желания, – как это, очевидно, романтично выглядит со стороны, как театрально, и даже кинематографически, прямо хоть снимай об этом душераздирающий фильм! Он расплатился за томик Набокова с продавцом, и, прижимая его к себе, словно новорожденное дитя, перешел через площадь, и мимо рынка стал спускаться вниз по направлению к морю. Странно, подумал он, за десять лет заключения я здесь ничего не забыл, да и город почти совершенно не изменился, хотя машин, пожалуй, стало немного больше, и люди перестали смотреть тебе в глаза, скрывая, очевидно, какую-то тайну, или ощущая груз коллективной ответственности, возможно даже вины, которая придавила их вниз, к этой очнувшейся от зимней спячки серой земле, с вдавленными в нее окурками, пробками, обертками от мороженого и конфет, битыми стеклами, и прочими общим человеческим непотребством, которое можно с одинаковым успехом как опоэтизировать, так и ненавидеть. Общий грех, делающий людей вялыми и сонными, и не позволяющий им поднять глаза вверх, – как же это, очевидно, должно быть омерзительно и противно, и лучше, кажется, десять лет просидеть в одиночной камере, чем нести вместе с ними груз общей ответственности.

      Он прошел мимо рынка, и, не заходя в него, стал спускаться по мощеному булыжником переулку вниз, к одной из улиц, ведущей к морю. Из открытых дверей кафе потянуло давно забытым, непередаваемы ароматом, и он сразу же понял, что это и есть его третье желание – выпить чашечку кофе, которого он не пил уже долгие годы, с тех пор, как бросил курить. Он сидел на открытой террасе кафе, прихлебывая горячий черный напиток, и листая томик Набокова, оказавшимся собранием стихов и рассказов. Можно было бы что-нибудь прочитать, но смысл игры состоял не в этом, а в том, чтобы непрерывно продвигаться вперед, успев сделать все, что ему предлагают, в том числе, очевидно, и последний глоток воздуха, который и будет его последним желанием. Он с сожалением захлопнул книгу, выцедил из чашки последние капли кофе, и отправился дальше, ощущая ноздрями близкое присутствие моря, запах которого нельзя было спутать ни с чем. Как приятно ходить просто так, без охраны, думал он, хотя, конечно, они и наблюдают за мной изо всех подворотен, но все равно, как приятно ходить одному, без охраны, повторяя свои прогулки по этому городу много лет назад, когда он еще был свободен, и это неторопливое и размеренное движение вперед есть, несомненно, еще одно его желание, которое ему позволили осуществить. Четвертое, и он бесконечно благодарен тому тюремщику, который внес его в официальный список, обязательно, конечно же, одобренный начальством, которое расписалось на нем и поставило большую печать с гербом и фиолетовыми буквами по круглому ободку. Интересно представить себе этих тюремных бюрократов, которые утверждали список его желаний, подумал он. Интересно представить их в кругу семьи, эдаких милых и пушистых отцов семейств, которые предпочитают не говорить о том, что происходит в тюрьме, и какие ужасы там творятся. Интересно, спрашивают ли иногда их жены, допустим ночью, в постели, о каких-нибудь тюремных правилах и порядках, просят ли они разрешения присутствовать на допросах и казнях, фотографируются ли они на память на фоне повешенных или четвертованных узников, или, не выдерживая вида крови, предпочитают не вмешиваться в кровавое дело своих мужей, и во времена экзекуций и казней отправляются, к примеру, на овощной рынок, или на рыбный, чтобы поругаться и побазарить с какой-нибудь рыбной торговкой, такой же торгашкой, как и они сами, обсчитавшей их на стертый несчастный пятак? Сожительство палача и базарной торговки, – вот что такое повседневная жизнь тюремщика. Он решил больше не думать об этом, и пошел вниз по улице, которая должна была привести его к морю. Здесь когда-то давно, в детстве, он шагал на демонстрациях внутри стройных колонн под бравурную революционную музыку, держа в руках древко транспаранта или алого флага, – потом, когда демонстрация заканчивалась, эти флаги сваливались в школе в одну огромную кучу, и все с чувством огромного облегчения расходились кто куда, одни на встречу ос своими родственниками, чтобы погулять по праздничному городу, другие, если это был первомай, в компании мальчишек отправлялись на берег моря для того, чтобы первый раз в году искупаться, здесь когда-то давно, когда он еще питал множество смешных иллюзий по поводу своей дальнейшей жизни, он не один раз участвовал в демонстрациях, память о которых сохранили тротуары и растущие вдоль них деревья. Вот эти ступени ведут на гранитную трибуну: здесь стоял директор школы и немногие учителя, которые не участвовали в общем шествии, и в микрофон выкрикивали революционные возгласы, на которые бесконечная колонна людей отвечала единым протяжным гулом, срывающим с вершин высоких тополей стаи черных ворон, долго потом с карканьем кружащих в бездонном прозрачном небе. Тополей этих давно уже нет, их спилили, опасаясь, что они упадут, и кого-нибудь покалечат, или даже убьют, а небо осталось все тем же: голубым, бездонным, и безразличным к тому, что происходит внизу. Небо одинаково безразлично к тому, кто смотрит на него через тюремную решетку, или из рядов сплоченной лозунгами демонстрации, подумал он, и вышел, наконец, к арке, стоящей у самого моря. На этой арке в разные времена, в зависимости от конъюнктуры, были выбиты разные надписи, вроде того, что все граждане имеют право на отдых, все любят вождя, мудрее которого нет никого в мире, все люди равны перед законом и Богом, все имеют право на булку с маслом, на счастливое детство, на труд, процветание и достойную смерть, и где говорилось о независимости отдельного свободного государства, которое, разумеется, самое справедливое и самое гуманное в мире. За последние десятилетия таких надписей на арке сменилось множество, и сейчас там тоже было написано что-то подобное, но он не стал тратить время, которого у него было не так уж и много, на чтение бессмысленных и тщеславных надписей, и решил постоять у моря, ощутив всей грудью его просторы и мощь, его подлинную свободу, и, зарядившись от него этой свободой, осуществить еще одно свое желание. Пятое. Для которого не нужны их грязные деньги.

      «Боже мой, думал он, смотря на белые гребни волн, уходящие до самого горизонта, и на виднеющиеся вдали силуэты больших кораблей, полуразмытых дымкой тумана. – Боже мой, неужели это желание пятое по счету, и мне осталось всего лишь столько же, а дальше наступит конец, и вновь желать будет кто-то другой, – тот, для кого они вновь утвердят нужный список, скрепленный подписью и большой круглой печатью?! Боже мой, Господи, они ведь берут на себя Твои функции, ведь это только лишь Ты можешь позволять что-либо людям, одаривая их то этим прекрасным миром без войн, насилия и тюрем, то позволяя убивать друг друга в войнах и дышать исподтишка через ржавые тюремные прутья свежим и вольным воздухом! Неужели Тебе не завидно, не обидно и не мерзостно смотреть на это явное воровство Твоих священных прав и обязанностей, и Ты не возмутишься, и не пожжешь их огнем с небес, в божественной ярости своей и исправляя допущенную ошибку? Впрочем, я не сомневаюсь, что это именно Ты позволяешь мне сейчас дышать полной грудью, вдыхая запахи прели и йода, чище и слаще которых нет ничего в мире, и слушая непрерывные крики пикирующих вниз чаек. Спасибо Тебе, Господи, за этот маленький предсмертный подарок, и пошли, пожалуйста, к черту всех моих палачей и тюремщиков, которым там будет самое место! От полноты чувств и свежести лежащего рядом моря у него навернулись на глаза слезы, и он, чтобы не расплакаться, и чтобы не дать повод для злорадства тем, кто за ним наблюдает, пошел дальше по набережной, твердя про себя: пять желаний, пять желаний, и спереди и сзади всего лишь пять желаний, словно пять чаек, летящих в разные стороны к одной той же неведомой цели!

      В конце набережной, у почтамта, он остановился, наблюдая за голубями, которых, как всегда, кормили хлебными крошками. Голуби ворковали, и брали крошки прямо из рук детей, и он испугался, что если они будут стрелять здесь, то могут случайно попасть в ребенка, но потом сообразил, что у него в запасе еще пять желаний, и они навряд-ли будут нарушать процедуру. Они будут играть в благородство, и позволят осуществить желания до конца, а уж потом выстрелят, если вообще будут стрелять. Они могут выбрать любой способ казни, у них богатый опыт, и не мне их в этом учить. Впрочем, я и не собираюсь их в чем-то учить, мне на них наплевать, я просто хочу насладиться этим последним весенним днем, потому что, по всем признаками, он будет последним в моей жизни. Хорошо бы еще раз закурить, и выпить еще одну чашку кофе, а лучше всего купить бутылку вина, и посидеть здесь же, на бетонных ступеньках, ведущих к морю, где он сидел не раз то с женщинами, когда они у него были, то с собакой, пока они не отравили ее, – целыми вечерами, зная, что они наблюдают за ним, и что скоро свободу эту у него отберут. Так оно и случилось впоследствии, после ареста, но об этом тоже лучше не думать. Лучше вспомнить, как когда-то давно, в детстве, когда он еще учился в начальных классах, на этом месте вечерами, по случаю праздников, устраивали грандиозные фейерверки. В городе жил отставной полковник-артиллерист, одноногий и глухой на одно ухо, который застрял здесь после войны, и вот он-то и убедил городское начальство устраивать эти самые фейерверки. Размах у него был поистине грандиозный, какой-то космический, невиданный и неслыханный для маленького провинциального городка, и на фейерверки эти даже приезжали посмотреть из области, а бывало, что и из столицы. Целую неделю специальные бригады пиротехников устанавливали деревянные леса, на которых должны были держаться и крутиться ракеты и огромные мельницы, и когда наступал заветный час, все это грандиозное сооружение, размером с поселение колонистов где-нибудь на Западе Америки, начинало со страшным грохотом взрываться, вращаться, крутиться, вздымая целые снопы искр, и взмывать в воздух на небывалую высоту, словно стремясь долететь до Луны. Отставному артиллеристу в этот момент, очевидно, казалось, что он вновь участвует в штурме Берлина, он бил в землю своей деревянной ногой, и страшно кричал: «Фойер! Фойер!», а по морщинистым щекам его текли крупные и скупые солдатские слезы. Артиллерийские фейерверки эти были, разумеется, самым запоминающимся событием, случившемся за год в сонном городке, приткнувшемся у берега теплого моря, и перекрывали собой даже радость от первомайских и ноябрьских демонстраций, так что воспоминание о них всколыхнуло в его душе нечто далекое и уже почти забытое, подняв к горлу плотный и теплый комок, от которого ему даже захотелось заплакать, словно тому старому артиллеристу из детства. Спокойно, говорил он себе, смотря на воркующих голубей, подбирающих хлебные крошки, рассыпанные вокруг, спокойно, это всего лишь желание, шестое по счету, которое они позволили тебе осуществить: вспомнить что-то из далекого детства. Спасибо и им, и детству, и давай-ка осуществим еще что-нибудь реальное, а не умозрительное, тем более, что, кажется, по закону ты имеешь право на телефонный звонок. Впрочем, рассмеялся он тут же, такое право имеешь не ты, а герои полицейских боевиков, которые крутят по ящику, и которые к твоей конкретной действительности никакого отношения не имеют. Но, может быть, тебе все же позволят один-единственный звонок, звонок далекой любимой, которая не слышала о тебе уже долгие годы, и навряд-ли даже знает, что ты был арестован. Любимые вообще имеют привычку не знать того, что нас арестовывают, а иногда даже и ставят к стенке, и они порой бывают очень удивлены, когда оказывается, что мы называем их своими любимыми. Хотя это вполне естественно, особенно для человека, находящегося за решеткой, – любить далекую женщину, и считать, что она тоже любит его.

      Он подошел к телефонному автомату, понимая, что это безумие – наобум, без знания ее номера, который, разумеется, давно поменялся, – звонить из уличного таксофона женщине практически никуда, в неизвестность, на край света. Но, очевидно, они и это предусмотрели, и вычислили его седьмое желание с такой же точностью, как математики высчитывают приход очередной кометы.

- Алё, – раздалось у него в трубке, – алё, я слушаю, не молчите!

- Это я, – сказал он ей, потому что сразу понял, что это она.

- Я слышу, – сказала она после молчания. – Ты где?

- На том свете, – ответил он ей, – я сейчас на том свете!

- Ты жив, – спросила он после мгновенной паузы, – и ты молчал все эти годы, скрывая, что ты жив?

- Я не мог иначе, – ответил он, – так сложились мои обстоятельства.

- Что значит обстоятельства? – спросила она.

- Обстоятельства, – это то, что сильнее нас, – ответил он ей.

- Но ты жив? – повторила она опять. – Ты действительно жив?

- Нет, – ответил он, – это всего лишь иллюзия. Бывают, понимаешь, такие, иллюзии, когда кажется, что ты жив, а на самом деле давно уже умер.

- Так, значит, тебя нет, – ответила она с облегчением, – а то, знаешь, я просто перепугалась, услышав твой живой голос, и решила, что теперь опять придется все менять, собирать чемодан, и мчаться к тебе, как было уже тысячи раз, когда ты звал меня, и я мчалась к тебе через километры, аэропорты и вокзалы.

- Не надо никуда мчаться, – ответил он ей, – тем боле через километры, аэропорты и вокзалы. Меня нет, это всего лишь иллюзия, всего лишь сон, фата-моргана, явившаяся тебе посреди ясного дня.

- У нас сейчас ночь, – сказала она.

- Тем более, – ответил он ей, – значит, я действительно сон, приснившийся тебе невпопад, словно кошмар, который уходит так же внезапно, как и пришел.

- Но я теперь не смогу заснуть, – плаксиво возразила она, – я теперь буду думать о тебе до утра, и решать, разыгрываешь ли ты меня, говоря, что давно уже умер, или действительно жив, и мне надо что-то предпринимать.

- Не надо ничего предпринимать, – сказал он, – ведь прошло уже десять лет.

- Так много, – спросила она, – и ты уже никогда не вернешься ко мне, и никогда больше не позвонишь?

- Никогда, – ответил он ей, – с того света разрешается звонить всего один раз. Прощай, и постарайся заснуть, ведь до утра еще много времени.

- Хорошо, – сказала она, – я выпью снотворного, и постараюсь заснуть.

- Вот и чудно, – ответил он, – только смотри, не увлекайся снотворным, это не так безопасно, как многим кажется.

- Хорошо, – опять сказал голос в трубке, – я постараюсь не увлекаться.

      В этот момент раздались гудки, и он понял, что его седьмое желание, самое заветное, возможно, из всех желаний, о котором он мечтал все эти десять лет, наконец-то осуществилось. Они очень добры, подумал он, и очень милосердны. Не стоит называть их палачами, они просто выполняют свою работу, в том числе когда пытают тебя, а в остальное время вполне симпатичные и приличные люди. Вполне возможно, что жены некоторых из них вместе с детьми кормят сейчас голубей на этом пятачке возле причала, и она навряд-ли будут стрелять в тебя здесь. Живи дальше, у тебя еще три желания, и не отвлекайся по пустякам, потому что в дальнейшем будет только молчание.

      Он оглянулся вокруг. Интересно, кто из этих людей, заполняющих сейчас пространство вокруг тебя, окажется тем палачом, которому поручено нажать на курок? Наверняка для этих целей отбирают самых достойных. Самых проверенных, самых сознательных и подкованных, участвовавших уже не в одной экзекуции. Может быть вот этот солидный господин, явно не здешний, напряженно застывший возле воды, и держащий руки в карманах, словно на них вытутаирована какая-то гадость, и он не хочет показывать их людям? Нет, пожалуй, не он, слишком напряжен и хорошо одет, такого легко запомнить. А может быть этот пенсионер, одышливо хрипящий рядом с тобой, и смотрящий сквозь тебя слезящимися бесцветными глазами, в которых отражается столько войн и столько экзекуций, что можно дать форму любому из нынешних палачей? Такой нажмет на курок просто так, без всякой платы, единственно лишь в память о своем славном прошлом. Или эта старушка, Божий одуванчик, оббегавшая уже с утра весь город в поисках какой-нибудь вонючей и крайне дешевой косточки, и которая за горсть грязных монет убьет здесь кого угодно, в том числе и толстых мамаш вместе с их сопливыми сорванцами, кормящими рядом с тобой голубей? Или этот фотограф, приветливо улыбающийся тебе, и даже, кажется, делающий призывные знаки рукой, приглашающий сделать фото на память? Что толку гадать, кто это будет, это может быть каждый, кто сейчас окружает тебя на этом освещенным весенним солнцем клочке земли, заполненном голубями, детьми, мамашами, пенсионерами, стоящими возле своих лимузинов не то бандитами, не то солидными бизнесменами, фотографами, торговцами и бродягами. Как, в сущности, это страшно, когда палачом может быть кто угодно, включая розовощеких румяных детей, которые, повзрослев, станут начальниками тюрем, жандармами, экзекуторами и доносчиками, а если и не станут, то будут искренне голосовать за смертную казнь, и по возможности прилюдную и публичную, как в твоем частном случае. Быть может, они сейчас и собрались здесь, чтобы посмотреть на казнь очередного преступника, то есть тебя, которого им абсолютно не жалко, более того, – посмотреть на казнь, которую они сладострастно ждут, еле-еле сдерживая свое нетерпение, и только лишь для маскировки зевая и стыдливо отводя глаза в сторону? Казнь в присутствии сытых и хорошо одетых обывателей, на свежем воздухе, в погожий весенний денек, у моря, под звуки доносящейся веселой музыки, ввиду восточных торговцев, раздувающих свои мангалы и уже начинающих жарить на них шашлыки, с которых вниз на огонь и угли, уже стекают нетерпеливые капли свежего жира. Казнь, как развлечение, как способ взбодрить ленивые нервы, пресыщенные скучной жизнью в дремучей провинции, и не способные уже реагировать на обычные раздражители, вроде измены жены или мужа, мелкие кражи, крупные мошенничества, пожары, скоропостижные смерти, похороны, крестины и ежедневные поминки. Казнь, как сладкая конфета во рту, прожевав которую, можно идти дальше, переключив внимание на что-то другое. Казнь, как часть окружающего пейзажа.

      Фотограф опять призывно машет рукой, приглашая сделать фото на память. Возможно, это ему поручили. Фотография преступника в окружении по-весеннему разряженных зрителей на фоне помоста, палача, и большого, хорошо отточенного топора.

 А почему бы, в конце-концов, и нет, если это часть ритуала? Часть необходимого протокола, разработанного до мельчайших подробностей?

- Добрый день, какое яркое солнце, вам черно-белую, или цветную?

- Я, знаете, больше привык к черно-белым, в них больше экспрессии, и они не так безразличны, как цветные, которые все похожи одна на другую.

- У вас консервативные вкусы!

- Я вообще консерватор, я, знаете-ли, и пишу исключительно гусиным пером, временами даже на манжетах, а то и на обоях, прямо на стенах, когда заканчивается обычная бумага. У меня все стены в квартире исписаны вдоль и поперек.

- Как интересно. Вы литератор?

- Да, и к тому же графоман, как все люди моей профессии. Я не могу не писать. Черное на белом, черный текст на белой бумаге, я к этому привык, и цветные пятна меня просто бесят!

- И все же я вам рекомендую цветное фото на фоне пристани и детишек в окружении голубей!

- Что, клиенты не соглашаются на черно-белое фото, им всем необходимо только цветное? – делаю я широкий жест в сторону напряженно застывшей толпы, слушающей наш разговор.

      Как притворяется он, будто не понимает вопрос.

- Простите, я не понимаю, о чем вы говорите?

- Ничего, ничего, это я так, на всякий случай, вы не обращайте на мои слова большого внимания. Но, знаете, в последний миг после которого вокруг уже ничего не будет, – понимаете: н и ч е г о, ни солнца, ни цветущей земли, ни людей, а одни лишь обожженные и безразличные камни у моря, покрытого ядовитой пеной в ожидании Страшного Суда, – в этот последний миг психологизм важнее всего. Он глубже передает драматизм ситуации. Как черно-белое кино, которое намного глубже цветного. Я, конечно, понимаю, что все вокруг хочется именно цветной фотографии на фоне преступника и невинных детей, но все же снизойдите к просьбе приговоренного к казни!

- Понимаете, – наклоняет он ко мне свое лицо с маленькими, тщательно подбритыми усиками, и торопливо шепчет на ухо: – Понимаете, мне запрещено с вами разговаривать, потому что фотографу не положено разговаривать с приговоренным к расстрелу.

- А это будет расстрел?

- Да, – прерывисто шепчет он мне в ухо, – не повешение и не отравление, а также не удар тяжелым предметом по голове, и, между прочим, не утопление, что тоже достаточно неприятно, а именно расстрел, так намного гуманнее!

- Вы считаете?

- О да, вы ничего не почувствуете, уверяю вас, я снимал такие моменты множество раз, я, между прочим, тюремный фотограф, но мы теперь не практикуем казни во внутреннем дворе тюрьмы, и предпочитаем делать все на свежем воздухе, здесь, на набережной, в присутствии зрителей, которым, согласитесь со мной, необходимо взбодриться!

- Так это зрители?

- О да, зрители, и мамаши, и пенсионеры, и даже малые дети! Между прочим, те солидные господа рядом со своими лимузинами, тоже зрители, специально приехавшие издалека посмотреть на экзекуцию, и заплатившие за это немалые деньги. Городской бюджет, знаете-ли, постоянно требует денег, всякая там починка канализации, ремонт бани, подготовка школ к учебному году, и тому подобное, и казни на свежем воздухе оказываются в этом случае весьма кстати!

- Да, это серьезно, если в деле замешен бюджет целого города! Выходит, все эти зрители заранее заплатили, и без цветных фотографий уже обойтись не удастся?

- Ни в коем разе! Причем некоторые заказали по несколько штук, и с непременной подписью внизу, что это экзекуция, и что преступника зовут так то и так то, и он совершил такое-то преступление!

- Я не совершал никакого преступления!

- А это не важно, это совершенно не важно! Они потому вас и казнят, что вы совершенно безвинный, безвинных обычно казнят в первую очередь! Ведь не думаете же вы, что казнят тех, кто в чем-то серьезно замешен, о таком даже смешно и подумать!

- Но ведь это несправедливо!

- Напротив, это чрезвычайно справедливо! – фотограф уже говорит со мной, не понижая голоса и не оглядываясь по сторонам. – Ведь у людей появляется уверенность в себе, они сплачиваются при виде казни, они представляют уже единое целое, единый монолит, который в унисон дышыт, в унисон рожает детей, и в унисон голосует на очередных муниципальных выборах. Показательные казни, причем казни таких отщепенцев, как вы, бросающих вызов провинциальным застою и скуке, чрезвычайно важны, они, можно сказать, являются двигателем прогресса, они перекладывают вину с местного общества на вас, который и уносит ее с собой в могилу. Сами, между прочим, виноваты, не надо было так долго здесь оставаться, описывая местные ослепительные красоты и высмеивая наши провинциальные нравы!

- Вот оно, что! Значит, без цветной фотографии обойтись не удастся?

- К сожалению, нет. Станьте, пожалуйста, так, лицом к солнцу, и еще немного повернитесь боком, и голову откиньте немного в сторону. Хорошо, хорошо, и минутку терпения, пока все не займут места рядом с вами! Чем ближе к вам, тем дороже, исключая, разумеется, отцов города, начальника тюрьмы с супругой и двумя малышами, а также прокурора и судьи, которые, собственно, вас и приговорили! А теперь улыбнитесь, и не дышите, пожалуйста, с пол-минуты!

      Время стало упругим и сжатым. Последняя в жизни улыбка, как восьмое по счету желание. Последняя в жизни фотография в окружении твоих почитателей. Ты становишься знаменитым, и твое фото через сто лет будут с гордостью показывать, открывая старые семейные альбомы, и вытаскивая из них, словно фокусник из рукава, благообразных предков, снятых на фоне приговоренного к казни. Смотрите, детишки, на то, что было раньше! Так теперь уже не делается, но тогда, сто лет назад, были дикие нравы. Особенно здесь, в провинции, где, в сущности, ничего до сих пор не изменилось. Групповой портрет с почитателями и воркующими голубями. Желание номер девять. А что же десять? – Безусловно, последний глоток воздуха. Вот так, в последний раз, полной грудью, когда фотограф уже щелкнул своей фотокамерой, и одновременно с ним щелкнул курок палача. Как у них все синхронно, впрочем, у профессионалов и не могло быть иначе!

      Весенний воздух пьянит и наполняет желанием жить.

      Последний глоток разрывает легкие, как вода, хлынувшая в горло пассажиру «Титаника».

      Пуля, сгустившись из неподвижного весеннего воздуха, остановилась на месте, раскачиваясь из стороны в сторону, большая и гладкая, похожая на желтую каплю меда, словно в замедленной киносъемке.

      Десять желаний, целых десять желаний, которые весят не меньше, чем вся прожитая до этого жизнь!

      Странно, почему ничего не кончается, и ты краем глаза видишь пулю, убившую вместо тебя белого неосторожного голубя, рискнувшего пролететь мимо твоей головы, а краем уха слышишь женские и детские крики, а также ропот обманувшейся в надеждах толпы? Толпы, которая заплатила, но не получила обещанного. Теперь они, очевидно, изведут в городе всех голубей, а когда какой-нибудь ребенок по ошибке помешает казни преступника, изведут следом за ними и всех местных детей. Для них наслаждение от казни превыше всего. Превыше морали, законов, и даже их собственной жизни. И не думай, что они оставят тебя в покое. Они подсушат порох, найдут нового палач, проверят прицел, и нажмут на курок еще один раз. Чтобы вновь промахнуться в самый последний момент.

                                                                                                                                                2007

 



   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики